Mad visions

Это было бы грубо — отказать в поцелуях. Грубо и невыполнимо, поэтому Чимин, забыв поприветствовать и улыбнуться, сразу прижимается губами ко рту, порывисто и настойчиво. — Соскучился? — звучит в кратком перерыве, чтобы заполнить пустоту. — Очень, — прикрывая глаза и видя мир размытым, Чимин, в общем-то, и не врёт. Обнимая, он неосознанно старается не вдыхать глубоко свежий, но горький запах парфюма. Слизывает терпкость табака с языка, смешивая со своей слюной, сладкой от ярко-оранжевых леденцов. — Хён, поехали? Ему хочется поскорее попасть домой и в постель, поставить мысленно галочку напротив последнего пункта, что необходимо сделать, и закончить сегодняшний день. В машине Чимин переключает радиостанцию — установленное правило «никаких грустных песен» всё ещё в силе, и прибавляет звук. «Talk» сменяется на «Mad visions», что бодрит и заглушает мысли. Он усмехается — из-за абсурдности происходящего, от настигающего его чувства дереализации, от диссонанса, разницы того, как оно бы всё во влажных мечтах, и какое есть — в реальности. Мужская рука с чётким рисунком вен, проступающих под бледной кожей, опускается на бедро. Чимин машинально перебирает цепочки браслетов на запястье, играет с ними, укалывается о шипы. Мимо, за окном — мелькают неоновые вывески магазинов, огни фонарей и мигающие светофоры. — Мы едем слишком быстро. Оказавшись в квартире, Чимин вспоминает, в каком виде её оставил, морщась из-за лёгкого беспорядка и того, что не успел заранее приготовить ужин. — Ты голоден? Закажем что-нибудь? Разделять домашние обязанности и просить о помощи — нечто слишком бытовое и неуместное. Готовить вместе, обжимаясь у плиты, раковины, стола, подносить лопатку ко рту, подставляя ладонь под подбородок — слишком романтично. — У тебя есть пиво? — Да, конечно, воз… Я достану. Собиравшийся было в ванную комнату, Чимин разворачивается, чтобы открыть холодильник и взять из дверцы пару бутылок тёмного. — Не суетись. — Ты почему-то никогда не ешь со мной, только пьёшь. Почему? — Чимин делает глоток, набирая полные щёки и вопросительно приподнимая брови. — Не ем на ночь. — Хён, серьёзно, если вдруг… — Я взрослый мальчик. Закатывание глаз настолько фирменное, как и «додумай сам», плюс «но без глупостей, которые ты докидываешь отсебятиной сверху», невысказанное, проезжается по нему скоростным поездом из недалёкого прошлого, в одно мгновение раскатывая в растерзанное месиво. — Примем душ вдвоём? Влажность, пар, и мало, мало кислорода — Чимин задыхается, откидывая голову назад на чужое плечо и ставит ногу на бортик ванной, облегчая доступ, чтобы пальцы проникали глубже и растягивать его было удобнее. К лопаткам притираются грудью, вставший член скользит по вылитой смазке — между ягодицами, не проникая, дразня. — Хё-ё-ён! При такой позе можно представить за спиной кого угодно, и для этого даже не придётся напрягаться, воскресив в сознании и дополняя тактильными ощущениями нынешних моментов. — О, боже, давай… Давай уже начнём? Пожалуйста… — Ты всё ещё узкий. — Всё нормально, этого хватит. Шлепок — едва не лишает равновесия, и Чимин, ойкнув, поспешно смывает остатки пены от геля и шампуня водой и тянется за полотенцем. Немножко всё-таки больно, и кожа, без нанесённых уходовых кремов кажется неимоверно сухой, особенно там, где трётся о простынь. Чимин облизывает губы, почти убаюканный размеренными, медленными толчками. — Я сейчас засну, хён. Попытка беречь задницу — милая забота, что-такое рюшечное с бантиками, помадами, помадками, тёплыми солнечными лучами. Оно не подходит к окружающей прохладе и почти абсолютной темноте, к острым коленям, локтям, скулам. К тому, как Чимин старательно прислушивается не к скрипу кровати, а к ощущениям в теле, стремясь, чтобы возбуждение затмило разум и остались лишь голые инстинкты. Двигаться, двигаться, двигаться в такт, просить сильнее и жёстче, меняя положение, подставляясь. Цель — забыться и выплеснуть накопившиеся эмоции стоном в подушку, пролить слёзы по приятному поводу, а не захлёбываясь в сожалениях. Чимин покорно позволяет себя сгибать и вертеть как угодно, с удивлением обнаруживая себя лежащим вдруг поперёк кровати с ногами на плечах хёна и до сих пор не кончившим — хён выходит почти полностью и резко засаживает до основания, повторяя это ещё раз, и ещё, и ещё. Смазка — смазывается, её не хватает, и жжение внизу — как лишнее доказательство что он всё ещё живой, почему-то и зачем-то. Чимин упирается ладонями о стену, чтобы не биться затылком, но, впрочем, если он и отключится сейчас, то тоже не против. Ему фантастически всё равно — находясь на грани оргазма, и фантастически пусто внутри, при том что он буквально — наполнен. …Хён доводит до финиша оральными ласками и пальцами, его тёмноволосая макушка со спутанными прядями волос, различимая между разведённых коленей, заставляет содрогнуться сильнее, чем умения гибкого языка. Чимин блаженно выдыхает, перенапряжённые мышцы левого бедра неконтролируемо дёргаются, не унимаясь, и хён впивается зубами, ставя засос. Тоненькие сосуды лопаются, повреждаясь, кровь заливает ткани, образуя гематому. — Всё хорошо? — Отлично. Потный, уставший, сонный — Чимин протягивает ослабевшие руки, чтобы обрисовать кончиками пальцев черты лица и — длинный шрам. — Почему ты почти никогда не обращаешься ко мне по имени? — Агуст. Не так-то просто произнести, хён. Через несколько дней Чимин не доносит дольку мандарина, зависая с приоткрытым ртом и пытаясь припомнить, а не ляпнул ли он по привычке другое имя?.. Агуст присылает несколько сообщений, объясняя, какие у него заботы, препятствующие следующей встрече. Раздражаясь, Чимин звонит, чтобы решить это быстро. — TMI, хён, не грузи меня лишней информацией. Ты знаешь моё расписание, знаешь, когда я свободен. Будет время — вписывайся, нет — значит нет. Сидящий рядом Тэхён неодобрительно качает головой. — С Юнги бы ты ни за что не позволил себе так разговаривать. — Он и не Юн..ги. — Но охуеть как похож. — Внешне. У меня, вроде как, теперь есть определённый типаж, с которым хочется… Переспать. — И только? — И всё.