Маленькие зарисовки одной маленькой влюблённости

Кровь падала на линолеум, оставляя после каждой капли кучу брызг. Алиса подумала, что стоило бы убрать подальше чехол с приводом, чтобы не заляпать. Она сидела на постели по-турецки. Слева, на подушке, лежал телефон, справа - исписанный листок бумаги. Филатова снова пробежалась по строчкам: “Не уверена, что ты когда-нибудь это прочитаешь… Не знаю, зачем вообще пишу… Ты когда-то сказал, что хотя бы тебе я говорила правду...” Да, он действительно так сказал, в тот самый день, когда она решила уйти из страйкбольной команды. Тогда был первый раз, когда Филатова задумалась над тем, что пора бы переставать общаться с Яром, чтобы не насиловать ему мозг, а себе нервы. Не получилось. Именно после той ночи в курилке не получилось. После его синяков под глазами, после слов о том, что он не хочет причинять боль нелюбимой, что понимает её и хочет помочь. Тогда она ему поверила. Кстати, заявление он всё же подписал. “Правда в том, что я всё ещё люблю тебя, что привязалась к тебе, твоей дурацкой кепке, к твоим прекрасным глазам и таким мягким после душа волосам…” Алиса не помнила, когда впервые сказала про себя, что любит этого холодного, но красивого и смелого человека. Помнила тот миг на профсоюзном семинаре, когда выключила мозг и призналась Кольцину в чувствах, и когда он обнял её и пообещал, что она никогда не заплачет по его вине. Надо же, не обманул, она действительно не плакала. Ни разу… “Что сильно извожусь, когда болеешь… Что загоняюсь… когда перестаёшь замечать” Загоны начались ещё в сентябре, когда Яр на две недели пропал из курилки, ничего не объясняя, и перестал замечать е в ВУЗе, а потом продолжились, после того, как он начал отдаляться от неё. А она даже ревновать не имела права, потому что девушкой его никогда не была. Алиса вспомнила, как задыхалась от тревожности доканывала себя бессонными ночами. Глупо это было, конечно. Очень глупо. “Что под часами уже больше одного шрама, а на плече появились ожоги от сигарет…” Про шрам под часами Яр узнал в ту же ночь, как нашёл на двери заявление об уходе из команды, потому что сказал, что может выплиться. Но раньше появились ожоги. Первый из них – в сентябре, когда Кольцин по-пьяни решил, что переспать с Алисой будет хорошей идеей. Тогда же они первый и единственный раз поцеловались. Второй — после того, как она ему призналась в чувствах, третий – когда она напилась в тот раз, когда Яр второй раз пришёл пьяным и всё снова чуть не закончилось в постели. Вот только теперь мозги у обоих работали чуть лучше, так что Кольцин свалил довольно быстро. Четвёртый, самый свежий, был сделан сегодня, когда она второй раз увидела его с бывшей их общего знакомого, сопоставила факты и пришла к не лучшим выводам. Филатова прикусила и без того искусанные губы и перевернула листок. Немного подташнивало и немела рука с глубоким продольным разрезом, но Алиса хотела перечитать всё ещё раз, перед тем, как всё закончится. “... господи, как же невыносимо больно. и я не скоро смогу чем-то эту боль забить…” Больно действительно было. И обидно. Обидно, что Яр отдалился, что, похоже, начал спать с другой. Обидно, что Лиса, столько для него сделавшая, похоже, была ему не нужна. Потянуло спать. Девушка легла на бок, выставив руку над полом, чтобы не заляпать одеяло. Кровь всё также текла из раны, забирая с собой частички жизни Филатовой. Глаза закрывались, но надобности в зрении не было, последние строчки Алиса знала наизусть: “Я не вижу других выходов из ситуации и своим присутствием, как и своими чувствами, тебе только мешаю… Прости, что доставила неудобства. И прощай.” Её выход, маленький складной нож, лежал где-то на кровати. Девушка слышала, как кто-то дёргает ручку двери, пытается её докричаться, но не реагировала. Дверь заперта, а о втором ключе, лежащем у Камиль, девочки вспомнят не скоро. Времени ей хватит. Кровь расползлась по полу красным осьминогом, но Алиса этого уже не видела. Она засыпала, зная, что Яр не напишет ей, не зайдёт, не остановит кровь, хотя в тайне ещё надеялась на это. Когда Камиль и Юля открыли дверь, скорую вызывать было поздно. *** В четыре утра Ярослав Кольцин, возвращаясь из комнаты своей девушки, увидел каталку с чёрным мешком, выезжающую из второго корпуса, медиков и полицейских. А ещё заплаканную Камиллу с каким-то клочком бумаги в руках. Она увидела парня, что-то сказала стоявшему рядом с ней человеку в форме, а потом подошла и молча протянула Кольцину исписанный лист. Яр быстро пробежался по первой строчке и узнал почерк. – Камилла, кто на каталке? – быстро спросил он. Девушка не ответила, только разрыдалась ещё сильнее. – Кто на каталке?!? – парень тряхнул её за плечи и кинулся к медикам. Меланхоличные санитары, которым явно было не привыкать к таким ситуациям, ответили: – Да девчонка какая-то, соседка той, плачущей. Вроде как з-за парня извелась вся, вот и решила… О родителях бы кто подумал… На её похороны он не пришёл.