Пепел в горле

      До выхода на залитую светом софитов сцену остаётся около пяти минут, а у Леона уже тяжёлое тело и свинцовая голова. На грязном столе блестят размазанные крохи белой муки, но это отнюдь не она. Леон даже не знает, что именно это. Пакет принёс Том, а у него, как он сам говорит, дилер ровный, своих не кидает. Леон ему не свой. Он просто друг Тома — барабанщика, который долбит не только по барабанам. Ну, а как тут не долбить, когда в зале, заполненном людьми до убоя, едва ли можно дышать. Волна из людей, вопящих и жаждущих мощного шоу, такая огромная, что тебя, трезвого как стёклышко, снесёт на три-два-раз.       Впрочем, Леона уже сносит. В носу свербит, в груди давит, хочется пить и немного есть. Леон жадно опустошает пластмассовый стаканчик с водой, берёт сигарету, поджигает её и выдыхает густой дым в душную гримёрку.       — Две минуты до выхода, Кеннеди, — говорит Том. Сегодня он бесит. Редко раньше бесил, но сегодня вот раздражает до зуда под кожей.       Леон знает своё время, пусть даже едва стоит на ногах — он знает. Берёт сигарету в рот, гитару в руки, проверяет струны, колки, после чего выходит. Вся группа в сборе, но Леону так-то плевать, кто есть, а кого нет. Он один стоит их всех вместе взятых — и он это прекрасно знает. Но никогда не бахвалится этим, никогда не парирует и не кидает это в лицо, как мокрую тряпку. Выяснять отношения он мастак, но Леон никогда не опускается до выкриков о том, что он — лучший.       Леон просто держится особняком, делит деньги за концерт и уходит к себе. Никто его, кроме Тома, не трогает. А Том трогает потому, что дело у них общее — наркоту покупать. Правда, закидываются они ею по отдельности. Леон сам по себе одиночка, и бухать он любит один, как и снюхивать, и класть, и… Пока что только это, а там видно будет, как он сам думает. Жизнь у него — сухая удавка на шее. Бордовые следы удушья уже видны, а он ещё даже не толкнул табуретку. Ирония.       А толпа ревёт навзрыд, когда видит Леона на сцене. Крик резонирует по залу, долбит по ушам, бежит по коже табуном мурашек. Леон обожает, когда его обожают: когда ждут его выхода, когда теряют сознания от одного лишь взгляда; когда что у парней, что у девок начинается водопад из глаз. Леон обожает всё это, но себя он не обожает, отнюдь. Себя он терпеть не может. Во мраке зала эту ненависть не увидеть, но она расписана по его коже глубокими шрамами, укусами и прочим дерьмом, которое Кеннеди на себя — и в себя — выливает.       Гитарный рифф вместе с ударными кидают толпу в горячку, в агонию, в эйфорию — во всё то, что заставляет дрожать, орать, биться в конвульсиях. Музыка Леона лечит и убивает одновременно. Его скрим сменяется гроулом, пробирает до костей, вбивается гвоздями в мозг, закладывает уши, стучит в глотке. Его голос — самый настоящий наркотик. Толпа подпевает, скандирует его имя, плачет.       Леон чувствует себя выжатым, горячим, мокрым, как после бешеного секса. Его выступление лучше любой долбёжки. Хотя долбиться Леон тоже очень любит — долбить носом, долбить и втирать в дёсны, долбиться телами, прижимая щекой к зеркалу до тресканья, — всё он любит. Драйвовый как пиздец, башню сносит только так. Такой вот он — Леон Скотт Кеннеди. Один из самых отвязных солистов-гитаристов группы «Дальше бога нет».       Название идеально вливается в его выступления — бог явно никогда бы не спустился в это место, никогда бы не ответил молитвам этих грешников, готовых трахнуться прямо в зале. Леон таких людей любит, потому что сам бедовый донельзя. Так и сторчаться недалеко, но Леону так перманентно насрать на всё это — аж страшно становится.       Леон, ей-богу, думает о смерти каждый раз, но всё тщетно. Ничего он не чувствует, думая о костлявой, осторожно подкрадывающейся к нему с каждым заходом. Пускай заберёт его прямо на сцене, прямо в середине бешеного риффа, прямо во время самого лучшего скриминга, который Леон только может выдать. Он — грёбаный Жан-Батист Гренуй, а это выступление — его массовый психоз.       Концерты — его дом. На них он чувствует себя нужным, обожаемым. Не то что в детстве. Его Леон похоронил под толстым слоем кокаина — он предпочитает не вспоминать о нём. О доме. О кокаине Леон думает несколько раз в неделю.       Детство веет мерзкой гнилью — она у него в венах, а ещё в душе. Отцовские побои, следы от тяжёлых кулаков на щеках, спине и животе. Мамино блядство, чтобы на заработанные крохи купить еды и не сдохнуть от нищеты. Выживала его семья как могла. Леон тоже выживал как мог, а мог он едва ли. Сбежал из дома лет в восемнадцать — и так и начал свою новую жизнь, катящуюся по наклонной. Толку-то, но во второй жизни лучше — в ней охуенно, потому что Леона больше ничего не держит, ничего больше не трогает. А если и трогает, то только горячие руки умелых любовников и любовниц, коих и не сосчитать, прости его Господи за то, что он — мамин сын.       Такой вот он, Леон Скотт Кеннеди. Имя красивое до тошноты, и сам он чертовски красивый. Но в той же степени несчастный. Потерян в жизни, а, вроде бы, и на своём месте — на сцене. Убитый, но живой. Слабый, но волевой. Хрен пойми как так получается.       А группа существует благодаря ему, поэтому все терпят его постоянные истерики, срывы, агрессию, драки. Даже Тому иногда достаётся, хотя они, вроде как, хорошие кореша. Том в игре постольку-поскольку, нюхает только для драйва на концерте. Говорит, что скоро завяжет и ляжет в больницу. Леон думает, что тот пиздит как дышит, потому что к следующему концерту они снова закупаются, как будто пришли в магазин взять по бутылке пива.       Леон снюхивает так же быстро, как и катится по наклонной. Без наркоты и алкоголя выступать он не может: не идёт у него шоу. А тут хоть такой драйв, такая волна, такая жара с ним поднимается, что только держись. А Леон держится. Вот уже тридцать пять лет он только и делает, что держится, держится, держится — заебался уже держаться, честное слово.       Последняя надрывная песня — он кидает мокрую от пота футболку в зал и заливается почти что лающим смехом, когда толпа начинает драться чуть ли не до крови. Что же, ну, бывает. Не впервой. Разберутся без него. Леон благодарит всех в микрофон заплетающимся от усталости языком, после чего кланяется вместе с группой несколько раз, машет рукой и уходит. На бис он не выходит чисто из принципа, — чтобы ломка по нему была, чтобы люди хотели его ещё раз увидеть, послушать, испытать этот музыкальный оргазм от всеобщего психоза. Сам сидит и на себя же подсаживает. Во всех смыслах слова.       В гримёрке после удушающего концерта оказывается на удивление прохладно. Леон разглядывает букеты цветов, переданные менеджером, и думает, что возьмёт парочку себе в квартиру — уж больно они красивые. Поставит их в вазу, напьется до беспамятства — и так и проваляется до следующего концерта. А там всё по новой, заново, вновь. Круговорот адского шоу, которое держит Леона в тонусе. Единственное, что держит его в тонусе.       И пока есть силы — он будет рвать эту сцену, эту группу, эту толпу в клочки, полные агонической эйфории. И это будет его кладбищем.       

ease away the pain

      Запах цветов заполняет гримёрку до отказа, и Леон думает, что впору задохнуться в этом фантолиде, если бы не его любовь к цветам. Хоть что-то светлое, нежное, оставшееся в нём. Гниль покрывается лёгким слоем сентиментальности, но она тут же пропадает, когда в гримёрку громко стучат.       — Чё надо? — огрызается. После очередного концерта видеть кого-то не хочется вообще. Но приходится, менеджер всё-таки.       Его светлая во всех смыслах слова голова медленно просачивается сквозь приоткрытую дверь — он опасается, что Леон может кинуть что-то, но тот просто сидит за столом и разглядывает своё впалое лицо в отражении мутного зеркала.       — Тут тебе футболку передали…       — Футболку?       — Ну, ту, которую ты кинул недавно в толпу, — он аккуратно кладёт на стол идеально сложенную чёрную ткань и тут же уходит. Не хочет испытывать судьбу спокойного Леона. Все знают, что такое состояние у него всегда влечёт за собой очередные срывы. Чёртовы эмоциональные качели, на которых он всех катает.       Впрочем, сейчас это не важно.       Леон надламывает брови в удивлении и косится на сложенную, явно недавно стиранную футболку. Его фанаты давно его не удивляют, но стиранная вещь оказывается такой неожиданностью, что Леон на секунду тушуется, а после выскакивает из гримёрки прямиком в кабинет менеджера.       — Кто передал?       — Девушка какая-то, — пожимает плечами тот, заполняя бумаги. — Охранники сказали, что она красивая до жути, — ухмыляется и качает головой. — Бледная азиатка.       Леон ещё больше тушуется, нахмуривается и качает головой. Мокрая от жары чёлка щекочет его глаза — он трясёт головой и поджимает губы. Раньше его вещи забирали домой и то и дело, что надевали на концерты или же вывешивали на сайтах за приличное бабло. Леон этому давно не удивляется, но сейчас… Он впервые с этим сталкивается, и реакция у него соответствующая.       — Передай охране, чтобы пропустили её ко мне в следующий раз, — отрезает он.       Бледная азиатка, думает Леон, хмыкая и качая головой. Он всегда был падок на женщин, от которых то и дело шёл флёр загадочности. Такие с лихвой могут сломать тебе голову, но у Леона она уже поломанная, поэтому бояться ему нечего. Желание увидеть девушку разрастается до размеров гримёрки — и это, как думает Кеннеди, ещё не предел. На следующем концерте он ещё раз кинет футболку в толпу и впервые отчаянно понадеется, что та девушка вновь будет на его концерте и вновь поймает вещь.       Если надо будет, Леон за это помолится — и это будет его первая молитва.       

being crazy in paradise is easy

      Если бы Леону сказали, что он встретит самого красивого человека на свете — и это будет действительно самый красивый человек, — он бы ни за что не поверил. До сегодняшнего дня.       Она стоит в его гримёрке в красном облегающем платье и соблазнительно улыбается. Леон разглядывает с присущей ему жадностью, замечая ответный интерес в её горящих глазах. Красивая дьяволица, сотканная из кровавой черноты. Её вороные волосы коротко пострижены и красиво уложены. Её красную помаду так и хочется слизать, а ещё хочется заставить её плакать так, чтобы тушь на пушистых ресницах размазалась по острым скулам. Леон поглощает взором каждую особенность тела — бледную кожу, родинку на шее, острые ключицы, ногти, длинные ноги.       — Какая же ты красивая, — самое банальное, что выдаёт он и опускается на стул. Конечно, она красивая. И, о, Леон уверен: та прекрасно знает о своей неотразимости.       Девушка лишь хмыкает, качает головой и дёргает уголком губ. Смотрит прямо, пробирает взглядом до костей. Он горит ярким блеском, того и гляди сожжёт заживо. Глаза Леона синие — в них, как говорят фанаты, можно утонуть. А вот в глазах красивой незнакомки можно заживо сгореть — прямо до пепла от костей. Леон совсем не против. Это, пожалуй, будет самая нелепая, но ни чуть не ужасная смерть — настолько он поражён ею.       — Ада Вонг, — произносит та и протягивает руку с футболкой. — А это, кажется, вновь твоё.       — Моё, — соглашается Леон, забирая ткань и откладывая в сторону. — Хочешь выпить чего-нибудь?       — Буду то же, что и ты, — отвечает тут же, садится рядом на стул и вновь ухмыляется. Она не человек. Кошка. То, как уверенно она держится, как прям её стан, как блестит уверенность в её глазах. Леон думает, что впору сойти с ума — настолько она неистово красивая.       Леон наливает убойное пойло прямо до краев стакана, после чего раскрывает глаза в неподдельном изумлении, когда Ада опустошает стакан всего за пару секунд.       — Я сейчас влюблюсь в тебя, остановись, — смеётся. Впервые искренне, не натянуто, не истерически. Смеётся, потому что шутливые слова как никогда близки к правде. Ну кто бы мог подумать, что отчаянный и отвязный мужчина вроде Кеннеди сможет запасть на женщину, которая всего лишь вырвала пару раз футболку из рук гудящей толпы и в одно мгновение осушила стакан.       — Влюбись, — пожимает плечами и закидывает ногу на ногу. Красивое платье натягивается у её бедра, слегка приподнимаясь и оголяя бледную кожу, покрытую тонкой тканью эластичных чулок. — Мне нравится, что ты пялишься, — смеётся и протягивает стакан.       Леон тут же вновь наполняет его как по инерции. Совсем не соображает. Теряет голову от лёгкого шлейфа её пряных духов, от красоты её фигуры, от того, как красиво на одном мыске колышется её чёрная туфля с красной подошвой. Господи, она творение бога, посланное на злобу грешникам. Или творение дьявола, посланное, чтобы раззадорить грешников и позлить бога.       — Расскажи мне о себе, — Леон отпивает из своего стакана, тяжело сглатывает и облокачивается на стол.       — Вот так довериться тебе? — снова смеётся. Играет — как пить дать играет с ним, как кошка с мышкой. Только Леон не мышка. Он давно побитая жизнью злая собака, на которую обратила внимание пантера. Иронично.       — Доверься, — парирует её же ответом и отзеркаливает улыбку. Хочет поиграть? Пускай. Леон сыграет по её правилам, но вплетёт свои, свяжет её и себя воедино и, в конце концов, выиграет: соблазнит её. Хотя, судя по настрою Ады, это скорее она его соблазнит, окончательно сведя с ума.       — У меня муж в Нью-Йорке, — внезапно говорит Ада и внимательно следит за реакцией.       — Значит, муж, — Леон выдыхает без доли сожаления. Муж в Нью-Йорке, а они в Колорадо. Километры между городами сыграют им на руку.       Это всё так неправильно, но как же Леону плевать на это «неправильно». Плевать на всё, кроме одной единственной женщины, сидящей напротив и всё больше капающей на душу жидким азотом. Так он ощущает себя, но внезапно хочет больше, хочет сильнее, хочет до зуда под кожей, до треска зубов. Хочет её отчаянно.       — Да, муж, но он ужасно скучный человек, — она театрально качает головой. — Я давно хочу с ним развестись, но он меня любит…       — Что же ты не даёшь ему второй шанс? — игриво спрашивает, поддевает иголкой кожу, подхватывает игральную кость.       — Дело не в шансах, Леон, — хмыкает и отпивает. — Делом во мне. Я хотела… — Ада призадумывается, поджимает губы, а после выдыхает: — Хотела почувствовать себя замужней.       — Почувствовала?       — О, да! — смеётся. Громко, искренне — как Леон любит.       — И почему же дело в тебе?       — Как много вопросов, — Вонг перекидывает ногу на ногу, вскользь чуть раздвигая их, демонстрируя сквозь тонкую щель своё красное бельё. Леон захлебывается слюной и тяжело сглатывает.       Собрать все мысли воедино и всю волю в кулак становится непосильной задачей, но Леон справляется. Ещё раз сглатывает и шепчет:       — Хочу тебя… Знать.       — Хочешь меня… Знать… Ну, что же… — Ада облизывает губы и игриво прищуривается. — Мой муж ужасен в сексе.       — Какой ужас, — с поддельным драматизмом тянет Леон, после чего оскаливается: — И почему же он ужасен?       — Слишком мягок и нежен, — пожимает плечами Ада, делая большой глоток. — Его приходится всему учить.       — А тебе нравятся опытные?       — Нравятся, — соглашается и отзеркаливает лукавую усмешку.       — Ты с ним кончала? — внезапно спрашивает Леон, точно огорошивает, и облизывает губы, чувствуя, как кровь воспламеняется в его венах, бежит по ним, вспенивается, приливает к голове, к щекам, а после бежит вниз, к члену.       — Не скажу. А ты?       — Кончал ли я с твоим мужем?       Вонг заливается смехом, и Леон не может удержаться от восхищённого взгляда на её подрагивающие от смеха плечи. Она смеётся музыкой, перезвоном серебра — звонко, чисто, искренне. Леон думает, что смешил бы её вечность, чтобы просто слушать её и наслаждаться, как самым лучшим наркотиком в мире.       — Ты когда-нибудь кончал от самого желания, а не от секса? — уточняет она, уняв смех.       — Ох, если честно… — Леон наклоняется ближе и тихо шепчет почти что в губы: — Если честно, сейчас…       — Уже? — облизывает губы и растягивает в довольной улыбке. Лукавая пантера, чёрт её дери.       — Почти.       — И что же нам делать с этим? — Ада ведёт плечом, позволяя бретельке тонкого платья спасть с её острого плеча.       Леон облизывает его взглядом, ведёт по острым ключицам, пухлым алым губам, красивым пышным ресницам и таинственным карим глазам. Сквозь тонкую ткань красного платья виднеются затвердевшие соски — Леон ведёт взглядом ниже, подмечая их и понимает: Ада без бюстгальтера.       А ещё Леон понимает, что пропадает. С головой, полностью, безвозвратно.       Он раскроет ей всего себя, покажет свою натуру, преподнесёт себя как на ладони — и пускай она сама решает, что делать: бежать или же гореть в том же пекле, что и он.       — Я хочу положить себе марку на язык, а потом прижать тебя лицом к этому зеркалу и брать так, чтобы ты рыдала…       — А твои друзья ничего не скажут? — тянет Ада, качнув головой и игриво улыбнувшись.       — Нет. Наверное, — пожимает плечами. — Мне нравится риск быть пойманным.       — Вот как, — она наклоняется ближе. — Хорошо если так, ведь я буду очень громкой.       Между ними — сантиметры. Воздух дышит раскалившемся напряжением.       — Запачкаю тебе зеркало, — практически выдыхает она ему в губы и облизывается.       — А я запачкаю тебя… Всё справедливо, — Леон дышит тяжело, загнано, точно марафон пробежал. Тело дрожит от желания, путаются мысли в голове, пересыхает в горле. Всё в организме кричит об одном — Ада-Ада-Ада-Ада-Ада.       Ада, чёрт её возьми, Вонг. Женщина, что притягивает к себе одним своим существованием. Леон теряется в пространстве просто потому, что Ада говорит — её голос невероятная мелодия, которую хочется слушать всю оставшуюся жизнь.       — Тогда, — она откидывается на спинку стула и вальяжно раздвигает ноги, демонстрируя всю себя тяжёлому и голодному взгляду. — Я — твоя.       Леон срывается с места.       

kiss away the pain

      Бледная кожа Ады краснеет под тяжёлым нажимом грубых ладоней Леона. Он напорист и нетерпелив: сажает на стол, стягивает тонкое платье с её тела, целуя каждый сантиметр её груди.       — Боже, — выдыхает Леон и прижимает к себе, будто хочет раздавить. Ада льнёт к нему, подставляет горящие щёки под сыплющиеся поцелуи, вздыхает, когда Леон сжимает тонкую шею, обхватывая её пальцами.       — Господа здесь нет, — шипит она и берёт в руки его лицо. — Здесь только мы.       Её голос сквозит порочностью, бесстыдством. Всем тем, что Леон так отчаянно любит. А он сам так жаден до неё: сжимает её бедра, дёргает чулки, оставляя их рваными.       Как же жгуче. Как же хорошо.       Хорошо и порочно. Эти два чувства сливаются воедино, влекут за собой безумие, накрывают им с головой, заставляя захлебываться.       Ада громко стонет, когда Леон опускается на колени и стягивает с неё оставшееся бельё. Она не медлит: тут же разводит ноги, демонстрируя всю себя — и эта откровенность, готовность, бесстыжесть сводит Леона с ума. Как же давно он ждал её — бешеную, откровенную, безбашенную. Такую же, как и он сам.       Он целует её осторожно — медленно проводит языком по горячим половым губам, пробует Аду на вкус, раскатывает её влагу на языке и закатывает глаза от удовольствия. Наслаждается её стоном, полным острого желания.       Леон припадает к ней, как если бы от этого зависела его жизнь. Он напорист, жаден, немного груб, — это чувствуется в каждом его касании. Щетина наверняка больно колется, но, судя по протяжным стонам, — Аде хорошо и так. Ей хорошо с колючей щетиной на лице Леона, с широко разведёнными ногами и ужасно твёрдой поверхностью под упругими ягодицами. Ей хорошо, а Леону — просто до взрыва мозга прекрасно. Он чувствует себя так, будто его вознесли на небеса и приготовили к мощному падению обратно на землю. И это сердцебиение от ожидания, этот адреналин, этот азарт — как же Леон скучал по этому. Находил подобное лишь в наркоте и закидывался ею, догоняясь горьким пойлом.       Леон целует Аду меж ног с пылким остервенением: толкается языком в мокрую щель и оскаливается, когда слышит нескончаемые стоны. Сам шипит, когда Вонг запускает пальцы в его волосы, сжимает их и тянет на себя.       Он следует за нею, поднимается, наклоняясь над ней и облизывая губ. Влага блестит на его щетинистом подбородке, и Леон вновь до упора закатывает глаза, когда Ада широко проводит языком по его лицу. Пар валит из ушей, когда она скользит им в рот Леона и целует так глубоко, так плотно, что у того подкашиваются колени.       Они сливаются в яростном поцелуе, точно соревнуясь за право обладать друг другом. Целуются упорно, яро, стучатся зубами, кусаются в кровь, слизывая её с языка. Они почти что давятся друг другом, но так и не могут оторваться, не могут насытиться.       Леон отпускает её только для того, чтобы резко спустить со стола и развернуть лицом к зеркалу.       — Как футболка оказывалась у тебя? — вдруг спрашивает он, обжигая её ухо жарким дыханием.       — У меня свои методы.       Ну, конечно, думает Леон, ни чуть не удивляясь её ответу.       Он чувствует дрожь её тела, когда ведёт пальцами от талии выше, осторожно сжимает её грудь и оттягивает затвердевшие соски. Мнёт их, прижимает, трёт меж пальцев и наслаждается нескончаемыми стонами Ады, прижатой лицом к зеркалу. На нём определенно останется след от их соития — Леон, чёрт возьми, на это надеется. Надеется, что зеркало треснет, а он будет каждый раз смотреть на трещину и упиваться мыслью о самом лучшем сексе.       Леон осторожно приподнимает ногу Ады, кладёт её на стол, сгибая в колене — и так и оставляет её в таком положении. Нагую, возбуждённую, мокрую…       Он мучительно медленно стягивает с себя футболку — она плотной тканью скользит по его телу, очерчивая каждый едва виднеющийся мускул. Наркотики осушили тело, но не успели довести его до болезненного состояния.       Остаточный эффект экстази ещё действует, и Леон чувствует, как кружится голова и как сильнее тяжелеет член, упираясь в грубый шов брюк.       У Кеннеди не жизнь, а сплошные американские горки — никогда не знаешь где, как и с кем, поэтому он всегда носит с собой презерватив, даже если просто идёт купить кофе. Настолько он отчаянный и бесстыжий. Впрочем, сейчас его поганая личная характеристика не важна. Сейчас она лишь топливо для ещё пущего возбуждения.       Леон расстёгивает брюки, достаёт презерватив из кармана и, прикусив губу, дрожащими пальцами раскатывает его по члену.       — Ты такой медленный, — выдыхает Ада в зеркало. Конденсат расплывается по поверхности пятном и тут же исчезает. Глаза Леона загораются, когда он делает шаг ближе, прижимается к бёдрам Ады, но не входит. Дразнит её: ведёт членом по половым губам, утыкаясь лицом в взмокшую шею.       — Твой муж был таким же медленным? — знает, куда ударить. Они знакомы от силы пару часов, но он уже знает, куда нужно надавить, чтобы раззадорить.       — Может быть, — шепчет она, раскрывая рот, когда Леон обхватывает её горло и чуть сжимает. — А, может быть, и нет…       — Ты так и не ответила, — он скользит второй рукой меж её ног, осторожно касаясь набухшего клитора, доводя до грани плавными движениями и тут же отпуская. — Ты кончала с ним?       Ада елозит в его руках, мычит, пытаясь насадиться на пальцы, но тщетно — Леон крепко держит её за горло и не даёт хоть на секунду приблизиться к острому удовольствию. Она в его руках как насекомое, застрявшее в паутине паука. Так он себя чувствует — пауком, который лакомится чем-то запредельно вкусным. Игра, которую Ада затеяла, круто развернулась в другую сторону, превратившись в игру Леона. Только от желания сгорали оба и у обоих рвало крышу от осознания щекотливого положения.       — Ты кончала с ним? — повторяет он, сильнее сжимая её горло.       — Редко, — шепчет Вонг, облизывая губы. Её тело — дребезжащая натянутая струна, того и гляди лопнет от натуги. Леон умело играет на ней: водит пальцами вокруг клитора, но не прикасается к нему, дразнит, доводит до исступления, но не отпускает. Продолжает терзать до фейерверка перед глазами.       Стоны льются из неё сладкой музыкой, и Леон готов поклясться: ещё немного — и он окончательно сойдёт с ума.       — Ты была мокрой, когда он входил в тебя? — Леон водит клыками по тонкой коже на шее и сильнее вслушивается в тяжёлые вздохи. Ада под ним сжимается, её всю трясет, и Леон не может нарадоваться, что такую реакцию вызвал именно он.       — Почти… — жарко выдыхает она.       Мысли в её голове спутываются окончательно — Леон это чувствует, поэтому продолжает наседать, опуская её на самое дно своего безумия.       — А он? — целует её плечи, прикусывает их до крови, заставляет громко вскрикивать и съеживаться. — Он кончал с тобой?       Собственное возбуждение отодвигается на второй план, позволяя внутреннему бешенству одержать победу в остром желании довести Аду до сумасшествия, даже не прикоснувшись к ней как следует.       Демоны в его душе грызутся, хохочут мерзким смехом, плюются ядом, прожигая грудную клетку. Они счастливы чувствовать мощную энергию распростёртого тела Ады. Оно пылает невыносимо острым желанием.       — Ответь мне, — шипит Леон, больно прикусывая её плечо и слизывая кровь. Она жжёт его язык, смачивает горло, урчит в желудке. Леону так хорошо. И ей. Им вместе.       — Кончал, — вскрикивает Ада, чувствуя потерю контроля над собственным телом. Соски больно трутся о гладкую поверхность зеркала, клитор невыносимо пульсирует и жаждет ласки, а влага стекает по ногам и почти что капает на стол.       — Куда он кончал?       — В меня, — без замедления.       Леон утыкается носом в затылок Ады и тянет носом её запах. Она пахнет сладкими духами, совсем немного потом и грехом. Сладкий грех, который иронично горчит на языке. Леон хочет проглотить её целиком, хочет сожрать к чертовой матери, закусать до смерти, испить её кровь и прогневать бога, воспевая молитвы самому грязному, лукавому, кровожадному.       — Тебе нравилось чувствовать себя, — Леон ведёт клыками по раскрасневшейся коже на затылке, — заполненной им?       — Нет, — Ада практически плачет, скребёт руками по стеклу, водит бёдрами, умоляя.       — А как тебе нравится?       — Как сейчас.       — Скажи вслух, — он оставляет ещё один след на плече и запускает ладонь в чужие короткие волосы.       — Я хочу, чтобы ты совратил меня ещё сильнее… Чтобы ты показал мне, как бывает хорошо, чтобы ты заставил меня плакать, — она задыхается. Леон видит как исступлённо она облизывает губы и судорожно сглатывает. — Хочу, чтобы ты заставил меня задыхаться, хочу чувствовать твой член тут, — Ада ведёт рукой по горлу и улыбается. Слишком поздно пытаться перехватить контроль игры, они слишком далеко зашли.       — Где ещё ты хочешь его почувствовать?       Вонг ведёт дрожащей рукой ниже, касаясь себя двумя пальцами и жарко выдыхая в зеркало.       — Здесь.       Леону сносит башню мощным хэдшотом в виде Ады Вонг — и это самая охуенная смерть, которая только могла произойти.       Её соков оказывается так много, что Леон без труда входит в неё, заполняя до отказа. Ада громко стонет в зеркало, после чего почти что кричит, когда Леон, крепко вцепившись в её волосы, оттягивает их назад и ждёт. Даёт ей насладиться ощущениями, привыкнуть к ним, позволить им овладеть каждой клеточкой своего тела.       Одной рукой Леон держит её волосы, второй — сжимает горло, ведёт пальцами по плечам, слегка задевает оставленные укусы, спускает ниже, оглаживает талию, затёкшую согнутую ногу и задаёт ритм. Ада под ним хнычет, царапает ногтями то стол, то зеркало, пачкает его слезами, оставляя пятна конденсата от горячего дыхания.       Леон тянется рукой к ящику стола, копошится в нём, после чего достает марку, показывает Аде и ждёт. Не настаивает, не принуждает. А та сама послушно открывает рот и высовывает язык. Как только марка оказывается на её языке — она сжимает челюсти и закатывает глаз. Леон не медлит, насыпает тонкую дорожку на её кожу — там, где нет укусов и засосов — и снюхивает в один присест.       Голова отключается окончательно, а в дело вступают рефлексы.       Он берёт её так быстро, что дрожит стол. Кажется, что дрожит и гримёрка, и концертный зал, и весь мир содрогается от одного их соития. У Ады течёт тушь и смазывается пудра, расползаясь под зеркалу бледно-бежевым пятном. Секс выжимает их до невозможности; кажется, что в организме не остаётся воды — настолько они мокрые.       Леон сталкивает их бёдра так сильно, что начинают болеть тазовые косточки, но эта боль лишь добавляет перца в их и без того слишком острый секс. Ада тянется к Леону за поцелуем и вскрикивает, когда он больно прикусывает её губы и смешивает кровь со слюной. Она проглатывает всё до единой капли — и это кидает Леона в пучину настоящего безумия. Он искусывает её тело, вдалбливаясь с бешеной силой, слизывает стоны с её языка, едва прикусывая его. Стекло начинает мелко трескаться от напора — демоны внутри Леона воют надрывным рёвом, бешено скачут, ликуют.       Он отпечатал на Аде всё своё безумие, всего себя, а она отпечатала на нём свою тоску по острым ощущениям. Они оба — наркоманы. Одна — на адреналине. Другой — на настоящей наркоте, но они оба жаждут риска, опасностей, сумасшествия. Леон будет воспевать этот секс, вспоминая его каждую секунду.       Искусанные губы Ады, её красные щёки, взлохмаченные волосы, потёкшая тушь вместе с губной помадой. Всё это будет доводить Леона до выворачивающего душу оргазма.       А до тех пор — Леон обнимает тело Ады, складывая свои руки крестом на её груди, и берёт в очередном бешеном темпе, заставляя рыдать от острых чувств, бурлящих в нутре.       Они кончают вместе — и кажется, что весь мир замирает в одно мгновение, оргазмируя вместе с ними.       Леон впитывает энергию Ады в каждую пору своей кожи, дышит невыносимо удушливым воздухом и выдыхает азот в её плечо. Пот катится по его лбу, пачкая и без того липкую кожу Ады.       Они валятся на пол, выжатые досуха и заплаканные. Леону на секунду кажется, что это и есть то самое грехопадение. Но он об этом забывает в ту же секунду, когда Ада шепчет:       — Я, кажется, умираю.       Они оба смеются тихим смехом, не в силах выдавить из себя больше. Леон осторожно целует её в плечо и улыбается.       — Ты — лучшее, что у меня есть сейчас, — откровенничает он и оставляет ещё один поцелуй.       — Я знаю.       Но Леон даже не догадывается, насколько глубоко в нём бушуют его демоны.       

and leave me lonely

      Ада выкручивает Леона досуха, как мощная стиралка в режиме отжима. Так он себя ощущает. В нём не остаётся и капли воды. Их секс с каждым разом становится всё необузданее. Плавно перетекая из гримёрки в берлогу Леона, они разносят мебель и заставляют бедных соседей выходить покурить несколько раз за ночь. Его руки на её тонкой шее — он заставляет её задыхаться, ловить ртом воздух и умолять — самое главное умолять — не отпускать себя.       Ада заставляет Леона почувствовать, что такое настоящий кайф — и это отнюдь не совместное принятие наркотиков, не жаркий секс, доведенный до предела, не жадные поцелуи, схожие на борьбу. Это их разговоры, что длятся ночи напролёт. Такая капля сентиментальности в бочке, полной безнравственности.       Леон рассказывает ей обо всём — о своём трудном детстве, где он рос в нищете; рос с отцом, любящим бить и его, и мать; рос с матерью, которая зарабатывала на хлеб как могла, а Леон всё это видел и ничего не мог поделать. Он пытался спасти мать от отца, но он был слишком маленьким, чтобы хоть как-то противостоять. Мама вешала на маленького Леона все свои обиды, срывалась на нём и отыгрывалась. Он не смог так дальше жить — просто в один день взял и сбежал, оставив позади свою прошлую жизнь.       Леон выворачивает свою душу наизнанку: рассказывает Аде о том, как примкнул уже к готовой группе просто потому, что его голос поразил их до невозможности. Рассказывает ей, как стал лидером, поняв, что толпе нужен именно он. Но он никогда не кичился этим — этот важный момент он в особенности уточняет, замечая хмурость в чертах лица Ады.       Но та не рассказывает о себе. Она словно прячется за фарфоровой маской, показывая себя настоящую лишь в сексе — пылающую, жаждущую, горячую. Но это лишь частица её настоящей. Лишь маленькая капля в огромном море, к которому у Леона нет доступа. Ада словно чего-то опасается, но не говорит чего именно, а Леон просто-напросто устаёт гадать.       Он её не знает — и это проблема. Он тянется к ней, понимая, что постепенно прикипает, ведь ему спокойно и уютно подле неё. Леон ловит себя на мысли, что если бы она попросила его завязать с наркотой, взять себя в руки и начать ещё одну новую жизнь — он бы так и сделал. Точно-точно завязал бы и точно-точно начал бы. Но Ада ничего не говорит. Она лишь лежит на его груди, оглаживая её длинными пальцами, и сопит. И кажется, что ничего и никого больше в этом мире не существует.       Впрочем, блаженство с Адой длится не долго.       Она исчезает из его жизни так же быстро, как и появляется. Возвращается в Нью-Йорк, объясняя это тем, что работа зовёт. На мольбы Леона остаться она реагирует искренним пониманием, но отнюдь не жертвенностью. Оба знали, что рано или поздно их сокровенные встречи закончатся. Но Леон тогда надеялся, что это случится хотя бы не так быстро — не через два месяца, за которые он успел прикипеть и даже в какой-то степени влюбиться в Аду.       Симпатия к Аде возвращала его к давно позабытым дням, когда он был зелёным мальчишкой, влюблённым по уши в клёвую девчонку в школе. Впрочем, это уже в прошлом. И девчонка в школе, и Ада, и их встречи.       Леон давно ещё поклялся, что никогда не влюбится: не позволит себе этой удавке заплестись на шее уродливым ожерельем. Он блевал от любви, как от самой тяжёлой ломки. Но жизнь хорошо над ним посмеялась — очень даже хорошо.       Теперь его американские горки несутся с бешеной скоростью вниз, отрываясь от рельсов и падая в зловещую бездну.       Последний поцелуй тлеет на его губах вплоть до следующего концерта. На нём нет кокетливой, ловкой и быстрой пантеры — иначе как она могла выдёргивать футболку из рук фанатов, грызущих друг другу глотки. Она исчезает из его жизни — и Леон чувствует, как вместе с ней исчезает что-то внутри него. Тяжело быть наркоманом без близкого человека. Это ловушка — зависеть от наркоты и от человека.       А таким, как Леон, нужно зависеть от человека, иначе они просто сойдут с ума от бесконечных дозировок. Леон бы правда-правда завязал, если бы Ада попросила, но она не попросила, — и в этом тот видит очередную иронию. Падающему в пропасть человеку нужен человек с протянутой рукой, но Ада протянула её лишь постольку-поскольку. Леон не может обвинять её в этом. Не может обвинять в том, что она не захотела прикипать к нему так, как он сам прикипел к ней. Леон — грёбаный эгоист, но с Адой он хотел быть хорошим человеком.       Была ли это настоящая любовь — он не знает. Путается в собственных мыслях, ощущениях, чувствах. Всего этого оказывается слишком много для него.       Теперь у Леона в груди зияет дыра. Она сочится кровью, выпуская из гниющей души всех демонов. Это кажется правильным — не держать всё в себе. Позволить миру наконец захлебнуться в нём, в Леоне, а не заставлять его захлебываться миром.       Он чувствует себя невероятно хорошо и омерзительно плохо — как на американских горках, которые всё несут-несут-несут его вниз.       Он выходит на сцену вусмерть пьяный, но на удивление стоящий ногах. Он отдаёт всего себя каждой песне, рвёт глотку, смеётся, когда толпа пляшет, хлопает, скандирует его имя, обожает его каждой клеточкой своего тела. Здесь Леон чувствует себя как дома — его дыра заполняется бурлящей энергией; он живёт концертами и он ими же дышит. Это — единственное, что остаётся у него.       В глазах мерещится Ада: она стоит в середине толкающейся толпы — обнажённая, лукавая, с потёкшим макияжем. Невероятно красивая. Леон не сразу замечает, как плачет, как кружится его голова и подкашиваются колени.       Он в середине настоящей агонии из очередного массового психоза. Леон впитывает в себя весь порочный воздух, кладёт гитару на пол, достаёт из кармана потёртую сигарету и закуривает. Дым обжигает лёгкие, щиплет в глазах и режет горло острым ножом. И все эти ощущения напоминают Леону, что он всё ещё живой. Угашенный, почти что убитый наркотиками, пьяный и шатающийся. Но всё ещё живой.       Леон подходит к краю сцены, окидывает осоловелым взглядом воющий навзрыд зал, тушит сигарету грубой подошвой ботинка, после чего падает в толпу. Та в мгновение ока подхватывает его, и Леону кажется, что чужие руки возносят его прямо к небесам.       Кажется, что потолок раскалывается, рушится на пол мелкой мозаикой, демонстрируя мутному взору чёрное небо, затянутое покрывалом блестящих звёзд. Настоящая красота. Леон смотрит на небо и тянется к нему рукой. Хочет коснуться, но ошпаривается. Руку больно жжёт — или это ему кажется, или это очередная реакция на вещества. Впрочем, об этом Леон тут же забывает и растворяется в моменте, позволяя толпе нести себя туда, куда той вздумается.       Он чувствует каждой клеточкой тела чужие касания. Эти руки тискают его, сжимают, точно хотят сорвать одежду и потрогать горячую кожу. Кто-то кусает плечо, а кто-то впивается руками в шею, заставляя Леона хрипеть и закатывать глаза. Или это ему всё кажется, или это всё — плод его больной фантазии. Он так и не может разобраться, поэтому лишь прикрывает глаза, позволяя ревущей толпе делать с собой всё, что ей вздумается.       Американские горки разбиваются о дно длинной чёрной бездны.       Это грехопадение Леона Кеннеди.