Закрытый пансион Шэйди Хилл

После обеда Гонук отделяется от них у поворота, бодро перекидывает рюкзак через плечо и, попрощавшись коротким кивком, исчезает в потоке старшеклассников. Хао и Тэрэ направляются в другую сторону – к классу химии. В коридоре пахнет тёплым деревом, воском и книгами. Здание пансиона затихает после гулкой столовой, впитывая в себя шорохи шагов и глухие голоса за дверями. Чжан идёт чуть впереди, задумчивый. – Чёрт, – вдруг шепчет Ким и останавливается, схватившись за живот. – Фрикадельки решили устроить революцию. Подожди меня, ладно? – Только не теряйся в канализации. – бормочет Хао и, получив хмык в качестве ответа, остаётся в пустом коридоре, прислоняясь к прохладной стене. Он снова вспоминает лицо того парня – потупленный взгляд, сжатые пальцы, сломленная осанка. Это лицо не желает покидать сознание. Даже сейчас, когда в животе тепло и сыто от обеда, а впереди вроде как обычный день. Вид паренька был такой, будто у него на плечах лежал груз, непосильный даже взрослому. Эта картина сидит в сознании занозой, не давая покоя. Хао вздрагивает, когда рядом возникает знакомая фигура. Учитель Ким идёт неторопливо, но шаги его чёткие и уверенные. На нём всё сидит идеально – костюм, галстук, очки чуть блестят в свете ламп. И всё же главное – это взгляд. В глазах Джиуна сейчас играет какой-то особенный блеск, тот самый, что у людей, которые умеют замечать чужую боль и в то же время радоваться чужому счастью. – Здравствуй, Хао, – произносит он мягко, и в голосе слышится тёплая улыбка. – Ты идёшь в форме так уверенно, будто родился в ней. Слова падают в сердце неожиданно тяжело. Хао чувствует, как щёки мгновенно наливаются жаром. Он отводит глаза в сторону, опуская взгляд на начищенный пол, и пальцы на мгновение беспомощно сжимаются в кулак. Он никогда не знал, что простая похвала может смутить сильнее, чем упрёк. Джиун останавливается рядом. Его рука привычным, почти отеческим жестом касается его плеча. Мужчина аккуратно поправляет пиджак, выравнивая ткань, словно это важно не меньше, чем уроки. Подушечками пальцев снимает торчащую белую нитку, которая мешала глазу, и улыбается чуть шире. – Вот так, – говорит он удовлетворённо. – Теперь всё идеально. В этих простых словах и движениях есть то тепло, которого Хао всегда не хватало. Чувство, будто рядом кто-то, кто держит мир за него, кто следит, чтобы он не рассыпался на части. Сегодня они встречаются впервые за день. У Джиуна с утра шли уроки один за другим, а у Хао математики по расписанию не было. И потому сейчас эта встреча – как маленькая передышка после долгого отсутствия. – Ты ведь думаешь... – вдруг спрашивает учитель, и в голосе появляется тревога. – ...над тем, чтобы остаться здесь? Хао поднимает взгляд. В глазах Джиуна нет строгого ожидания, только беспокойство и надежда, спрятанная за лёгкими морщинками у переносицы. На миг сердце Хао сжимается. Перед глазами снова вспыхивает то несчастное лицо из столовой. Жалость к нему и злость на Ханбина и его компанию поднимаются внутри горячей волной. Тэрэ и Гонук говорили – не вмешивайся, не связывайся. Но Хао не может так. Он не собирается махать кулаками без причины, но он хочет докопаться до сути. Хочет понять, почему те, у кого есть сила, выбирают издеваться над слабыми. И если для этого нужно остаться здесь – он останется. – Я хочу остаться. – говорит он ровно, но голос его звучит твёрже, чем он сам ожидал. На лице учителя Кима мгновенно проступает радость. Настоящая, неподдельная. Улыбка теплеет, будто вся тяжесть мира куда-то улетучилась. И в этот миг Хао понимает: его решение важно но не только для него самого. Шаги по коридору заставляют их обоих обернуться. К ним приближается учитель физики. В руках у Пак Сонхва какие-то тетради, на губах лёгкая улыбка, в движениях чуть торопливая энергия. – О, Чжан! – восклицает он, приветливо кивая. Хао почтительно склоняет голову, стараясь скрыть смущение. – Я определённо вижу в тебе потенциал! – говорит мужчина. Его слова звучат не как формальная похвала, а как твёрдая констатация. И снова Хао заливается краской. Слишком много хороших слов за один день, он не привык к такому. Он не знает, куда девать руки и взгляд, и потому неловко переминается с ноги на ногу. А Джиун всё это время смотрит на него с той же гордостью, что и минуту назад. Его улыбка остаётся, но становится более сдержанной, движения – аккуратнее, будто он сознательно старается держать дистанцию. Хао замечает это и догадывается: учитель не хочет лишним вниманием выставлять его в неловком свете. В присутствии посторонних учитель Ким словно прячет ту отцовскую теплоту, но взгляд его всё равно остаётся неизменно добрым и внимательным. Наполненный той самой заботой, из-за которой у Хао внутри впервые за долгое время становится так спокойно, будто все стены этого пансиона и правда могут стать для него домом. Чжан чувствует, как сердце понемногу успокаивается. Смущение ещё тлеет в щеках, но внутри появляется лёгкость – та, что приходит после важного решения. В этот момент в коридоре раздаётся лёгкий топот. Тэрэ возвращается, торопливо застёгивая верхнюю пуговицу на рубашке. Щёки его чуть раскраснелись, волосы взъерошены, но глаза сияют всё той же живостью. Он, заметив компанию, тут же останавливается, слегка склоняет голову и вежливо здоровается: – Добрый день, учитель Ким. Ещё раз здравствуйте, учитель Пак. Джиун отвечает сдержанным кивком и короткой улыбкой. Сонхва приветливо машет рукой, всё так же энергично. На секунду повисает почти домашняя тишина, словно в коридоре собрались люди, между которыми нет неловкости. – Ну что ж, – говорит Сонхва, чуть поворачиваясь к Хао и Тэрэ. – Вам пора на урок. Слова возвращают ребят в реальность. Хао обменивается с Тэрэ коротким взглядом, и тот кивает в ответ. Они оба склоняются в поклоне перед учителями и отправляются дальше по коридору. Чжан понимает, что не имеет ни малейшего представления о том, что ждёт его впереди. Какой будет следующий учитель? Каким окажется урок? И понравится ли ему самому – это отдельный вопрос. Пансион ещё полон тайн и неожиданностей. Но странным образом тревога отступает. В груди остаётся мягкое послевкусие встречи с Джиуном, словно тихий огонёк, который не даёт холоду разрастись. Даже мысли о несправедливости, которая творится в этих стенах, отодвигаются на второй план. Хао решает пока не грузить себя ими. Да, ему больно видеть чужую сломленность. Да, внутри всё кипит, когда он вспоминает о Ханбине и его компании. Но сейчас, в эту минуту, лучше сосредоточиться на другом – на учёбе, на собственных впечатлениях, на том, что может помочь ему в будущем. Он выдыхает чуть свободнее и шагает вперёд, чувствуя, как гулкие стены пансиона отзываются эхом их шагов. А впереди – новый урок и, возможно, ещё одна маленькая встреча, которая изменит его день. Они сворачивают за угол, и коридор постепенно оживает – слышны шаги уже других ребят, короткие разговоры, скрип дверей. Воздух становится суше, с лёгким привкусом мела и чего-то резковатого, химического. Уже отсюда доносится металлический звон – кто-то ставит колбы на штативы. Класс химии находится в конце коридора. Дверь приоткрыта, и когда Хао и Тэрэ заходят внутрь, первое, что бросается в глаза – это простор. Большие окна впускают внутрь много белого света, от которого всё выглядит слишком ярким: длинные ряды парт, высокий шкаф со стёклами, за которыми сияют аккуратно расставленные пробирки и банки с реактивами. Запах здесь особенный – смесь спирта, пыли и чего-то едва уловимо сладковатого. За столом стоит учитель. Фигура, резко отличающаяся от строгого Джиуна или энергичного Сонхва. Учитель химии примерно ровесник Кима и Пака, но в его облике присутствует лёгкая неряшливость. Галстук повязан криво, узел сбился набок; пуговицы белого халата застёгнуты наполовину; волосы растрёпаны так, будто он только что провёл рукой и забыл привести их в порядок. В пальцах он вертит стеклянную палочку – легко, рассеянно, будто это вовсе не лабораторный инструмент, а безделушка, которую удобно крутить во время разговора. Однако, учитель химии, очевидно, из тех людей, чья красота бросается в глаза, даже если они этого совсем не добиваются. Чёткие черты лица, острый взгляд огромных кошачьих глаз из-под тонких очков, чуть взъерошенные чёрные волосы – в нём сочетаются академическая строгость и лёгкая неаккуратнось. И всё же небрежность в его глазах исчезает. Там играет живой, светлый огонь, тот самый, который выдают люди, привыкшие удивляться и радоваться даже мелочам. – А-а, новые лица! – вдруг восклицает он, заметив Хао, словно искренне рад неожиданной встрече. Голос звучит чуть звонко, с оттенком артистизма. – Добро пожаловать в Шэйди Хилл. Ты, должно быть, Чжан Хао. Хао на секунду замирает, растерянный под прицелом этого внимательного взгляда. Его имя, произнесённое чужим голосом, звучит почти непривычно. Но он тут же собирается и, слегка поклонившись, отвечает: – Да, сэр. Я Чжан Хао. Учитель легко улыбается. – Ли Минхо, – произносит он, бесцеремонно кивая, как будто представляется товарищу, а не ученику. – Химия – это моя стихия. Но ты не переживай, я не кусаюсь. По крайней мере... не так часто. В классе слышатся негромкие смешки, кто-то переглядывается. Атмосфера на мгновение становится мягче. Хао чуть напрягается, но уголки губ невольно подрагивают, и в груди становится теплее. Здесь так странно и непривычно, будто он шагнул в другой мир, где даже взрослые ведут себя не так, как он привык. Они с Тэрэ проходят в глубь кабинета. Ким улыбается, беззаботно пожимая плечами. Минхо не задерживается на формальностях. Как только ученики рассаживаются по местам, почти сразу начинает объяснять тему, двигаясь по классу так, словно его переполняет энергия. Слова летят быстро, интонации скачут от серьёзности к почти шутке. Хао не всегда успевает за сутью, но в этом потоке есть своя логика – если прислушаться, можно уловить ясную нить. Потом начинается практическая часть. Учитель раздаёт задания, и на партах появляются колбы, мензурки, мерные ложки. Стекло звонко стукается о дерево. Воздух наполняется острым запахом реактивов. Хао осторожно берёт пробирку, чувствуя её прохладу. В голове проносится мысль, что он точно не скоро привыкнет ко всему этому. Но руки двигаются уверенно, а Тэрэ уже спорит с соседом по парте о том, как именно нужно отмерять раствор. Шум, запахи, живые голоса – всё это странным образом начинает его увлекать. И хотя тревога не уходит до конца, он ловит себя на том, что впервые за весь день почти полностью поглощён происходящим. Чжан понимает, что его мысли заняты не мрачными картинами и чужими страданиями, а чем-то настоящим, простым и осязаемым. Он наклоняется над пробиркой, наблюдая, как жидкость меняет оттенок под светом, и на секунду забывает обо всём – о худом пареньке со сломанной осанкой, о давящей атмосфере пансиона, о том, что здесь царит своя элита. Даже о Ханбине. Но стоит лишь повернуть голову – и он замечает его. Сон Ханбин сидит в третьем ряду, усевшись так, словно весь мир не стоит его внимания. На лице застыло пустое выражение, глаза скользят по классу равнодушно, пальцы лениво крутят ручку. Его друзья оживлённо переговариваются, даже спорят весело – похоже, они чувствуют себя здесь свободно. А он будто вовсе вне этого места. Гул в классе постепенно усиливается: урок химии способен увлечь даже самых скучающих. – Так, – неожиданно обрывает всё учитель Ли. Он хлопает в ладоши, отчего звонко откликаются пробирки на ближайшей парте. – Теперь самое интересное. Работать будете в парах. Сразу повисает напряжённое ожидание: кому с кем достанется работать? Сердце Хао невольно сжимается. Пары? Конечно, он сразу представляет себя рядом с Тэрэ, и только с ним. С кем же ещё? Мысль, что придётся сидеть с кем-то другим, вызывает в животе неприятный холод. Однако, учитель берёт распределение на себя. Вероятно, он так делает всегда, учитывая знающее выражение его лица. – Рики, – произносит он, пристально глядя на замершего блондина. – Подсаживайся к Тэрэ. Вы в паре. Хао сразу замечает, как Ким вытягивается в недовольной гримасе. Примерно то же отражается и у Рики, но всё же он повинуется, садясь рядом. Между ними витает такая густая неприязнь, что её, кажется, можно потрогать руками. Со стороны эти двое выглядят так, словно готовы облить друг друга кислотой, нежели мирно провести опыт. Всё тело Тэрэ напряжено, плечи вздрагивают, когда Рики делает хоть малейшее движение. А тот будто наслаждается этой реакцией, специально поддразнивая молчаливой ухмылкой. Хао мельком бросает на Тэрэ сочувствующий взгляд. Между тем, учитель Ли продолжает объявлять пары, явно увлечённый процессом. Сердце Хао замирает, будто маленькая птица, ударившаяся о стекло. Он сидит неподвижно, вжавшись в спинку стула, и старается не выдать своего напряжения. Пальцы бессознательно сжимают край учебника по химии, оставляя на странице чуть влажные отпечатки. Он мысленно повторяет, как мантру: "Только не с ними, только не с элитой". Его взгляд непроизвольно скользит по классу, выхватывая знакомые ненавистные лица. Учитель Ли, не обращая внимания на перешёптывания учеников, продолжает расставлять фигуры на своей шахматной доске. – Гювин, – его голос звенит, как стеклянная колба. – С Мэттью. Думаю, ваш общий прагматизм поможет быстро справиться с этим опытом. Мэттью довольно ухмыляется и пододвигает свой стул к Гювину, который уже с видом знатока начинает изучать инструкцию, словно это финансовый отчёт, а не школьный эксперимент. И вот наступает самый страшный для Хао момент. Воздух в классе становится тяжёлым, как пары́ ртути. Он чувствует бегущие по спине мурашки. Взгляд учителя задерживается на нём, и Хао готовится к худшему. – Хао, – голос Минхо звучит непредвзято и нейтрально. – И... Руи. Нет, не Руи! – учитель щурит свои тёмные глаза, задумчиво прикладывая палец к подбородку. – Ханбин. Хао и Ханбин. Работаете вместе. Тишина. Не та, что бывает перед взрывом или бурей, а интенсивная, давящая, как в вакууме. Хао слышит где-то за спиной тихий смешок Гювина. Руи и Ханбин – буквально два самых ужасных варианта из всех возможных. Даже с Рики, наверное, было бы проще. Он медленно поднимается, мельком взглянув в сторону Руи, который выглядит несколько разочарованным (он хотел быть в паре с Ханбином?..). Потом берёт свой учебник и пробирки и движется к нужной парте. Ханбин не смотрит на него. Он сидит, откинувшись на спинку стула, одна рука бесцельно вертит авторучку с логотипом бренда, который стоит больше, чем всё, что есть у Хао. Его лицо – идеальная маска безразличия. Ни тени враждебности, ни намёка на интерес. Он смотрит куда-то в пространство перед собой, будто Хао – пустое место, случайная пылинка, занесённая сквозняком в его мир безупречности. Учитель Ли, тем временем, заканчивает распределение и выходит к центру класса, привлекая всеобщее внимание лёгким хлопком в ладоши. – Слушайте, господа! – его голос теряет долю беззаботности, в нём появляются металлические нотки серьёзности. – Сегодня мы проводим классический опыт – реакцию нейтрализации. В ваших пробирках соляная кислота. В колбах – дистиллированная вода. Ваша задача: аккуратно, постепенно и медленно, добавить кислоту в воду. Никогда, повторяю, никогда не делайте наоборот! Не лейте воду в кислоту! Он обводит класс строгим взглядом, убеждаясь, что услышали все, и его обычно весёлые глаза сейчас суровы. – Вода, попадая в концентрированную кислоту, вызывает мгновенное вскипание, мощный выброс тепла и разбрызгивание едкого раствора. Это опасно. Это будет больно. Это испортит ваши хорошенькие лица и хорошенькие костюмы. Запомнили? Кислоту – в воду. Как капля яда в море. Медленно, по стенке сосуда. Он подробно объясняет механизм: ион водорода из кислоты соединяется с гидроксид-ионом из щёлочи, чтобы дать нейтральную воду, а остальные ионы образуют соль. В данном случае – хлорид натрия, обычную поваренную соль. Ли также предупреждает о том, что процесс экзотермический, и не нужно пугаться, если пробирка нагреется. Хао слушает, впитывая каждое слово. Для него это тёмный лес. Химические формулы пляшут перед глазами, как непонятные шаманские символы. Он робко заглядывает в учебник, пытаясь найти хоть какую-то опору в непонятных терминах и схемах. Его пальцы неуверенно берут пипетку. Рядом Ханбин ведёт себя так, будто у него в голове встроен не просто решебник, а целая химическая лаборатория. Он даже не открывает учебник. Его движения точны, выверены и лишены всяких лишних усилий. Он ставит колбу с водой на держатель, его длинные, ухоженные пальцы регулируют пламя горелки с холодной точностью хирурга. Он берёт пробирку с кислотой, и его лицо не выражает ничего, кроме лёгкой скуки, будто он делает что-то до невозможности рутинное. Он что-то записывает в лабораторный журнал – аккуратным, почти каллиграфическим почерком, формулы и расчёты выстраиваются в ровные строчки без единой помарки. В этот момент учитель Ли отвлекается. Мэттью громко зовёт его, показывая на что-то в своей колбе, и Минхо, кивнув, отходит к ним с соседом, подробно объясняя какой-то нюанс титрования. И вот тогда-то всё и происходит. Хао, пытаясь не отставать и следуя инструкциям, уже готовится аккуратно капнуть кислоту из пипетки в свою колбу. Он на секунду отводит взгляд, следя за объяснением учителя, стараясь уловить смысл. И вдруг резкий, приглушённый, но полный неподдельного ужаса возглас разрывает воздух у самого его уха: – Что ты делаешь?! Прекрати! Ханбин. Его голос, обычно такой ровный и надменный, сейчас дрожит от паники. И одновременно с этим криком раздаётся резкий, шипящий звук. Хао резко оборачивается. Его собственное сердце на мгновение замирает. Он видит, как пробирка в его руке... нет, это не его пробирка. Это пробирка Ханбина – и она опрокинута над колбой. Но не его колбой! А над колбой, которую только что поставил Ханбин. И из неё в колбу с концентрированной кислотой широкой струёй льётся дистиллированная вода! Ханбин с разыгранным мастерством ужаса на лице отскакивает назад, будто пытаясь спастись, но его движение слишком рассчитано. Он подставляет под струю кисть своей собственной руки, держащей ту самую колбу с кислотой, куда он сам же и льёт воду. Мгновение – одно-единственное, но растянутое в вечность. Едкая жидкость, встреченная неправильным компонентом, мгновенно вскипает. Мутно-белая масса бурлит, поднимаясь к краю стеклянного сосуда с угрожающей скоростью, готовая выплеснуться наружу – прямиком на безупречные брюки Ханбина, на его руку, на всё, что окажется на пути. Мысль обожгла сознание Хао быстрее, чем кислота могла бы обжечь кожу. Подстава. Это подстава чистейшей воды. Но времени на осознание, на ярость, на ответную подлость нет. Есть только стремительно приближающаяся опасность и Ханбин, застывший в притворном ужасе. И тело Хао реагирует раньше разума. Сознание ещё кричит о несправедливости, но рука уже срывает с плеч форменный пиджак – тот самый, который только утром с такой теплотой поправлял Джиун. Тот самый, в котором он впервые почувствовал себя частью чего-то. Он не целясь, не думая, набрасывает его на колени и на руки Ханбина, которые тот подставил под удар. В тот же миг едкая, шипящая волна кислотного раствора выплёскивается через край. Горячий пар бьёт в лицо, едкий запах хлора заполняет ноздри. Глухой, влажный звук – и резкая, обжигающая боль пронзает его собственную кисть, не успевшую убраться из-под пиджака, принявшего на себя основной удар. Пиджак, пропитавшись едкой жидкостью, тяжело падает на пол, издавая отвратительное шипение. На тёмной ткани проступают жёлтые, разъедающие пятна. В классе на секунду воцаряется абсолютная, оглушительная тишина. Только приглушённый, театральный вздох облегчения Ханбина нарушает её. Он тяжело дышит, прижимая свою белоснежную, не тронутую кислотой руку к сердцу, изображая шок и благодарность. Его глаза широко распахнуты, в них – наигранный испуг. Тишину взрывает всеобщий гул. Все говорят разом. – Что случилось?! – Кислота! – Кто это сделал?! – Новенький! – это голос Руи, злой и уверенный. – Конечно, он! Ханбин-хён никогда бы не ошибся! – Да, я видел, он возился с пробирками, как слепой котёнок! – подхватывает Мэттью. Взгляды, полные осуждения и любопытства, устремляются на Хао. Он стоит, сжимая обожжённую руку. Кожа на тыльной стороне ладони краснеет, белые, болезненные волдыри проступают прямо на глазах. Боль пульсирует, синхронно с биением сердца. И сквозь этот шум, сквозь хаос, он видит лицо учителя Ли. Вся его обычная небрежность и артистичность исчезли. Его лицо стало строгим, каменным – профессиональной маской педагога, оценивающего чрезвычайную ситуацию. Но глубоко в глазах, за этой маской, Хао читает нечто иное. Мгновенный, подавленный испуг – за него. И... знание. Трезвое, холодное, понимающее. Он видел. Он не мог не видеть, как Ханбин подменил пробирки, как он начал лить. Он знает, что это был не Хао. Минхо резко подходит, его движения быстры и эффективны. – Всем тихо! – его голос властно режет гул, и класс затихает. Он берёт руку Хао, аккуратно, но твёрдо осматривает ожог. Его пальцы профессиональны и быстры. – Ожог второй степени. Не слишком глубокий, но болезненный. Немедленно в медпункт. Промывать и обрабатывать. Он поднимает взгляд, обводя класс. – Кто проводит Чжана? – Я! Голос Тэрэ рвётся сквозь толпу, резкий и полный не сдерживаемой более ярости. Он уже стоит рядом, его лицо перекошено от гнева. Его глаза, обычно такие весёлые, сейчас горят чистым, нефильтрованным возмущением. Он смотрит не на Хао, а поверх голов, прямо на Ханбина, и в его взгляде – немой, но ясный вызов. "Я видел. Я видел всё". – Хорошо, – коротко кивает Минхо, его взгляд на долю секунды встречается со взглядом Тэрэ, и между ними проносится молчаливое понимание. – Идите. Немедленно. Тэрэ, не говоря ни слова, решительно берёт Хао за локоть здоровой руки, осторожно разворачивает и ведёт к выходу. Его пальцы сжимают рукав Хао с такой силой, что костяшки белеют. По спине Кима видно, как он напряжён, как вся его фигура выражает готовность в любой момент взорваться. Хао позволяет вести себя. Он почти не чувствует боли в руке. Его сознание онемело. Он лишь мельком, перед тем как выйти за дверь, видит свою форму – тот самый пиджак, символ его нового начала, – лежащий на полу в луже едкого раствора. И он видит лицо Ханбина. Идеальное, бледное, с тенью искусственной слабости, но в глубине холодных глаз – крошечную, почти невидимую искру торжества.