Реагент

Антон коснулся руки Ромки, повинуясь тёплому предвкушению. И ничего. Абсолютно ничего. Мир остался всё таким же серым и бездушным. Сперва он почувствовал глубокую потерянность, разлившийся по венам холодом страх, но затем это поглотил диким пламенем гнев. Ну и что это? Почему ничего не изменилось? Там, в лесу, сейчас холодном и бесцветном, была лишь галлюцинация? Насмешка его отчаянного разума? Лимитированная акция судьбы? Почему? Почему?! Почему ничего не приобретает краски?! Ему вдруг яростно захотелось увидеть серые глаза Ромки с грубой извращённой насмешкой, да хоть рыжую шевелюру того жирдяя. К чёрту! Сошла бы даже его алая кровь! Антон неожиданно даже для себя вскочил и прижал гопника к шкафам в конце кабинета, около своей парты изгоя. Лицо того тут же выразило изумление и удивление, а затем и злобу, когда чужие тонкие и аккуратные пальцы по-хозяйски легли на его шею. В классе мгновенно воцарилась испуганная тишина. — Ты чего творишь, мудила? Совсем охерел? — сдавленно прошипел Ромка, вцепившись в его руку грубыми сильными пальцами. Но ему было плевать. Пусть хоть сломает. Пусть сделает уже наконец хоть что-то! Антон прильнул ближе, не ослабляя негаданно сильной хватки; губы сами собой скривились в усмешке. Хотелось почему-то рассмеяться ему прямо в лицо, сказать: «какое же ты разочарование, даже не можешь подарить мне несколько минут былого восторга». Вспомнилась их первая внеклассная встреча посреди леса. Тогда он себя чувствовал таким слабым, беззащитным, почти до безумия отчаянным, и это был такой контраст с нынешней ситуацией, что казалось, это лишь сон. Затем произошло это. Постепенно, параллельно тому, как лицо Пятифана понемногу становилось всё более тёмного оттенка от гнева, глаза его приобретали сначала слабый, а следом и более насыщенный серый цвет. Всё вокруг сначала непривычно размылось, как бледные акварельные краски водой, а затем начало стремительно приобретать свои цвета. Неизвестные, волнующие, странные. Скованное в неосознанном напряжении тело сразу накрыло волной спокойствия и облегчения. Ромка, между тем, совсем не растерялся и, воспользовавшись его мгновенной слабостью, поменял их позиции. Голова больно ударилась о дверцу шкафа, но Антон оставил это без внимания, только глядя в глаза задиры. Дерзкие, блестящие от ярости, унижения. В ушах стоял звон. Перед глазами слегка плыло, но картинка была хотя бы отдалённо чёткой и красочной. Ох, как же жаль, что он не знает других цветов, кроме чёрного, белого, серого и алого. Быть может, ещё и рыжий, конечно, как волосы того придурка, что сейчас наблюдает за происходящим с пассивным интересом, сомнением и напряжением. Пошатнулась уверенность в вожаке или в адекватности этого слабака-новичка? Горло засаднил смех. Пятифан приблизился к его лицу, как совсем недавно он сам, и едко, пропитывая каждое слово ядом, прорычал. — Не на того зуб наточил, сопляк. После уроков с тобой поговорим. Но когда он уже отстранялся, Антон вдруг схватил его за руку во внезапном порыве. Непредсказуемом и продиктованным исключительно эмоциями. Ромка замер, и он почувствовал, как окаменела в хватке чужая ладонь. Он тут же отшатнулся и отряхнул руки, словно тронул прокажённого, изо всех сил подавляя разочарование и глубокую горечь. Как тогда, в самый первый день. Проклятие, он ведь даже не успел насладиться моментом. Ну ничего, у него ещё будет время. Через несколько часов уж точно. Резко, контрастно, стоило Ромке сеть за свою парту, класс снова наполнил гул голосов. Все зашептались, задвигались, как волнующийся в предвкушении народ перед казнью. Он поймал взгляд Полины. Отчего-то обиженный и осторожный. Девушка, поджав губы в разочаровании, отвернулась, и её тут же окружила стайка девчонок, что-то бормочущих, глядящих на него так, словно уже похоронили. Вздохнув, парень потёр грудную клетку, на которую пришлась значительная часть ярости грозы класса, и сел на своё место. Теперь, когда мир снова стал бесцветным, была только усталость, лишь немного подпитываемая всё тем же безумным стремлением. В класс зашёл учитель, раздражённо и хмуро огляделся, после чего посмотрел прямо на него. Антон тоже поднял взгляд, но в ответ ничего не последовало. Мужчина пошёл к своему столу и уже через пару минут начался урок. Он слушал материал лишь вполуха. Тело сковала дрожь, руки тряслись, прямо как у его отца после алкоголя. Кожа стала липкой и мокрой, а голова закружилась. Былой адреналин прошёл, снова сменяясь невесомым страхом и тревогой. Мысли начали отдаляться всё глубже в дебри беспокойства. Что это вообще было? Почему сначала Ромкины силы реагента не сработали? Может, он не коснулся напрямую? Да нет, он же схватил его прямо за горло, чувствовал тёплую кожу пальцами, ощущал эту близость. В голове начало раз за разом с пугающей чёткостью прокручиваться всё произошедшее. Спустя только несколько долгих, мучительных и вязких в пространстве минут Антон пришёл к единственному возможному и логичному выводу: есть условия. Есть нечто, что работает, как спусковой рычаг. И без этого, вероятно, никак. Но что это именно? Гнев?