Пепел в горле

      У Леона Кеннеди вместо крови — спирт, а вместо мозгов — клубы дыма от выкуренной травки. Так он себя чувствует, когда в очередной раз переступает порог переполненного людьми клуба. Все — как кильки в бочке. Трутся друг о друга, прижимаются потными телами, пачкаются, слюнявятся. Леон на удивление не против. Леону на удивление нравится.       Он сегодня — впрочем, как и всегда — красив до одури, но внутри до волчьего воя пуст. И пустоту эту хочется залить, занюхать; выдолбить так, чтобы не помнить себя.       Леон ради этого и приходит: заткнуть чем-то — или кем-то — эту чёртову пустоту, что скрежещет в голове, ноет в сердце, скребётся в и без того гниющей душе. Леон хочет не помнить себя, чтобы не слышать собственный голос, выедающий остатки мозгов. Леон хочет хотя бы на мгновение не чувствовать эту боль, застрявшую в глотке от мерзкого желания выть.       Леон хочет трахаться до зубодробёжки.       Такая ирония. А было ли когда-то иначе? Вся жизнь Леона — концерты, наркота, алкоголь и секс. И так по бесконечному кругу, у которого один конец. Костлявая наверняка щелкает своей пастью позади затылка — только Леону перманентно срать на неё, как и на то, что остаётся от него всего ничего. Впрочем, эти мысли скручиваются в трубочку и покидает его голову, пока в уши заливаются биты громкой музыки.       «Грязная Диана» — любимый клуб Леона. Здесь он находит качественную выпивку; здесь тусуются ровные диллеры, которые не кинут на бабки и не съебутся в закат, перед этим хорошенько тебя отмудохав. Здесь, в принципе, публика своя, без примесей. Леон таких любит: лёгких на подъём, весёлых, открытых. С ними можно и пару стаканчиков пропустить и снюхать дорожку, и размазать макияж в кабинке туалета, прислонившись лицом к исписанной маркерами двери.       Как-то Леон тоже оставил надпись на стенке туалета. Написал: «Эта жизнь летит в пиздень», а потом собрал под фразой кучу плюсов. Они чередовались, как репосты в твиттере. Леон каждый раз находит это до боли смешным.       Впрочем, сейчас это его мало волнует. Всё, что он сейчас чувствует — это острое желание забыться. А для того, чтобы забыться, Леон делает всё возможное.       На его пышных ресницах — синяя тушь. На веках — блестящие тени цвета насыщенного угля, стрелки которых доходят аж до висков. На губах — тёмно-бордовая помада, издалека кажущаяся чёрной. Леон любит внимание к себе, а ещё он любит, когда его любят. Вовсе не душевно — про душевную любовь он даже не мечтает. Ему нравится, когда его любят физически. Прям хорошо так любят — до слёз из глаз и слюней изо рта.       Тело к телу — он быстро находит партнёра, когда идёт на танцпол и растворяется в свете софитов. Чужие руки бесстыдно его лапают. Одна рука на его груди, а вторая — на талии. Незнакомец притягивает его к себе, что-то нашёптывая в ухо. Леон не слышит — да и плевать ему. Он резко разворачивается и вдалбливается быстрым поцелуем в чужой рот, размазывает помаду, прикусывает чужие губы до крови, а потом хрипло тянет:       — Пойдём.       И заливается задорным смехом, со стороны кажущимся таким громким, что аж музыку перебивает. Леон всегда так смеётся. Несмотря на всю толстую корку грязи, которой он покрыт, смех его всегда чистый, звонкий. Очередная ирония Леона Кеннеди.       Всё по классике.       А в кабинке туалета невыносимо душно, тесно и влажно, но Леону снова и снова плевать. Когда незнакомец грубо прижимает его головой к стенке и лижет горькую от пота шею, он чувствует себя на седьмом небе — настолько остро он нуждается в чужих касаниях. Когда мужчина грубо берёт его, Леон чувствует, как внутренности скручиваются в один плотный узел, что подскакивает к глотке и там же застревает.       Макияж смазывается слезами, а помада съедается поцелуями. Секс взбалтывает ему мозг, от которого остаётся одна лишь каша. В его черепной коробке всегда либо каша, либо просто прокуренная черепушка. Мозги у Кеннеди в вечной отключке, он думает по инерции и действует благодаря рефлексам.       И стонет. Жарко, протяжно. Рвано выдыхает во влажную духоту и прикрывает глаза, смаргивая слёзы.       Леон на мгновение думает, что, пожалуй, запишет этот перепих в список драйвовых. Но думает лишь на мгновение, потому что в следующую секунду он окончательно растворяется в остром удовольствие и не сдерживается в надсадных стонах.       

***

      Скажи Леону пару месяцев назад, что все его связи перечеркнуться одной единственной, он бы громко рассмеялся рассказчику в лицо.       Скажи Леону пару месяцев назад, что его список лучших перепихов просто сожжётся и развеется по округе чёрным пеплом, он бы покрутил пальцем у виска, состроив мину.       Скажи Леону пару месяцев назад, что в его жизни появится человек, который перечеркнёт всех прежних партнёров, отправив опыт с ними в мусорное ведро, Леон бы вообще полез в драку, ибо нечего пиздеть просто так.       Но жизнь порой выкручивает такие финты, что только держись. Держись крепче, а то голову снесёт только в путь.       А Леону и сносит. И держится он очень крепко — прямо за изголовье кровати, пока голова того и гляди лопается от напряжения.       Ада Вонг — пантера, ворвавшаяся в его жизнь, точно шторм. Двенадцать баллов из двенадцати — она сносит крышу напрочь. Ада — мощный хэдшот. Идеальное попадание — мозги разлетаются в пух и прах, вязкой жижей стекая по стенке. Так себя чувствует Леон. Рядом с ней он всё чувствует. И жёсткое кожаное покрытие ремня, что впивается в его кисти, привязанные к изголовью кровати. И твёрдую перину своей излюбленной постели, которая чего только не повидала. И Аду Вонг.       Аду он в особенности хорошо чувствует. А по-другому никак. Она всегда выжимает его досуха, играется с ним, как кошка с мышкой. Вьёт из него верёвки, а после управляет им, точно умелый чревовещатель, — и всё это Леон позволяет ей делать просто потому, что ему до взрыва внутренностей, до пара из носа, до фейерверка под веками нравится трахаться с Вонг. Настолько сильно, что аж зубы крошатся от крепкого нажима челюстей.       Сегодня Вонг особенно игривая. Она сидит на его бёдрах с привычным ей изяществом и медленно покачивается на его члене, твердеющем под плотной тканью джинс. Торс Леона обнажён и до ужаса искусан. Она не оставляет на нём и сантиметра — кусается, как настоящая пантера, царапает ногтями бледную кожу, помечает всего его, чтобы каждая сука знала, чей он.       — Сдохну от потери крови, детка — жарко выдыхает Леон, закатывая глаза. Его губы иссушены, а щёки пышут огнём. В комнате от жары сдохнуть можно; воздух дышит напряжением; в нём почти что задыхаешься. Задыхаешься и от Ады Вонг, что умело ведёт рукой выше, плотно сжимая горло Леона.       — Ты сдохнешь только если я тебе позволю это сделать, — голос у неё хриплый, низкий, пропитанный острым возбуждением.       Леон прикусывает губы почти до крови и зажато стонет, когда Вонг сжимает ладонь на его горле, а после наклоняется и жадно облизывает его губы.       — Будь послушным, — изящно выгибается, демонстрируя свою упругую грудь. Она сидит на нём совершенно обнажённая, на всё готовая, распростёртая. И наглая. Диктует свои правила, дёргает за ниточки и заливисто смеётся, когда Леон хоть как-то пытается сменить позиции. Тщетно. — Если не будешь сопротивляться, я так тебя трахну — замучаешься плакать.       Леон надсадно стонет и выгибается, придавленный порочностью слов. Он словно варится в кипящем масле — каждое слово, каждое касание оставляет горящие ожоги на его коже.       — О, — довольно скалится. — Сегодня у тебя это настроение? Решила показать мне стерву? — он знает, куда нажимать и что говорить, знает слабости Ады и давит на них, чувствуя, как по венам бежит адреналин; как больно натягивается ремень на кистях и как сильнее Ада прижимается к болезненно вставшему члену.       — Ты любишь стерв, — она двигает бёдрами, вырывая из чужих уст сдавленный вздох. Он выходит сквозь плотно стиснутые зубы, слабым свистом проникая в уши.       Да, он любит стерв. Любит, когда те заваливают его на лопатки, приковывают к кровати и делают всё, что вздумается. Да, он любит, когда берут контроль, когда перекрывают кислород, когда доводят до отчаяния, до срывающейся с уст мольбы.       Завалить трезвого Леона — непосильная задача, но Ада справляется с этим так, словно это ничего ей не стоит.       Да, Леон любит стерв. И любит стерву. Игривую, порой податливую, горячую, раскрепощённую, откровенную. Любит любить её. То есть трахать. О великой любви никто из них не говорит. Они обходят эту тему стороной, словно огромную яму, и даже не думают в ту сторону.       Леон не может назвать свои чувства той самой любовью, о которой то и дело говорят в фильмах и книгах. Он не верит в эти сопли с горячими признаниями, с подвигами и прочим геморроем. Зато он верит в острое наслаждение, в драйв, в массовый психоз и привязанность. В острую нужду, в ломку по человеку. Секс с Адой — балансирование на острие ножа.       Леон привязан к острым ощущениям, к игривому поведению Вонг, к её готовности на многое, к её прекрасному знанию мужского тела. Ему нравится тяжёлая жизнь Ады, потому что она у них — на двоих. Они оба — зависимые, отчаянные, с горячими головами. И действуют порой отчаянно.       Ада тянется к рядом лежащей сумочке и достаёт оттуда помаду. Леон наблюдает за каждым её движением, жадно облизывая её тонкую шею, острые плечи, ключицы, утончённые руки, упругую грудь, тонкую талию и красивые округлые бёдра. Он поедает её всю взглядом и сгорает от мощного желания обладать ею.       — Нравлюсь? — Ада скалится, точно хищник, и сощуривает глаза, зная ответ наперёд.       Леон молчит, только глядит опьянелым взором и ловит каждый проскальзывающий блеск в чужом взгляде.       — Знаю, что нравлюсь, — хмыкает она и открывает помаду, поворачивая тубу.       Ада с присущим ей изяществом выразительно красится, огибая каждую линию красивого рта. Помада цвета спелой вишни идеально ложится на её пухлые губы, заставляя Леона тяжело сглотнуть. Его возбуждение давно кипит у него в венах, стягивается тугим узлом в низу живота, чешется в грудной клетке, свербит в горле. Ужасно хочется пить, но Ада мучает его жаждой. Впору задыхаться — и Леон задыхается. От чувств, от ощущений, от того, как сильно хочет Аду.       А та вновь демонстративно выгибается, оглаживая своими ладонями бёдра, талию, шею. Леон внимательно следит за каждым её движением, а затем закатывает глаза, когда она больно придавливает его своими бёдрами и тут же с откровенным стоном сжимает собственную грудь.       Леона бешено трясёт; комната кружится, хочется выть от наслаждения, хочется кусаться, сжимать в мозолистых ладонях бледную кожу Вонг — так сильно, чтобы остались следы, чтобы она каждый день смотрела на них и упивалась. Пускай соврёт благоверному, что ударилась или обожглась, пускай врёт ему, не краснея, а во время очередного скучного секса представляет Леона. Пусть.       А до тех пор...       Ада наклоняется ближе, оставляет смачный поцелуй на скуле, на подбородке, на шее и ключицах, а после выпрямляется и заливается звенящим в натянутой тишине смехом.       — Малыш, ты прекрасен, — широко улыбается и облизывает накрашенные губы. - Так прекрасен.       Леон может только представлять, как он сейчас выглядит: связанный, с натёртой практически до крови кожей на кистях, возбуждённый, искусанный, со следами помады на теле.       — Что за игру ты затеяла, Вонг? — Леон с трудом нахмуривает брови. Лихорадочное возбуждение всё больше окисляет его мышцы и двигаться становится больно.       — Тебе не нравится? — поддельно обижено спрашивает Ада, надломив брови в печали.       Нравится. Чёрт возьми, конечно ему нравится. До зубодробёжки нравится, до адреналина, выжигающего вены в пепел, до дыма из ушей. Ему нравится это всё как просто пиздец, потому что Леон обожает балансировать на грани и отдавать контроль партнёру, которому верит.       А Леон, вопреки тому, что знает Аду всего ничего, ей всё же верит. И это диссонансное чувство подрывает ему внутренности, превращая их в сплошную кашу.       А Ада по его блестящим глазам понимает, что нравится. Леону в Аде всё нравится. И с такой же лихвой Вонг иронично бесит его. Бесит, что она настолько драйвовая, что тому сносит голову напрочь. Он постепенно прикипает к ней и чувствует себя до невозможности выжатым. У него кружится голова, свербит в горле, ломает тело и колит под рёбрами. У Леона в крови — её слюна, а в голове — её голос.       Он опьянён ею. Запах её тела, мягкость волос, жар кожи — Ада подала ему себя на блюдце, и Леон опьянел, стоило ему лишь вкусить её в тот день.       Когда он с Вонг ему не нужна ни наркота, ни алкоголь. Она с лихвой заменяет всё: выкручивает его, выжимает досуха, играется с ним. И Леон бесится от того, что сам позволяет ей делать это с собой.       Всё потому, что ему, мать его, всё это нравится. Такая вот ирония.       А Вонг наваливается на него, точно внезапный шторм, поглощающий всё на своём пути, — она не оставляет на нём и места: зацеловывает, пачкает помадой, кусается, слизывает кровь, целует плечи, грудь, втягивает соски. Леон весь красный, но не столь от дикого возбуждения и жара на щеках, сколь от оставленных помадных следов.       Он елозит под ней, когда она целует его впалый живот, облизывает ямку пупка, едва прикусывая кожу по краям, а затем спускает ниже и прикусывает выпуклую ткань джинсов, с силой надавив зубами.       Леона подбрасывает: он выгибается до хруста позвоночника и раскрывает губы, хватая воздух одними губами. Глаза наполняются слезами. Всё как она обещала. Она всегда выполняет обещания, и даже такой, казалось бы, простой жест доводит Леона до бешеного кипения.       — Хороший мальчик, — Ада с губительной нежностью оглаживает его перепачканный в помаде живот. — Тише-тише. Ты мне ещё нужен. Смотри на меня.       Леон ведёт по её лицу осоловелым взглядом, поджимает губы, что-то промычав, а затем тяжело сглатывает, когда ловит её блестящий, полный решимости взгляд. Он ошпаривается о него и дрожит от жара, нахлынувшего на него огромной волной. Леон и сосчитать не может, сколько раз он тонул за этот незаконченный вечер. С Адой всегда так — ты либо падаешь, либо тонешь, либо ещё что. С ней невозможно по-нормальному. С ней ты всегда под чем-то. Сегодня вот Леон под ней.       — Чего ты хочешь? — жарко шепчет Ада, оглаживая Леона, заставляя его толкаться бёдрами в её ладонь. — Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделала?       — Больно, — жарко выдыхает Леон, практически задыхаясь. Тянет руки и чувствует, как сильнее впивается ремень, сдирая чувствительную кожу. — Я хочу, чтобы ты сделала мне больно, — он облизывает губы, смаргивая влагу с глаз и пробирает осоловелым взглядом. — Как умеешь только ты.       Ада замирает на месте, вся покрасневшая, пригвождённая его словами. Леон видит, как сильнее загораются её глаза, как ещё пуще румянятся щеки, как подрагивают её плечи и как она сама нахмуривается, оглушённая его словами.       Как умеет только она.       Ада мучительно медленно расстёгивает джинсы Леона, поддевает молнию зубами и тянет вниз, не отрывая проникновенного взора — как умеет только она.       Леон пробирает до волокон костей, Ада опускается головой на его член, плотно обхватив губами.       — Блядь, — Леон сжимает кулаки и натягивает ремень, выгибаясь до жалобного хруста в позвоночнике.       — Ада Вонг, — кокетливо поправляет та и скалится, точно хищник. Она и есть хищник — самый настоящий, опасный, подстерегающий свою жертву в густой листве и бросающийся, стоит той хоть чуточку подойти ближе. Но Леон не жертва, отнюдь. Он такой же хищник, принимающий игру Вонг, но при этом не прогибающийся под тяжестью её правил. Они стоят друг друга. Сегодня он позволяет ей отыграться на себе, потому что завтра он будет отыгрываться на ней.       Леон чувствует себя рядом с Адой таким живым, таким настоящим, неповторимым. Рядом с ней он себя чувствует. Он живёт, а не просто существует, изо дня в день проживая до ужаса скучную жизнь.       Сейчас это всё меркнет, сжигается, развеиваясь по округе чёрным пеплом, когда Ада вбирает член ещё глубже и утробно стонет. Леон на мгновение бросает взгляд на Вонг и тут же зажмуривается, стоит ему увидеть бордовые разводы помады, размазанные со слюной по всему члену. Стоит ему только увидеть, с каким остервенением Ада сосёт, держа в одной руке член, а второй скользя меж своих бёдер.       Ада, ублажающая его ртом, — вот, где Леон действительно чувствует себя на седьмом небе от простого ощущения её мокрого рта на себе. Вся жизнь стирается в один момент — кажется, что мир замирает, останавливаются планеты, замирает всё время, наблюдая за их близостью и жадно облизываясь от лицезрения порочной картины.       Хорошо. Слишком хорошо. Пиздец как хорошо. Леон подмахивает бёдрами, прикусывает губы и, выдыхая нескончаемые стоны в потолок, шепчет что-то, точно в бреду возносит молитвы в подол рясы священника.       В Бога Леон не верит, зато верит в Аду Вонг и верит Аде Вонг. Доверяет ей своё тело, зная, что оно в умелых руках. И так уж иронично получается, что он не сомневается в ней ни секунды.       Ады оказывается так много, что Леон хнычет в её руках, как какой-то подросток, впервые узнавший женщину. Так он себя чувствует рядом с ней. Подростком с бурлящими гормонами, потому что Ада открывает для него такое не испытываемое ранее удовольствие, что дьявол в Аду присвистнул бы её умению ублажать.       Голова Леона постепенно пустеет, а мозги окончательно разжижаются от бурного кипения. Ощущения обостряются до предела, а окислённые мышцы то и дело разрываются от каждого движения. Леону невыносимо больно и невыносимо хорошо. Эти два чувства сливаются воедино, кидая того в настоящий чистилищный водоворот. В Рай он не попадёт, нет. Не с Адой Вонг, отсасывающей ему так рьяно, что тот того и гляди в обморок грохнется.       Но самое порочное в этом отнюдь не Ада, ублажающая и себя, и Леона, нет. Самое порочное — это бордовый след помады, размазанный по всему стволу вместе со слюной. Грешно перепачканный Леон — вот, где настоящий порок, вот, где Дьявол ликует, а Бог даже не смотрит.       Вонг ублажает его с таким остервенением, будто от этого зависит её жизнь, а Леон выгибается от резких ощущений, прикусывает губы до крови и шипит от колющей боли в оставленных укусах. Он весь перемеченный Адой — и это сводит его с ума, бросает из одного пекла в другое. Его комната перестаёт казаться уютной берлогой - теперь она разверзнувшийся огонь в Аду. Леон сгорает в нём полностью.       Он кончает так громко, надрывно, выламывающе, что будь оргазм чуточку сильнее — он бы потерял сознание. Под веками взрывается пестрящий фейерверк, а в ушах больно пульсирует набат. Лёгкие болезненно сокращаются, грудную клетку жжёт острая нехватка воздуха, зубы болят от сильно нажима. Леон на мгновение периферией сознания думает, что это — самый мощный оргазм в его жизни. Но думает лишь на мгновение, потому что в следующую секунду он растворяется в приятной истоме, постепенно обволакивающей его разгорячённое тело.       Ада, жарко выдохнув и крупно вздрогнув от собственных пальцев, улыбчиво тянется свободной рукой за салфеткой. Вымотанная, она улыбается ухмылкой донельзя сытого человека и вытирает рот, а после, развязав чужие руки, ложится рядом. Чуть позже она смажет раны Леона мазью. Может быть, перебинтует, сладко-сладко поцелует, а после вновь ляжет рядом с ним и так и заснёт на его груди, довольная собой донельзя. Но до тех пор...       — Знаешь, — Вонг оглаживает ногтями нетронутую кожу на груди, пуская мурашки по телу, — я никогда не глотала с мужем.       — Правда? — Леон медленно поворачивает голову, натягивая лёгкую улыбку. Улыбаться шире просто нет сил.       — Да, — Ада прикусывает губы и улыбается, сощурив глаза. — Считай ты мой первый.       — Надо же, — хмыкает Леон, оставляя короткий поцелуй на её щеке. — Какая честь.       — Только не кичись этим, Кеннеди, — и проводит ногтями по коже, точно предупреждая.       — Я не из тех, кто выёбывается.       — Ты уверен? — шутит. Конечно же, шутит. Она прекрасно знает, что Леон не хвастается. Знает, что достоин, знает, что может, знает, что заслуживает, но никогда не превозносит себя. Он — свой. И это самая прекрасная черта, которая только в нём есть. Среди всех тех пороков, которыми он покрыт, быть приземлённым к людям — это то, за его уважают. За что его любят.       — Завтра моя очередь диктовать условия, — Леон надрывает тишину так внезапно, что Ада на секунду вздрагивает, а после сладко потягивается.       — Продиктуешь послезавтра, — игривость сквозит в её голосе; она говорит кокетливо и смотрит кокетливо, кокетливо улыбается и кокетливо вновь диктует свои условия. — Завтра, — Ада проводит двумя пальцами по носу Леона и облизывается, — я сяду на твой нос, — она придвигается ближе и убийственно соблазнительно шепчет на ухо: — Всем своим весом.       — Блядь, — только и выдыхает Леон, шумно втягивая душный воздух носом.       — Ада Вонг, — и смеётся звоном бьющегося хрусталя, перезвоном монет, идеально исполненной песней. Леон готов вечно слушать её смех; записать его на кассету и прокручивать каждый раз, потому что от одного её звонкого хохота внутри него расцветает весна и погибает зима. Он прикипает.       А до грехопадения остаётся меньше двух недель.