Закрытый пансион Шэйди Хилл

Тихое, почти беззвучное гудение стоит в стерильном воздухе медпункта. Белые стены, белые шторы, белые тумбочки – всё здесь дышит холодным, отстранённым порядком, так непохожим на вычурную готику пансиона или насыщенную запахами столовую. Свет льётся из-под плафонов мягким, рассеянным потоком, не отбрасывая резких теней. Тэрэ не умолкает ни на секунду. Он меряет шагами узкое пространство между кушеткой, на которой сидит Хао, и дверью, его ботинки стучат по кафельному полу. Каждое его слово – как удар молотка по наковальне, отчеканенное яростью. – Этот самодовольный ублюдок! – шипит он, сжимая кулаки так, что костяшки белеют. – Что он вообще о себе возомнил? Корону на макушке носит? Принц Шэйди Хилл, боже упаси! Гад, который травит всех, кто слабее. И этот дешёвый трюк с кислотой! Я всё видел, Хао, ты понимаешь? Всё! Он лил воду в кислоту, хотя прекрасно знал, что так нельзя. Он всё подстроил, чтобы тебя обвинить! Я бы ему эту кислоту в его наглую морду плеснул, чтобы... Хао молчит. Он сидит на краю жёсткой кушетки, сгорбившись, и смотрит на свою руку. Краснота расползается по коже зловещим пятном, пульсируя ровно, в такт ударам его собственного, слишком громкого сердца. Боль – острая, жгучая – уже стала частью него, но она меркнет по сравнению с тем, что творится внутри. В голове крутится одна и та же мысль, навязчивая, как заевшая пластинка: "Почему?" Откуда в Ханбине столько злобы? Такая ненависть – холодная, расчётливая, изощрённая – не рождается на пустом месте. Она должна чем-то питаться, чем-то чёрным и гнилым, что сидит глубоко внутри. Что он сделал Ханбину? Ничего. Он просто существует. Он – напоминание о том, что не все рождаются в шелках и не все умеют улыбаться так фальшиво-слащаво. По мнению Ханбина, он – грязь, и его нужно стереть, уничтожить, чтобы не портил картину. Но разве этого достаточно для такой лютой, такой продуманной жестокости? – И что это было в библиотеке, а? – внезапно обрывает свою тираду Тэрэ, останавливаясь прямо перед ним. Его глаза сейчас горят серьёзностью и праведным гневом. – Да-да, я всё видел. Как на него чуть книги не попадали. А потом ты его... ты его спасаешь. Успокаиваешь. С ним творилось что-то не то, он был белый, как полотно, дрожал. Зачем ты это сделал? После всего, что он тебе устроил с первого дня? Зачем? Хао открывает рот. Слова застревают в горле, тяжёлым, беззвучным комом. Как объяснить то, чего сам не понимаешь? Инстинктивный порыв? Глупая, наивная надежда, что даже в дьяволе может тлеть искра человеческого? Или просто... он увидел в тот момент не монстра, а испуганного, задыхающегося парня, и его собственное тело среагировало раньше, чем проснулась ненависть? Он не успевает ответить. Дверь открывается с тихим щелчком. Входит медсестра. Высокая женщина лет сорока с серьёзным и невозмутимым лицом, на котором годы и тысячи подобных случаев оставили свой отпечаток – лёгкие морщинки у глаз, твёрдую линию губ. Волосы её идеально собраны в тугой пучок. Она подходит ближе, поправляя на плечах свой белоснежный халат. – Ким Тэрэ, – произносит она ровным, не терпящим возражений голосом. – Подожди, пожалуйста, в коридоре. Тэрэ замирает на месте, его ярость на мгновение сменяется растерянностью, но он лишь сжимает губы, кивает и, бросив на Хао последний многозначительный взгляд, выходит. Дверь закрывается, и тишина медпункта становится абсолютной, давящей. – Новенький, а уже несчастный случай... – женщина качает головой, приготавливая всё необходимое. – Давай посмотрим. – говорит она, её движения выверены и экономичны. Она подкатывает к кушетке небольшой столик с инструментами, берёт его руку – нежно, но уверенно. Её пальцы прохладны и сухи на его воспалённой коже. Хао молча наблюдает за тем, как она обрабатывает ожог. Сначала – длительная, почти бесконечная промывка прохладной проточной водой, смывающая остатки едкого вещества. Потом – аккуратное промокание стерильной салфеткой. Каждое прикосновение отзывается резкой, пронзительной болью, но он стискивает зубы, не издавая ни звука. Его взгляд блуждает по комнате, цепляясь за детали: за отблеск света на хромированной ручке шкафа, за идеально свёрнутый бинт в стеклянной банке, за тень от оконной рамы на полу. А перед глазами снова Ханбин. Его идеальное, бесстрастное лицо. Его холодные глаза, в которых на мгновение мелькнуло то самое торжество. И пиджак. Тот самый пиджак. Ткань, которая ещё утром хранила тепло руки Джиуна, его тихое, счастливое одобрение. Теперь она лежит где-то в химической лаборатории, прожжённая, испорченная, шипящая последними каплями кислоты. Символ его нового начала, его крошечной, зыбкой надежды – уничтожен. Осквернён. Превращён в грязную тряпку. И это больнее, чем жжение на руке. Это ощущение потери чего-то чистого, чего-то ценного, что ему подарили и что он не сумел уберечь. Медсестра накладывает на ожог специальную гелевую салфетку, приятно охлаждающую кожу, и начинает бинтовать руку – туго, профессионально, фиксируя повязку. Её лицо не выражает ничего, кроме сосредоточенности на работе. Для неё он просто ещё один, как она сказала ранее, несчастный случай, ещё одна запись в журнале. И каждый аккуратный виток бинта вокруг его руки ощущается как утверждение: это не игра. Это война, которую ему объявили, даже не спросив, хочет ли он в ней участвовать. И его первая, ничтожная крепость – тот самый пиджак – уже пала. Медсестра делает последний оборот бинта и закрепляет его аккуратным узлом. – Готово, – говорит она, отступая на шаг. – Ожог второй степени. Ближайшие дни – никаких нагрузок, повязку не мочить. Боль будет усиливаться к вечеру, но это нормально. Хао кивает. Он смотрит на свою руку – теперь скрытую под плотной белой повязкой, будто чужую. Словно всё произошедшее можно спрятать под бинтами и сделать вид, что этого не было. В этот момент дверь снова открывается. Хао слышит шаги ещё до того, как поднимает голову. Учитель Ли входит первым. Его обычная лёгкость исчезла без следа – теперь же движения его чёткие, взгляд собранный, почти холодный. Мужчина окидывает комнату быстрым, профессиональным взглядом, сразу замечая повязку, положение Хао, пустое пространство, где совсем недавно бушевал Тэрэ. Следом за ним входит Джиун. И мир будто слегка смещается. Он останавливается у порога всего на долю секунды. Этого достаточно, чтобы осмотреться, понять, оценить. А потом его взгляд находит Хао. Взгляд такой, как если бы накинули тёплое одеяло после долгого холода. Чжан чувствует это почти физически. Джиун неспешно подходит ближе. Он не нарушает дистанцию, не бросается отчаянно к кушетке. Его лицо спокойное, собранное – таким он бывает перед учениками. Но глаза... они выдают всё. В них тревога, которую невозможно подделать. – Как он, мисс Кан? – спрашивает учитель Ли, обращаясь к медсестре. – Ожог второй степени, – повторяет она. – Обработала, повязку наложила. Обошлось без осложнений. Минхо кивает, принимая информацию, как факт. Потом переводит взгляд на притихшего Хао: – Ты молодец, что не стал геройствовать дальше, – говорит он ровно. – Всё могло закончиться хуже. Чжан не знает, что ответить, поэтому просто молча соглашается. Дальше учитель Ли спрашивает у медсестры какие лекарства Хао нужно принимать, какие мази наносить на рану, и полностью фокусирует своё внимание на назначении. Джиун тем временем подходит ближе. Теперь он стоит рядом с кушеткой, чуть сбоку, так, чтобы не нависать. Его обеспокоенный взгляд снова задерживается на повязке – дольше, чем это нужно просто для осмотра. – Больно? – спрашивает он тихо. Хао пожимает плечами, стараясь выглядеть как можно более непринуждённо. – Терпимо. Джиун замечает это, но не спорит. Не уличает его во лжи. Только слегка пожимает губы и произносит мягко: – Ты хорошо держишься. Хао вдруг чувствует, как внутри что-то дрожит. Ком в груди становится плотнее. Он снова смотрит на свою руку – и мысли о пиджаке возвращаются с удвоенной силой. Ему стыдно. Стыдно не за боль. Не за ожог. А за то, что не сумел сохранить то, что ему доверили. Он сжимает пальцы на здоровой руке в кулак, будто это сможет удержать слова внутри. Но они всё равно вырываются: – Прости... Джиун чуть наклоняется, удивлённо глядя на Чжана: – За что? Хао опускает голову, как провинившийся щенок. – За форму... – сдавленно проговаривает он. – За пиджак. Я... я его испортил. Он не поднимает глаз, боясь встретится с чужим понимающим взглядом. Смотрит куда-то в пол, туда, где ровный кафель не хранит ни следов кислоты, ни воспоминаний. – Ты ведь дал мне возможность учиться, – продолжает он глухо. Чувство вины сдавливает горло тугими тисками. – Ты... верил в меня. А я даже не смог этого уберечь. Я... подвёл тебя, хён. Последнее он практически выдыхает настолько тихо, что сам себя еле слышит. Но Джиун всё прекрасно услышал – теперь он смотри прямо и открыто. – Хао, – зовёт он тихо, и Чжан невольно переводит на старшего взор, наконец отрываясь от созерцания идеально чистого пола. – Ты не подвёл меня. Ты сделал выбор – спасти человека. Это говорит о тебе гораздо больше, чем идеально целая форма. – Хао молчит, кусая щеку изнутри. – Самое важное, что ты сейчас здесь. Живой. И в порядке. Джиун не касается ни плеча, ни руки. Но его присутствие ощущается сильнее любого прикосновения. Хао чувствует, как напряжение внутри него медленно, неохотно начинает ослабевать. Стыд никуда не исчезает сразу, но рядом с ним появляется что-то другое – тёплое, поддерживающее, почти разрешающее. Он кивает. Один раз. Медленно. Учитель Ли всё ещё переговаривает с медсестрой. Со стороны коридора доносятся чьи-то шаги, и Хао невольно напрягается. Через секунду в кабинете снова появляется Тэрэ, теперь уже со взволнованным Гонуком. Младший тут же подлетает к нему, начиная расспрашивать о его самочувствии. Хао слабо улыбается, говоря, что с ним в порядке. Джиун аккуратно отходит, оставляя их. – Хао-хён! Это же серьёзно! – всё не унимается Пак, рассматривая повязку на его руке так, словно видит рану сквозь неё. – Нормально всё, правда. – автоматически повторяет Хао. Для него всё ещё странен тот факт, что за него вообще переживают. Тэрэ стоит чуть в стороне и молчит, что является полной противоположностью его поведения ранее – никаких криков, истерик, матерных слов в адрес Ханбина. Но именно сейчас его молчание ощущается тревожнее. Ким не смотрит на него – его взгляд прикован к взрослым. Закончив разговор с медсестрой, Минхо благодарит её коротким кивком. Потом отходит к окну, жестом подзывая к себе Джиуна. Они становятся достаточно далеко, чтобы не мешать, и довольно близко, чтобы оставаться в поле зрения и слышимости. Хоть голос Минхо и понижается. – Это нельзя так оставлять, – говорит он жёстко. – Нам нужно это зафиксировать. Я должен сообщить администрации об этом инциденте, – Джиун молчит, но в спокойствии на его лице чувствуется сталь. – Нам нужно допросить Ханбина и других ребят. Потому что это не просто нарушение дисциплины, а угроза безопасности. Боковым зрением Хао замечает, как Тэрэ дёргается, словно собираясь шагнуть вперёд. Его пальцы разжимаются, а потом снова сжимаются в кулак. Он явно хочет что-то сказать. Влезть. Подтвердить каждое слово учителя Ли. Добавить своё – твёрдое, горячее, безапелляционное. Однако, он остаётся на месте. Не из страха, а из уважения. Хао чувствует это кожей. Это напряжение, эту правильность, эту ясность позиции. Для Тэрэ мир сейчас чёрно-белый, и в этом есть своя простая, успокаивающая логика. Он хочет, чтобы справедливость восторжествовала. Но чего хочет Хао? Этот вопрос всплывает внезапно, без предупреждения. Хочет ли он, чтобы Ханбина наказали? Хао не знает. Ответ не рождается сразу. Не вспыхивает в голове яркой вспышкой, не оформляется в чёткую мысль. Внутри только мутное чувство замешательства. Хао вновь вспоминает Ханбина в библиотеке. Не самонадеянного, не расчётливого, не холодного – а рассеянного, слабого, потерянного. Сон словно на мгновение выпал из реальности, будто что-то внутри него дало сбой. Взгляд его был расфокусированным, пальцы дрожали, а дыхание было слишком резким. Хао не оправдывает его, и сам прекрасно это осознаёт. Однако, мысль о том, что Ханбин пакостит просто потому что он злой, кажется чересчур лёгкой. Удобной. Можно сказать, неправдоподобной. У зла должен быть источник. Что-то, что его питает. Давит, ломает, толкает к краю. И именно это не даёт покоя больше всего. Хао чувствует, как в сознании сталкиваются два сильных желания: – чтобы всё было по правилам; – и чтобы никто не рухнул окончательно. Но прямо сейчас он не готов выбирать. Не готов что-либо говорить. Становится ни обвинителем, ни защитником. Поэтому молчит. И именно в этот момент он поднимает взгляд – Джиун смотрит прямо на него. Не в упор, а украдкой, словно проверяя, всё ли с ним в порядке. Их взгляды сцепляются всего на долю секунды, но Хао знает: Джиун заметил его реакцию. Точнее, полное её отсутствие. Чжан продолжает молчать. Он не мотает головой, не кивает. Просто смотрит с безмолвной просьбой не о защите и об отмене наказания. А о времени и возможности разобраться. Джиун едва заметно выдыхает. Его лицо остаётся спокойным, почти непроницаемым, но что-то в глазах меняется – будто он делает мысленную пометку, ставит невидимую закладку. Этот разговор ещё не окончен. Минхо тем временем продолжает: – Я возьму это на себя, – говорит он с абсолютной уверенностью. – Сегодня же. Тэрэ облегчённо выдыхает, будто получил подтверждение тому, во что свято верил. Гонук тоже отчаянно кивает, что-то причитая себе под нос. А Хао опускает взгляд на свою перевязанную руку. Белая повязка кажется слишком чистой. Слишком аккуратной. Своей безупречностью она словно пытается убедить его, что всё позади.