Звёзды и шрамы

Родители Чимина, конечно, были расстроены, что спортивная карьера сына так резко подошла к концу. Они знали, как много это для него значило. Да и сами они на протяжение всех этих лет вкладывали в неё деньги, оплачивая школу атлетики, форму, специализированную обувь и дополнительные тренировки. Однако, на протяжении почти полугода после травмы Чимина, родители переживали о другом и решали куда как более серьёзные проблемы. Сначала они беспокоились за жизнь сына, а потом за его здоровье. Счета врачей и реабилитологов требовали от них дополнительного заработка, и они кинули все силы на это. Для них было главное, что Чимин выжил и что он не остался инвалидом. Остальное ушло на второй, а то и третий план. И Чимин это понимал и ничего от них не требовал, в конце концов, все эти годы они поддерживали его страсть к спорту и не их вина, что теперь получилось так. Они не обязаны скорбеть вместе с ним над его неудавшейся карьерой чемпиона мира. Что Чимин будет делать дальше, было также неясно. На скором семейном совете отец сказал: — Высшее тебе, конечно, не светит, сын. Не те баллы, увы. На бюджет тебе не попасть, а платное обучение мы не потянем. Возможно, стоит рассмотреть профессиональные колледжи или какие-то курсы. Специальность можно получить и там. Мама закивала головой, соглашаясь. — Сейчас мы хотим отправить тебя на лето к дяде Сехуну, — продолжил отец, — В Пусане море, и вообще тебе там в детстве нравилось. Отдохни, приди в себя, подумай, чем хочешь заниматься дальше. А в августе вернёшься и подумаем ещё раз о твоём будущем. Чимин согласился. Не потому что ему так уж хотелось в Пусан. У него просто не было никаких других вариантов. А поэтому, почему бы и нет? К дяде, так к дяде. Дядя Сехун был младшим братом отца. Ему было не больше тридцати, он был высоким мужчиной приятной наружности. А ещё он был крайне немногословен, что Чимина вполне устраивало. Утром дядя уходил на работу, и Чимин весь день был предоставлен самому себе, бродя по городу в наушниках с музыкой. Вечером они с дядей ужинали вместе, перекидываясь парой фраз. После чего Чимин снова уходил гулять, а дядя надевал массивные наушники и садился играть в стрелялки. Дядя Сехун совсем ничего от Чимина не требовал и, казалось, ему особо нет дела до подростка. Он спрашивал у Чимина: «Как дела?», но оба они знали, что это чистая формальность. Какие могут быть дела у полностью свободного парня? Кого-то другого, возможно, бы и обидело равнодушие дяди, но Чимину было всё равно. Он не хотел расспросов, сочувствия или докапывания до того, что у него на душе. Чимин вставал утром, завтракал, делал что-то по дому, — выносил мусор, немного убирался, иногда покупал продукты по просьбе дяди, который оставлял ему деньги и список на столе. А потом парень просто гулял по городу. Это были созерцательные прогулки без какой-либо оценки происходящего. Наблюдение ради наблюдения. Чимин смотрел на дома, здания, на прохожих, на кошек и собак, на деревья и цветы, и, конечно, на море. Иногда он мысленно отмечал:«Красиво» или «Мне не нравится здесь». И на этом всё. Город Чимин знал плохо, в последний раз он был здесь с родителями, лет шесть назад, и теперь многое открывал для себя впервые. Это была простая жизнь. И в ней была своя прелесть. Чимин выходил из дома и начинал прогулку. Он шёл, шёл и шёл. Если уставал, садился и отдыхал. Если хотел пить, покупал бутылку воды или газировку. Если хотел есть, заходил в круглосуточный, покупал коробочку лапши и, пользуясь местным кипятком, заваривал её и съедал тут же. Вечером Чимин, как правило, шёл к морю. До него было совсем недалеко от дома дяди, и здесь паренёк обычно встречал закат. Когда совсем темнело, он также пешком шёл домой. Автобусом и другим транспортом Чимин почти никогда не пользовался. Зачем, если у него есть ноги и ему нравится ходить пешком? Где-то глубоко в душе притаилась глухая тоска по неудавшейся карьере спортсмена, по будущему, что было растоптано одним несчастным случаем. Чимин всё ещё скучал по бегу. Как-то он попробовал бежать. Не просто бежать, а бежать, что есть сил, как он бегал на тренировках и соревнованиях. Но, во-первых, он сразу почувствовал, что бежит намного медленнее, хотя и выжимал свой максимум, а, во вторых, сразу после у него заболела спина и колено. Он вспомнил слова врача, который сказал, что любое физическое перенапряжение будет давать о себе знать и, если он не хочет вернуться на больничную койку, то ему не стоит так делать. Чимин не хотел. А потому больше он не бегал. Он только ходил. Много, но в умеренном темпе и сразу же садился отдыхать и разминать ногу и спину, если чувствовал какой-то дискомфорт. Чимин не пытался с кем-то знакомиться или заводить друзей. У него просто не было такой потребности. Ему было хорошо и одному. Когда он подолгу сидел на берегу, к нему обращались. То какой-то бродяга просил денег, — Чимин дал ему немного; то заблудившаяся пара пожилых туристов спрашивала дорогу до площади, — он показал. Как-то рядом с ним на песок сели две девчонки лет 15-16. Одна заговорила с ним, спросила, что он слушает. Вторая прыснула от смеха. Чимин ответил. — О, а мы такое не слушаем, — отреагировала первая, — Мы слушаем японскую поп-музыку. J-pop, знаешь? Чимин отрицательно покачал головой. Девчонка вытащила телефон, обклеенный розовыми наклейками с аниме персонажами и включила для него какую-то простенькую песенку. У певицы был слишком тоненький голосок, и Чимину не понравилось. Но ему не хотелось обижать девчонку, и он сказал: — Прикольно. Вторая девушка снова хихикнула. Посидев немного, девчонки ушли. Лишь потом Чимин догадался, — они хотели познакомиться. На это своё открытие он лишь пожал плечами и побрёл в сторону дома дяди. В тот день всё было, как всегда. Чимин встал, позавтракал тем, что оставил дядя, помыл посуду и выбросил мусор. Потом он сходил в магазин за рисом и яйцами, а после этого пошёл гулять. К вечеру Чимин вернулся, они с дядей поужинали. Тот сел за игру, а Чимин отправился на берег. Уже стояла вторая половина июля, было довольно жарко, но к вечеру обычно холодало. От воды, как правило, было прохладно, и Чимин захватил с собой жёлтую толстовку с двумя чёрными буквами на груди. C и A. Что они значили, Чимин понятия не имел. Ему просто нравился этот цвет, одуванчиково-жёлтый. Толстовка немного выцвела, но парень не спешил с ней расставаться. На берегу было тихо. Чимин и так всегда выбирал самые пустынные отрезки береговой линии, но, так или иначе, порой кто-то также оказывался на берегу. Но не сегодня. Сегодня Чимин был один. Он просто сидел, слушал музыку и смотрел на воду. Практически ни о чём не думал, просто наблюдал за волнами, на море было неспокойно. Наверное, скоро должен был пойти дождь. Вдруг неподалёку показалась фигура довольно высокого и худощавого парня примерно его возраста или чуть старше. Судя по тому, что тот нетвёрдо стоял на ногах, Чимин сделал вывод, что тот не трезв. Чимин пьяных не боялся, тем более, этот парень был один. Поэтому Пак и с места не сдвинулся. Парень подошёл к нему и не слишком грациозно плюхнулся рядом на песок. Пару мгновений он молчал, а Чимин гадал, будет ли он просить у него денег или просто приставать с разговорами. *** После предательства Сын Уна Хосок никак не может прийти в себя. Он всё ещё выпивает, чтобы заглушить боль, но это помогает ненадолго. Иногда проснувшись утром, Чону кажется, что лучше бы он вообще не просыпался. Слишком уж тяжело всё ещё чувствовать это, — тоску по бывшему и боль, бесконечную, острую боль. Его грудную клетку будто бы разрывает, а иногда там так печёт, будто кто-то приложил к ней раскалённый железный прут. Голова от выпивки у Хосока часто словно чугунная по утрам. Ему не нравится это состояние, но что поделать, — за всё приходится расплачиваться. Даже стихи больше не пишутся. Всё, что Чон может, это писать в дневнике. И каждый раз это одно и то же. Он пишет о том, как ему плохо, и он не может ничего с этим поделать. Закрыв сессию, Хосок решает поехать в родной Пусан. Вряд ли это что-то изменит, но вдруг? Смена обстановки, родные стены, родители и семья. Но к лучшему ничего не меняется. Куда бы ты ни ехал, ты берёшь себя с собой. Себя со своей головой, пухнущей от мыслей, и своим разбитым сердцем, которое ноет и болит. И снова Хосок ищет избавление в алкоголе. Днём он шатается по городу, иногда подрабатывает у дяди в лапшичной, а потом спускает все эти деньги на соджу и дешёвое пиво. Родители его не понимают. «Возьми себя в руки!», «Займись чем-нибудь!», «Уберись, наконец!» Словно по мановению волшебной палочки уборка или какое-то занятие уберут эту боль, что сжирает его и разъедает, кажется, все внутренности. И что, они думают, что Хосок не взял бы себя в руки, если бы мог?! В то же время Чон как-то пробует полоснуть себя ножом по руке. Нет, он не хочет перерезать себе вены, для этого он трусоват. Но он слышал, что физическая боль, хоть и ненадолго, но может перекрыть душевную. Срабатывает. Пока рана щиплет и истекает кровью, Хосок забывает о Сын Уне и боли, связанной с расставанием. Он занят тем, что ищет, чем бы ему обработать и перевязать рану. На полчаса или час становится лучше. Если лучше это ощущать боль каждый раз, случайно задев порез, перевязанный тонким слоем марли. В тот вечер Хосок снова пьёт в одиночестве. Он выпивает не так уж много, но пьянеет. Чон сам не знает, что его гонит из дома и куда несут его ноги. Как всё-таки становится пофиг человеку на себя, когда ему так плохо. Словно внутри включается программа по самоуничтожению. Напрямую себя жизни лишить страшно, а так вот, рискуя ею, уже не так. Чудом не попав под машину на шоссе, Хосок оказывается на берегу моря. Это место ему знакомо, но на пьяную голову всё кажется каким-то мутным и нечётким. На берегу сидит какой-то паренёк, и Хосок, сам не зная зачем, бредёт к нему и плюхается рядом. Чимин бросает один взгляд украдкой на сидящего рядом. Тот не производит впечатление какого-то забулдыги. На вид парню лет 20, не больше. Одет чисто, только светлые брюки сильно помялись. Чёрная футболка, кеды, на запястье повязка из бинта. От него вопреки ожиданиям пахнет не перегаром, а каким-то фруктовым шампунем или гелем для душа, а, может, это кондиционер для белья. Внезапно парень начинает говорить. Для пьяного у него довольно связная речь. Он рассказывает о каком-то Сын Уне, как потом понимает Чимин, своём бывшем. О том, как они были счастливы вместе и как он, этот парень, парил над землёй каждый раз, когда видел Сын Уна. И как потом Сын Ун разбил его сердце. В процессе монолога незнакомец начинает плакать. Он плачет не навзрыд и не подвывая, а тихо, горестно, всё чаще хлюпая носом и вытирая его своей тыльной стороной ладони. Чимину становится жаль пьяного, — его горе выглядит таким искренним и неподдельным. Возможно, раньше Чимин бы удивился, что кто-то может так скорбеть из-за расставания. В конце концов, никто ведь не умер. Но, слушая этого парня, чьё имя он даже не знает, Чимин начинает думать, что Сын Ун обошёлся с ним слишком сурово. Растоптал и выкинул. Чимин даже находит некоторую похожесть в их судьбах. Только его жизнь остановилась из-за травмы, а у незнакомца из-за разбитого сердца. Чимин и хочет сказать какие-то слова в утешение, но просто не знает, какие. Парень же будто бы от него этого и не ждёт. Выговорившись, он просто сидит и смотрит на море, пытаясь сфокусировать взгляд. А потом он переводит его на Чимина и смотрит также пристально, хоть явно и испытывает проблемы с концентрацией внимания. Дальше происходит что-то совсем неожиданное. Незнакомец довольно резво для своего состояния кидаётся к нему, осёдлывает его бедра и впивается в его губы своими. Чимин ничего не предпринимает, — сначала от шока, а потом от того, что ему неожиданно начинает нравиться этот поцелуй. Чимин отвечает, они оба слишком увлекаются, шарят руками по телам друг друга, постанывают в поцелуй. И вот Чимин уже лежит на песке, а тот парень сверху. Они продолжают целоваться. Бездумно, сумасшедше, жадно. Они молчат, лишь слышны их стоны и участившиеся дыхание. Также неожиданно поцелуй заканчивается. Незнакомец отстраняется, слезает с него и перекатывается, укладывается на песок. Чимин продолжает лежать, и незнакомец также лежит рядом. Проходит немного времени, и Чимин думает, что, наверное, надо хотя бы спросить имя и сказать тому парню своё. Он поворачивает голову и видит, что незнакомец уснул. Пак пробует будить его. Сначала тихо зовёт: «Эй!» Потом громче. Ноль толку. Затем Чимин пытается растолкать парня, но тот не просыпается. Чимин озадачен. Уже стемнело, и ему пора идти домой. Но не может же он оставить этого парня здесь! Тот замерзнёт, да и мало ли что может случиться. И всё же не тащить же ему незнакомого человека к дяде? Даже если Пак сможет дотащить пьяного до такси и добраться до дома, то что он скажет дяде Сехуну? Чимин находит лишь один способ. Он достаёт телефон, звонит в полицию, называя точное место, а затем накрывает парня своей толстовкой и уходит.