Не здесь

*** «Сегодня было достаточно пасмурно, но почему-то и неудивительно.» Именно с таких слов начинается сегодняшняя запись из потрепанного и уже видавшего жизнь дневника. Обычно после каждой записи хотелось бы сжечь нахуй эту чёртову книгу. Чтобы никто не прочитал никогда этого, пусть это будет секрет. Секрет книги и его, Максима. Он поднимает голову и смотрит на уже начинающуюся грозу, когда клочья чёрных туч собираются в одну огромную и тяжёлую завесу. Скоро пойдет дождь, скорее всего. Хотя нет, точно пойдёт, очевидный факт, нехуй тогда его комментировать. Хотелось спать, но сон уже давно не приходил. Что-то вечно мешало нормально уснуть, вытягивало в этот серый и бренный мир, который как-то заебал своей мрачностью, от которой не убежать. И так несколько дней подряд. Парень думает, чем бы заняться, но на ум совершенно ничего не приходит. Отчего хочется злиться или плакать, или истерически рассмеяться в пустоту, абсурд да и только. Но почему на душе совершенно ничего нет, просто пустота какая-то, странная, противная, скользкая? И вот по окнам громко барабанят крупные, похожие на слёзы великана, капли летнего дождя. Но погода почему-то совсем не смахивала на лето, совсем безрадостно и бессмысленно. Максимально иронично и тупо. Дверь сзади медленно и со скрипом открывается. Максим даже не оборачивается, не видит смысла, ведь знает кто зашёл. Больше некому наверное, и не хотелось заходить сюда, к нему. Унизительно и противно. И нет, дело совсем не в человеке, Иртышский сам считал людей хорошими, просто он не хотел, чтобы о нём заботились и волновались за его состояние. Это всё так неважно. Максим закрывает дневник и кладёт куда-то внутрь стола, в какой-то из шкафчиков чисто по интуиции. А после почти сразу же чувствует, как его из-за спины обнимают, не крепко и не навязчиво, просто лёгкие прикосновения, которые казались почему-то даже приятными. А он даже не повернётся, потому что не видит смысла. Ни в чем не было смысла сейчас. Прикосновения обжигают холодное тело, словно в чужих пальцах скрыты яркие и сверкающие горящие искры. Хотелось бы скорее выпутаться из этих объятий ровно так же, как и остаться в них. Слишком странные чувства вызывает всё это, смешанные и конфликтные. А за окном уже гремят раскаты грома, но молний пока не видно совсем. Небо стало совсем тёмным, почти чёрным и похожим на сизый дым от сильных пожаров, не смотря на летний душный полдень. Хотя на душе всё равно навечно тусклая зимняя поздняя ночь, когда всё вокруг будто бы умерло. — Может тебе хотя бы чаю налить? — говорит ему голос, знакомый такой, бархатный и спокойный. От такого голоса хотелось иногда рассказать обо всех проблемах, но каждый раз, когда Максим хотел это сделать в горле появлялся будто какой-то странный ком. — Ладно. — без всякой инициативы, на одном дыхании, отвечает ему парень, не глядя совершенно никуда, кроме окна с тёмным и мрачным пейзажем дневной грозы. И все прикосновения в миг пропадают. От чего становится как-то ещё хуже. Жадно хотелось почувствовать это ощущение вновь. Но, как обычно, парень ни за что этого не скажет, вдруг прозвучит всё слишком странно или даже жутко и его оттолкут, оставят в очередной раз одного. Слышатся шаги, идущие по дотошно скрипучему полу, как шумит чайник с кипящейся водой и тихое напевание какой-то очень популярной ранее песни. И всё это заставляет невольно улыбнуться, но повернуться в его сторону у Максима не хватит сил и уверенности. Он привык фантазировать о чём-то всё время, это раньше даже помогало с хреновым настроением. Но это раньше. Парень медленно поднимается и идёт по вечно холодному полу. Всё кругом такое же странное и мрачное, как и на улице, не смотря на светлые обои с причудливым старым советским узором белых пышных цветов или пельменей, на лицо всё равно одинаковы были. На кухне мигала старенькая пыльная люстра, что висела на честном слове. Чайник на кухне всё шумел, недовольно шипел что-то на своём, говоря будто «да не кипит ещё ваша вода, идите вы нахуй». Шторы были закрыты, скрывая от глаз типичный пейзаж из зелёных крон деревьев, что стучали в стекла, как бы просят в гости. А глаза Максима почему-то всё равно цепляется к другим, совершенно родным. В глубине души, парень часто сравнивал их с горячим шоколадом, от него тоже почему-то очень тепло и хорошо. Матвей сидел за столом, подперев голову рукой. Он всё так же улыбался, глаза приятно жмурились, будто от солнечных лучей. Но ни на улице, ни в доме солнца нет. И всё выглядело будто взаправду, максимально по-настоящему. Хотя, вдруг это так и есть, тогда всё ещё лучше. Но в глубине души, Максим ничего не чувствовал, совсем ничего. Будто он был каким-то странным роботом, которого создали по образу какого-то умершего давно человека. Только в отличие от робота, он не состоял из железа или какого-то металла. Да и у роботов не бьётся сердце. Чайник постепенно затихал, а из его носика выбивались пушистые клочки белого пара, похожего на куски свежей ваты. Матвей вздрогнув потянулся, чтобы выключить плиту, и после пары поворотов синенький газовый огонёк затих, благо сидел Тумов совсем рядом. А после он берёт небольшую тряпку в руку и хватает с её помощью серебристую металлическую ручку, что всегда жутко нагревалась. Парень разливает дымящийся кипяток по кружкам, а после кидает в них по пакетику. На его лице всё так же играла нежная, чуть заметная и приятная улыбка. Но почему-то в глубине души она раздражала сильнее всего, внушала смешанные чувства. Вообще, зачем Тумову здесь торчать, зачем было появляться в жизни его, Максима. Хотя, нет, о его появлении в своей жизни Иртышский никогда не жалел. Жизнь научила, чтобы ни о чем не жалеть, так или иначе всё уходило из неё — и хорошее, и плохое. Оставалось лишь одиночество, отчаяние и желание поскорее сдохнуть, чтобы никого не раздражать своим присутствием. Будто бы и не было никогда такого человека по имени Максим Иртышский. Парень немного приподнимается, чтобы открыть настенный шкаф, достаёт небольшую сахарницу, похожую скорее на какой-то крохотный декоративный бочонок. Сыпет себе пару достаточно приличных ложек с песком и медленно размешивает, параллельно о чем-то думая. На чашке появляется небольшой светлый налёт от пенки, она всегда появлялась там, так что удивляться нечему уже. А были ли силы это сделать вообще. Пить этот чай совершенно не хотелось, поэтому он просто молча помешивал эту жидкость в чашке, наблюдая как в воздух направляется грациозные, в причудливый формах комочки из светлого, полупрозрачного пара и как пенка в чае становится всё ярче и ярче. В голову не шли совершенно никакие мысли, да и думать о чём-то совсем не хотелось. Ничего не хотелось. Такое ощущение было у парня, будто он в каком-то трансе или сне, когда мелкие детали совсем размыты, а более крупные уходят на второй план. На первом плане же просто чёрная и мрачная пустота. — Всё хорошо? — в реальность возвращает его знакомый голос Матвея. Максим вздрагивает и чуть не роняет чашку, а потом смотрит на парня. — Что? — до него сейчас мало что доходит, да и смысла понимать что-то Иртышский совсем не видел на самом деле. Просто надо сделать вид, что всё хорошо, что ты нормальный, как и все люди в этом мире. — Ты в порядке? — Тумов меняет формулировку своего вопроса, пытаясь всё же получить честный или более-менее внятный ответ. Он продолжает смотреть прямо в глаза Максима, рассматривать каждую деталь выражения его лица. — Угу. — мычит в ответ Максим, отводя глаза в сторону. Он не видел смысла говорить о том, что происходит у него на душе, да и зачем нагружать других людей своими личностными проблемами. Всё равно всё пройдёт, должно по крайней мере. Наверное. — Ну ладно. — по глазам и тону голоса заметно, что Матвей сомневается в достоверности ответа Иртышского, но ничего не говорит ему. Может быть парню просто немного неловко, во всяком случае если захочет, то наверняка и скажет. Пускай он лучше даст время Максиму, чтобы тот привык. — Нет, честно. Всё в порядке. — уже, наверное на автомате, тихо проговорил немного смущаясь парень. Он сильнее сжал ложку в руках, а движения его стали более резкими, словно напуганными. Кажется, что на щеках появился скромный блеклый розовый румянец. — Да-да, я понял, милый. — а Матвей в ответ всё так же улыбался, делая акцент на последнем слове в своей фразе. Он кладёт свою ладонь поверх чужой свободной руки, медленно проводит пальцами по тыльной стороне ладони. Будто пытался успокоить, мол нечему волноваться, раз с тобой всё хорошо, значит со мной и подавно. И почему-то в душе в этот момент что-то приятное теплится, фантомно обжигает тело, заставляет невольно отвлечься от всех проблем и уголками губ, почти незаметно, улыбнуться. Парень склоняет голову совсем низко, отхлебывает свой чай, в надежде что улыбку всё же удалось скрыть. Он совсем не любил улыбаться, так как улыбка всегда выходила фальшивая, ненастоящая. Чай противно обжигает горло, но от такого тепла становится немного легче и лучше. За окном всё ещё сильно гремит жуткая гроза, от каждого такого мощного электрического удара хотелось скрыться, всё это слишком громко. Но что-то всё равно держало, не мешало, нет, просто держало и не отпускало. Обычная, ставшая уже частью жизни, лень наверное. Ну и пусть держит. Просить, чтобы Тумов убрал свою руку Максиму совсем не хотелось. Скорее наоборот, он был даже не против, что его касались. Так становилось спокойнее и приятнее на душе, заметно лучше обычного. Лампа стала мигать сильнее обычного, не смотря на то, что лампочку совсем недавно меняли. Скорее всего проводка совсем с ума сошла, но просить, чтобы поменяли не хотелось, сил моральных чтобы видеть кто-то другого не было. А Матвей был просто исключением, ему повезло. Почему-то очень резко захотелось спать, словно в каком приступе неизвестной болезни, но возможно это всё из-за нескольких суток проведённых в бессоннице, когда никакие таблетки совсем не помогали. Парень тихо зевает и поднимает голову к верху, смотря на мигающую лампочку. Ничего не было, совсем ничего кроме жгучей ноющей у висков боли и ощущения, будто вот-вот и Максим потеряет сознание. Может это Матвей подложил в чай какой-то яд или отраву? Хотя нахуй ему это, всё равно пользы или выгоды в таком совсем не было. И почему же он до сих пор здесь, совсем не собирается уходить или бросать его, как до этого делали все в окружении Максима. Чудак просто какой-то. Он просто был всё время рядом, старался что-то говорить и улыбался, не так широко и показушно, как люди из экранов телевизоров, менее ярко. Но при этом она казалась такой сказочно хорошей, по своему приятной и при этом совсем не фальшивой. Каждый раз хотелось улыбнуться в ответ, но только так же по-настоящему улыбнуться у Максима увы не получится. Резкий и внезапный гром после достаточно большого затишья заставляет парня вздрогнуть и нервно смотреть по сторонам, а то мало ли что, ведь по звуку ударило где-то совсем рядом, будто прямо за окном, всего в нескольких сантиметрах. — Всё хорошо. — и нет, эти слова от Матвея в этот раз звучали не как вопрос. Он аккуратно гладит ладонь парня, словно это какой-то ломкий лепесток очень редкого цветка. — А? Да-да. — а Иртышский в свою очередь нервно и часто кивает. В голосе опять начинают крошиться какие-то противные навязчивые мысли. И на душе вновь как-то дотошно противно. Хотелось бы, чтобы всё поскорее закончилось. Но парень пытается сделать вид, что всё нормально, он такой же как и все, ничем не отличается.