Не здесь

      Почему-то сильнее хочется спать и, на удивление, сон приходит как-то незаметно и даже быстро. Понять сложно, когда точно Максим уснул. Сон был совершенно обычный, ничем не отличающийся от реальности, что окружала его. То же место, стены, потолок и свет — сложно понять, что всё вокруг сейчас не реально.       Единственное чем отличалось это место, то тем, что здесь никого не было. Пустота, тишина и полное одиночество, кажется что даже стол идеально чист, не был завален, чего конечно никогда не бывало. Всё вокруг до идеального чисто и прекрасно, но именно эта чистота внушала какую-то странную тревогу. Слишком всё хорошо, так точно не бывает и никогда не будет.       Во всяком случае, парень просыпается уже в кровати. В этой комнате часто было очень темно, так как жалюзи давно, почти сразу после распаковки, сломались и не открывались. Приходилось по утрам, иногда и среди ночи уходить и писать записи в дневнике где-то в соседней комнате, что была на подобие какого-то кабинета и маленькой библиотеки.       Вокруг сплошная тишина, ни единого звука не слышно. И кажется, что всё кругом умерло. Но это далеко не так, совсем нет.       Сил, чтобы встать с кровати совсем не было. Наверняка ещё и из-за того, что парень уже достаточно давно не спал, да и проспал он судя по времени совсем мало, прошло по ощущениям пару часов, но это только на первый взгляд. Он смотрит в потолок, пытается вывести логическую цепочку того, как он оказался в кровати.       Но в воспоминаниях сплошная пустота, начиная с чашки жутко горячего чая на кухонном столе. Это не внушает никакого страха или тревоги — Максим уже давно свыкся с провалами в памяти, что часто стали преследовать его в последнее время. Кажется, что скоро и здравый разум покинет это тело окончательно. «И что такого особенно он нашёл во мне.» — парень горько ухмыляется и отводит взгляд с серого потолка на стены. Здесь всё кажется таким дотошно мрачным и тёмным, пора бы уже купить нормальные хорошие шторы или ещё чего-то подобное, вместо того хлама на окне. Здесь вообще ничего такого нет настоящего и живого.       Всё сейчас было таким странным и непонятным. Временами хотелось об этом поговорить, хотелось почувствовать улыбку на своем и чужом лице и вообще ощущать прилив счастья, но что-то мешает. И это в очередной раз раздражало парня.       Максим снова проваливается в сон. Но совсем ничего в нём нет, просто чёрный экран. Чёрный экран и тишина, больше ничего нет, от чего кажется, что прошло совсем немного времени. Но когда парень просыпается, то почти окончательно стемнело. Сквозь жалюзи едва пробирались последние светлые лучи вечерней зари. Кажется, что открыта форточка.       И правда, сейчас в комнате как-то сильно прохладно, заметно холоднее обычного. Но закрывать форточку совсем не хотелось, наоборот появилось желание открыть окно нараспашку и, высунувшись жадно вдыхать свежий воздух, что так опьянял.       Он садится на край своей кровати и смотрит куда-то в пустоту. Именно сейчас почему-то в голове совсем не было ничего, ни единого слова, фразы или звука, ничего не было. От такого, достаточно долгого сидения и тщательного детального осмотра стены, а точнее в одной точки, по краям глаз уже начало всё плыть и дрожать.       Парень отвлекается и смотрит на старенькие деревянные часы с необычной резьбой, они висели здесь, наверное, с доисторических времён. Удивительно, что они всё ещё как-то работали, спокойно и достаточно громко для часов, раз в секунду. Они показывали почти одиннадцать часов вечера. Удивительно, что уже было так поздно.       Холодные руки уже немного, почти незаметно в темноте, подрагивали и болели от неприятной прохлады. Может и правда лучше стоит закрыть эту чёртову форточку?       Он поднимается и идёт к окну. Форточка закрывается с тихим, но противным железным скрипом и вместе с небрежно отлетающей белой краской от деревянной рамы. «А может лучше спрыгнуть сейчас?» — проносится в голове парня. Но он мотает головой, мол нельзя так думать. Будет ли это слишком эгоистично по отношению к другим, хотя и им было мало дела до Максима. Может быть он и сделает это, но точно не сейчас. Ещё слишком рано. — О, не думал что ты проснулся уже. — от голоса за спиной Иртышский вздрагивает и резко оборачивается, словно ребёнок, который что-то плохое успел сотворить и пытался скрыть свои следы. Непонятно отчего, но чувствуется какая-то тоскливая вина на душе. Было стыдно, стыдно за свои мысли и желания. — А, да. Я закрыл форточку. — тихо бубнит он и отводит глаза в сторону, надеясь что не видно вообще выражения его лица в этой сплошной тьме. — Выспался-то хоть? — эти слова звучит как-то по-особенному необычно и приятно. От этой заботы хотелось заплакать, если были бы силы сделать это. Максим не в силах сказать что-то сейчас, в горле застрял неприятный ком, сдавливая всё на своём пути, мешая даже нормально дышать. Поэтому вскоре, через несколько минут идёт ещё один вопрос — Всё хорошо? — Да-да, всё хорошо. — под этими словами голос предательски начинает дрожать. Нет, было не всё хорошо, было просто хуево и безумно неловко на душе. Противное, тошнотворное ощущение, от которого не убежать.       Максим видит, что Матвей подходит ближе. Во мгле нихуя не видно их выражения лица, но почему-то это и не сильно важно. Он знал, что Тумов сомневается в достоверности ответа Максима. Отлично знал и понимал это. Но парень, как обычно всё будет отчеркивать обычным и давно заезженным «всё хорошо», «я в порядке» или «нормально».       Чужие ладони казались таким тёплыми и нежными, чего не скажешь про руки Иртышского. Они аккуратно касаются его щёк, медленно треплют их, будто стирая какие-то невидимые пятна грязи. Максиму кажется, что сейчас Матвей всё так же улыбался, в обычной и привычной манере, пусть этого и не видно сейчас.       Кажется, что сейчас всё стало ещё чернее, потускнели очертания предметов и всякого ебанного мусора где-то в глубине крошечной комнаты. Парень чувствует, как его обнимают, ненавязчиво так, но приятно.       Прикосновения — это очень хорошо, но этого Максим никогда не скажет, лучше пусть он будет молчать, лишь бы не чувствовать то, как его постепенно сжигает вечное чувство вины. Хотя так или иначе, это преследует парня уже достаточное долгое время. Почему-то хочется вечно чего-то большего.       Но парень не отвечает никак на объятия, словно Матвей обнимал не его, а какой-то деревянный манекен. Сознание утопало в этих касаниях, хотелось чтобы всё это длилось вечно, ну или просто как минимум достаточно долго. — Давай как-нибудь погуляем? — Максим и сам в шоке от того, что он сказал. От этого стало как-то ещё страшнее, ведь мало ли, отказ не хотелось получить ровно так же как и согласие. Вообще блять, зачем сука, он сказал это. — Я не против. — почти сразу, будто немного обдумывая варианты ответов, проговорил Тумов. И Максиму показалось, что тот улыбнулся сильнее и ярче обычного. А отказать ему, он не может, вдруг всё станет только хуже, страннее и его опять бросят. — Только не сейчас. — А когда? — до сознания парня сейчас мало что доходит, особенно когда проснулся буквально полчаса назад. И ему становится немного неловко, когда слышит тихое хихиканье. Максим чувствует, как его обнимают немного крепче, впиваямь пальцами в его руки. — Давай только завтра. Я немного устал просто. — Матвей шепчет это прямо под ухом, что заставляет Максима немного вздрогнуть. Почему-то это всегда вызывало так много странных и немного противоречивых эмоций. — А, да. Да, конечно. — он выворачивается из этих, немного странноватых, объятий и нервно улыбается, отводит взгляд в сторону. Но опять же, Матвей этого не удивит из-за темноты ночи. А после, стараясь добавить как можно меньше обиды в слова говорит — Иди, ты это, устал же. — Хорошо. И тебе спокойной ночи. — Иртышский чувствует, как его целуют в щеку, а после силуэт Тумова совсем пропадает из виду. А парень всё так и стоит, думает что же теперь ему делать. Ему немного страшно и неловко за следующий день, вдруг что-то пойдет не так. А всё так и будет, определённо.       Он судорожно выдыхает и идёт. Под ногами пол подозрительно громко и протяжно скрипит, стонет, отчего и сердце безумно колотится, отдавая в уши. В темноте коридоры почему-то всегда кажутся такими мрачными, тусклыми и чёрными, пугающими. Нельзя тревожить никого средь ночи, а то плохо будет. Скорее всего.       Почему-то именно в ночи, в полной тишине, всё кажется сильно громким и таким пугающим, как в далёком и почти совсем забытом детстве. Коридор медленно сменяется такой же громкой скрипящей дверью кабинета.       Сейчас же, ночью, комната кажется более мрачной. И это не смотря на уличный фонарь, что холодно и равнодушно смотрел в даль одинаковых окон и комнат прямо в душу своим белым глазом. Шторы были открыты ещё с самого утра, хотя их в принципе не закрыли никогда потому что лень. Предметы, валяющиеся хаотично по полу, на столе и настенных полках вперемешку в мусором, отбрасывали различные причудливые тени. Всё так же, как и днём, просто немного мрачнеет и темнее, но по ощущениям место казалось совсем другим теперь.       Он медленно закрывает за собой дверь, будто боится что его потревожат сейчас. Теперь-то наверное спокойнее должно быть. В этой комнате, Максим чувствовал себя немного спокойней, чем обычно, меньше преследовали страхи, волнения и всё тому подобная ересь. В общем, просто прекрасное место.       Он садится за стол и смотрит в окно, что было совсем близко. За ним же сплошная тьма, почти нигде не горят огни, лишь какие-то одинокие фонарные столбы тускло и рассеянно мерцают, кидая свои радужные сферы. Этот холодный и даже мрачноватый свет вскользь пробирался по сонным высоким серым панельным зданиям, рисуя какие-то странноватые кривые линии.       Стройные ветви высоких деревьев и таких же кустов медленно, немного уставши покачивались из-за прохладного ночного ветра, а за ними, веточками, вслед и их зелёные, но в темноте казавшиеся серыми, пушистые кроны.       А небо-то какое, чёрное и невероятно чистое. В нём было множество различных звёзд: больших, размером с горошину, так и совсем маленьких мерцающих точек. Где-то, совсем-совсем вдали виден бегущий яркий точечный свет — рядом пролетал какой-то из спутников.       Среди ночи смотреть на этой пейзаж было приятно. Да и в ней было что-то такое особенное и манящее, внушающее спокойствие. И от этого становилось так хорошо на душе, на лице расплывались кроткая и почти незаметная даже при ясном дневном свете. Кругом такая приятная, пусть и немного угрюмая красота, хотелось бы её кому-то показать.       Максим включает настольную лампу. Она немного освещает всё кругом своим жёлтым сильно мигающим светом. Он неровно падает на различного рода скомканные листы бумаги и грязных салфеток, лежащие где-то у края, множество разноцветных чашек со старым коричневым налётом от чая или кофе.       Мысли всё не складывались никак, постоянно терялись где-то и это заставляло злиться. Но чтобы показать это не хватало сил. Несмотря на то, что Максим проспал почти весь день, было чувство, что он совсем не спал. Он делает глубокий вдох и пытается как-нибудь отогнать все дерьмовые мысли из головы. Всё же, так будет лучше, Матвей говорил, что не стоит поддаваться тоске.       Он роется по ящикам под столом, не глядя натыкается несколько раз на какие-то посторонние предметы, некоторые даже смогли сильно поцарапать пальцы. Но от этого почему-то становилось даже немного легче на душе. По ощущениям ранки противно щипали и зудели, крайне противное чувство.       Нащупав дневник, он аккуратно его достает. Конечно, потрёпанная книга с дерьмовое прикрепленным корешком выглядела ещё хуже. Особенно после дорожки из кровавых отпечатков на серой однотонной обложке. Записи делали жизнь немного проще, позволяя спокойно выговориться и не чувствовать жгучий стыд и не было потом даже мысли «а как потом человек смотреть мне в глаза будет».