Закрытый пансион Шэйди Хилл

Чжан Хао с полным безразличием осматривает директорский кабинет, который уже выучил, как свои пять пальцев. Наверное, он с абсолютной точностью может сказать, что и где здесь лежит, и что изменилось с его последнего визита: всё та же потрëпанная софа, обрамлëнные грамоты с достижениями школы, тонкий слой пыли на книжных полках и уже практически въевшийся в стены запах табака. На столе кружка с давно остывшим кофе среди кипы наверняка очень важных бумажек, а прямо напротив – довольно просторное, но замызганное окно, через которое каждый раз хочется совершить побег... Хао нетерпеливо стучит подошвой поношенного ботинка о скрипучий паркет, тем самым демонстрируя своё нежелание здесь находиться. Душно, ещё и воняет. – Ученик Чжан, не прошло и двух недель с начала учебного семестра, а мне приходится вызывать Вас уже в пятый раз! – обогнув захламленный стол, директор Мун садится на своё место, протирая вспотевший лоб носовым платком. "В шестой", – мысленно поправляет Хао, но вместо словесного ответа лишь беспечно пузырит мятную жвачку, надеясь, что терпение старого ублюдка лопнет точно так же, как и она. – Бессовестный! – с отвращением покосившись на подростка, мужчина принимается что-то остервенело чиркать на бумаге. – Ты зачем сломал нос своему однокласснику? Чжан рассматривает собственные ногти с давно облезшим лаком и на секунду задумывается. Есть ли смысл рассказывать уважаемому директору о том, что за последние два года он сменил уже восемь школ не потому что на заднице не сиделось, а потому что у него не было другого выхода? Ведь где бы он не оказывался, рано или поздно становился изгоем, потому что никто не хотел иметь дело с сыном шлюхи и наркоманки, который, по их мнению, обязательно пойдёт по стопам матери. Не то чтобы Хао сам не был в курсе собственного происхождения, просто он терпеть не мог, когда из него пытались сделать главную грушу для битья в столь прогнившем лживом обществе, когда буквально у каждого в шкафу хранятся свои скелеты. Однако, в какую бы сложную ситуацию не загнала его жизнь, за себя постоять он умел (спасибо матери за то, что научила хотя бы этому). Нельзя проявлять слабость, иначе тебя очень быстро смешают с грязью. Гордость всегда для Чжана в приоритете, пусть это и единственное, что у него есть. Сучëныш Ли получил по заслугам. Всю последнюю неделю он то и делал, что провоцировал Хао, сыпая оскорблениями и ругательствами, а сегодня и вовсе довёл до точки кипения. Спасибо пусть скажет, что отделался простым переломом носа, а не позвоночника. Из подобных ситуаций Хао давно извлëк один урок – взрослые никогда не примут его сторону, ведь легче обвинить его, "сына шлюхи и наркоманки", чем, к примеру, того же выродка Ли из состоятельной семьи. Когда Чжан был помладше, он верил в человеческое сочувствие и сострадание, но чем старше становился, тем сильнее укреплялся в мысли – эти эмоции попросту себя изжили в нынешнее время. – От скуки. – наконец просто отвечает он заждавшемуся директору. – От скуки?! – Хао всегда забавляло то, как быстро закипал этот слабый старик. Аж покраснел весь, кажись, давление подскочило. – Ты хоть понимаешь, сколько раз я шёл тебе на уступки? Я уже закрыл глаза на твои пропуски и внешний вид... – в противовес осуждению в голосе, маленькие заплывшиеся глаза старого хрена похотливо скользят по всей фигуре Чжана, что последний чувствует буквально кожей. Ещё один правильный взрослый. – Но ты и этого не понял! Наступает ещё одна томительная пауза, и Хао может поклясться, что слышит, как работают шестерёнки в крошечном мозгу директора Муна перед вынесением окончательного вердикта: – Ты исключён! Наконец-то. Чжан, сморщив нос, демонстративно вытирает со своей куртки каплю слюны, брызнувшую из чужого мерзкого рта и, подхватив с пола рюкзак, резво подскакивает на ноги. – Ты ещё пожалеешь о своём хамском поведении! – кричит вслед Мун, но Хао уже всё равно. На прощание он, не оборачиваясь, лишь поднимает в воздух средний палец, что заставляет директора захлебнуться в новой порции возмущений и ругани, и покидает душное прокуренное помещение, громко хлопнув дверью. Снаружи его встречает три пары гневных глаз, а в спину прилетает ненавистное "монстр" от матери, зажимающей сыну нос окровавленным платком. Чжан прекрасно знает, каким выглядит в глазах окружающих. Грязный. Жестокий. Беспечный. Никчëмный. И в чём-то они даже правы.