Предубеждение и гордость

Это утро для Тони особенное. Она просыпается не от будильника, а от глухого, клокочущего волнения, которое зарождается где-то внизу живота и медленно ползёт вверх, к самому горлу. Будто внутри кто-то натягивает тонкие струны, и они дрожат сильнее с каждым вдохом. Несколько мгновений Тоня лежит неподвижно, чувствуя, как под одеялом едва заметно подрагивают пальцы. Она моргает лениво, сквозь мутный сонный взгляд различая потолок с серыми пятнами тени. Мысли ещё плавают где-то на периферии сознания — обрывки заученных реплик, движения рук, смех на репетициях. Ну, конечно. Сегодня ведь тот самый день, к которому они с классом готовились последние месяцы. Отрабатывали сценки на переменах и уроках, таскали декорации в спортзал, бесконечно спорили и думали над нарядами. Сегодня они выступают на школьной сцене. И Тоня тоже. В платье. С короной. С текстом, что последние недели вторгался в её сны, заставляя просыпаться с ощущением, что губы продолжают шевелиться. Сегодня она — Снежная королева. Дальше лежать невозможно. Мысль об этом давит на грудь, словно кто-то положил ладонь и понемногу усиливает нажим. Пальцы начинают подрагивать сильнее, будто её тело решило выдать волнение раньше, чем разум признается в нём. Тоня резко садится, чувствует, как холодный воздух касается кожи рук, и тянется к тумбе в поисках очков. В тот момент, когда она надевает их, дверь распахивается. В комнату врывается полоска ослепительного коридорного света, запах подгоревшей манной каши и Олег — запыхавшийся, раскрасневшийся, сияющий. На его голове Тонина корона. Блестящая, с хрупкими серебряными зубцами и тонкой леской, на которую нанизаны десятки бумажных снежинок. Саша, когда отдавал её, не без гордости сообщил, что это лучшее его творение. И Петрова была с ним полностью согласна. Если на мгновение забыть, что корона сделана из папье маше, то можно подумать, что она настоящая. Только вот на голове брата корона сидит криво, упрямо норовя съехать на бок. Олег то и дело подхватывает её ладонью, сияя улыбкой во все зубы. — Доброе утро, мои подданные! Я — Снежный король, и вы склонитесь перед моим велича… вел… кхм, передо мной, в общем! — провозглашает он и вскидывает руки. — Бойтесь меня. — Ага. Только не сломай. — Я аккуратно, — уверенно заявляет Олег, вновь поправляя корону. — Только пять минут поношу и верну. Она круто выглядит просто. — Ловлю на слове. Снизу внезапно гремит, будто в прихожей рухнула вся вешалка. Следом доносятся приглушённые, но явно сердитые голоса. Тоня и брат переглядываются. — Куда вечно пропадают мои вещи? Где пиджак? Он был вот здесь! — причитает отец. — А теперь он вот здесь, — подхватывает мама тем же тоном, — и ты бы это знал, если бы хоть иногда гладил свои вещи! — а после добавляет уже намного громче. — Олег! Верни корону на место! — Ну, мам! — Не мамкай мне. Лучше спускайся завтракать, и Тоню с собой возьми. Они с Олегом переглядываются. Перечить матери себе дороже. Тоне не остаётся ничего другого, как со вздохом подняться с постели и отправиться в ванную на первом этаже, попутно здороваясь с родителями, бурно спорящими о чем-то уже на кухне. По дороге Олег аккуратно убирает корону в пакет, стоящий в прихожей. В ванной холодно. От потрескавшегося местами кафеля тянет сыростью и зимним морозом. Трубы гудят натужно и долго, прежде чем из крана с брызгами начинает течь вода. Тоня умывается, проводя ладонью по лицу, словно пытаясь стереть остатки сна, и мельком смотрит в зеркало. Ничего нового: то же лицо, та же прядь волос, выбившаяся на щёку. А внутри продолжает зреть тугой ком тревоги, перемешанный с зудящим предвкушением. Всё происходит слишком быстро. Ещё недавно они только распределяли роли и спорили, кто займётся костюмами, а сегодня уже готовятся выходить на сцену. Как всё пройдёт? Понравятся ли зрителям декорации? Костюмы? Никто не забудет реплики? Никто не наступит кому-нибудь на ногу? А если она сама ошибётся? Нет. Тоня решительно закрывает кран, вытирает руки о полотенце и выходит из ванной комнаты. Не стоит об этом сейчас думать. Всё будет хорошо. Они слишком долго и тщательно готовились к этому, чтобы в последний момент всё испортить. На кухне, самой тёплой комнате в доме, пахнет подгоревшей манкой и крепким чёрным чаем. Тоня садится за стол последней и с тоской смотрит на манную кашу в тарелке. Есть не хочется, но нужно. По крайней мере, ужасный привкус спасает чай и бутерброд с маслом и сахаром. Из старого радио на подоконнике, пробиваясь сквозь шипение и помехи, играет новогодняя музыка. За окном уже проступает золотая полоска рассвета, медленно разгоняя плотную ночную тьму. — Мам, а можно сначала я свой стих расскажу? — интересуется Олег, болтая ногами под столом так, что они то и дело задевают ножку стула. — А то вдруг забуду… — Сначала поешь, — строго отвечает мама, даже не поднимая взгляда. — Выступление у тебя только днём. До этого минимум три раза всё повторишь. Он надувает щёки, но послушно жуёт. Тоня бросает на него короткий взгляд и вдруг чувствует укол: не зависть, но нечто близкое. Олегу почти всё в радость. Он не боится сцены. Не думает, как встанет, кто посмотрит, понравится ли. Он просто жаждет быть услышанным, купаться в чужом внимании, чувствовать себя в центре. Почему она не может вести себя также? Не думать лишнего, а просто наслаждаться моментом? Завтрак заканчивается быстро. Тоня ещё остаётся за столом, греет ладони о кружку и какое-то время смотрит, как на дне остаётся тонкая золотистая пленка чая. Потом со вздохом поднимается, складывает посуду в раковину и возвращается в комнату. Времени на сборы почти не остаётся, а дел несчесть. Через несколько минут дверь приоткрывается, и входит мама. В руках у неё косметичка и плойка, аккуратно обёрнутая в старое, выцветшее полотенце. Та самая, что она ещё в городе заворачивала в газеты, укладывала в коробку и перевозила так бережно, словно это была фамильная реликвия. — Садись, — говорит мама, разворачивая газету. — Сейчас сделаем из тебя королеву. Она подключает плойку в розетку у зеркала, коротко проверяет пальцами холодный металл и замирает, выжидая. Терпеливо, будто готовится не причёску делать, а проводить настоящий ритуал. Тоня послушно садится на табуретку, подтягивает к себе колени и поправляет широкие спальные штаны, топорщащиеся складками. Пальцы мамы осторожно касаются её волос, скользят по пряди, проверяя на ощупь влажность. А после ловко наматывают на горячий стержень. Тоня чувствует, как тепло постепенно пробирается сквозь волосы и щекочет кожу головы. Один локон. Второй. Каждый завивается одинаково спокойно, без спешки, будто мама шьёт по знакомой выкройке. Пальцы двигаются уверенно и точно. Где-то держит плойку чуть дольше, где-то чуть меньше, но всё получается одинаково ровно. Красиво. В комнате густеет запах горячего пластика, и воздух становится тяжёлым. Мама бормочет, чуть склонившись вперёд: — Не дёргай головой только, а то обожжёшься. Локоны ложатся мягкими волнами на плечи. Кончики аккуратно подогнуты внутрь. Мама отходит на шаг, прищуриваясь, потом снова возвращается, чтобы закрепить несколько прядей шпильками, пригладить их ладонью, поправить изгиб. Затем достаёт флакон лака, встряхивает его с глухим треском и начинает распылять. Белые волосы накрывает блестящая удушливая вуаль. Запах химический, сладкий и упорно праздничный, он сразу въедается в воздух, оседая на языке. — Не трогай. Пусть остынет, — строго говорит она. Тоня кивает, чувствуя, как затылок слегка тянет от шпилек, а по коже ползут мурашки. Пока волосы застывают под толстой коркой лака, мама уже разворачивает потрёпанную косметичку. Молния скрипит, и на столике перед зеркалом появляются знакомые до боли баночки и тюбики: пудра в круглом пластиковом футляре с треснувшей крышкой, тушь в синем тюбике «Ленинградская», блеск с едва сладковатым запахом. Всё то, чем они пользовались, когда собрали Тоню на дискотеку. Как давно это уже было. — Сиди ровно, — приказывает мама, заправляя за ухо выбившуюся прядь. Тоня послушно выпрямляется, стараясь не дёргаться каждый раз, когда мамины пальцы сжимают её лицо чуть сильнее, чем нужно. Вместо этого она цепляется взглядом за отражение. Следит за каждым движением: как мама колеблется между двумя оттенками синего в палетке теней, как аккуратно постукивает кисточкой о край пластиковой коробочки, чтобы стряхнуть излишки, и как медленно, будто взвешивая, проводит цветом по веку. Отчасти Тоня понимает эту внимательность. С детства она привыкла видеть, как мама подолгу сидит у зеркала: накручивает волосы на бигуди, терпеливо выводит стрелки жидкой подводкой в стеклянной баночке, убирает ватной палочкой малейший изъян. Казалось, что она могла проводить у трюмо целые вечера, пока где-то в углу бормотал магнитофон с «Иванушками» или «Руки Вверх!». Её шкафы всегда ломились от ярких платьев из блестящей синтетики, обтягивающих кофт с пайетками, сапогов на каблуках. Папа вечно ворчал, но при этом приносил новые пакеты с вещами, будто подкармливал её страсть к нарядам. Теперь, после переезда в бабушкин дом, всё изменилось. Пусть мама и перевезла с собой половину гардероба, наряжаться было особо некуда. В центр деревни она почти не выходила, а на прогулки и того реже. Лишь когда папа возил их на рынок в город, в ней что-то загоралось, и она снова становилась той самой женщиной с вечера пятницы: яркой, собранной, сияющей, будто вырванной из витрины «Берёзки» или с обложки журнала «Бурда». И Тоня ясно чувствует: этот макияж сейчас тоже не просто подготовка к школьному празднику. Это мамина попытка ожить. Вернуть себе то, что осталось в городе. Ещё один немой упрёк отцу, камень в его огород. Их отъезд ударил по ней сильнее, чем она сама готова была признать. — Закрой глаза, — командует мама, и Тоня слушается. По ощущениям проходят долгие часы, хотя на самом деле не дольше пятнадцати минут, пока ей, наконец, не разрешают открыть глаза, чтобы накрасить ресницы тушью. Взглянуть на себя в зеркало не получается, мама перекрывает обзор, но Тоня и без этого прекрасно чувствует вес косметики на коже. Словно кто-то рисует новую версию её самой — молчаливую, величественную, будто отрешённую от всех этих домашних запахов, каш, пиджаков и разбросанных игрушек. — Постарайся не моргать, а то смажется всё. И смотри вверх, а не на меня. — Ладно. Тушью Тоне не нравится краситься больше всего. Из-за мельтешащей перед глазами кисточки хочется моргать, а глаза наливаются сухостью. Пару раз она всё же не выдерживает, за что получает недовольные взгляды, но в итоге всё получается как надо. Наконец, мама со вздохом защёлкивает косметичку, убирая её на край стола, и отходит в сторону. — Ну, принимай работу, — говорит она, махнув рукой. Тоня пододвигается к зеркалу, вертя головой из стороны в сторону. Из отражения на неё смотрит кто-то другой. Высокая, молчаливая фигура с гладкими, блестящими локонами, застывшими в причудливой форме от лака. Кожа ровная, матовая, будто фарфоровая. Скулы кажутся острее, губы чужими: холодный перламутровый блеск делает их неподвижными, как у куклы. Глаза обрамляют длинные, чёрные от туши ресницы; они утяжеляют взгляд, делают его более серьёзным, почти надменным. Тоня знает, что это её лицо, но ощущение такое, будто кто-то вытянул из него всё знакомое, оставив только нужное. Возможно, в чем-то Катя была права. Сейчас Петрова как никогда напоминает саму себе Снежную Королеву. Но пока никак не может понять, нравится ли ей это. — Красиво, — вдруг произносит Олег. Он стоит чуть поодаль, прижимая к груди сборник стихотворений, и смотрит на сестру широко распахнутыми глазами. — Ты прямо настоящая. Ну… как из сказки. Мама улыбается, словно комплимент сделали ей, но быстро берёт себя в руки, хлопнув в ладоши: — Так, всё, полюбовались и хватит. Олег, марш из комнаты. Тоня, одевайся, иначе опоздаешь, а я пока тебе платье помогу сложить. — А как же мой стих? — недовольно хмурится Олег. — Потом расскажешь, всё, давай, времени нет. Оскорблённый до глубины души Петров-младший с неохотой подчиняется, прикрывая за собой дверь. Тоня послушно подскакивает на ноги, задвигая стул по рабочий стол, чтобы моментально оказаться подхваченной в материнский круговорот неотложных дел. Вещи, ещё с вечера выстиранные и поглаженные, ожидают её на вешалке в шкафу. Это не школьная форма, а юбка до колен с теплым красным свитером. Тоне не очень нравится свитер. Он немного колется и под него всегда приходится носить майку или футболку, но мама в нём души не чает. Приходиться надевать. Пока Тоня воюет с теплыми колготками и ищет в выдвижном ящике подходящие носки, мама проворно складывает платье и вешает на него сверху дополнительный пакет, чтобы спасти нежную ткань от непогоды. В поисках скотча, она перебирает ящики стола, пока не доходит до самого нижнего. — Что за безделушка? — произносит мама, нахмурив тонкие брови и вытаскивая из вороха бумаг брелок в виде сердечка. Тоня застывает с носком в руках и поднимает взгляд. — А, этот… Полина подарила. Ложь слетает с губ быстрее, чем Петрова успевает её как следует обдумать. Сразу появляется сухость во рту, будто она вдохнула слишком морозного воздуха. Почему-то рассказывать правду кажется плохой идеей. — Ясно. Ты оделась? — мама убирает брелок обратно, находит скотч и с глухим щелчком закрывает ящик. — Да, готова. Она страдальчески вздыхает, подходит ближе и ладонью приглаживает Тонины волосы, топорщащиеся от электричества. — Я же просила аккуратнее надевать свитер. — Прости. — Спускайся вниз, — отмахивается мама. — Там папа заждался, опять ворчать начнёт. Тоня кивает, но не может отказать себе в желании последний раз взглянуть в зеркало. Не чтобы полюбоваться, а чтобы запечатлеть свой образ. Доказать себе, что этот день действительно настал, дороги назад нет, и она правда собирается выйти на сцену и играть, а не прятаться за кулисами или среди зрителей, чтобы лишний раз полюбоваться на свою работу со стороны. Как мама и предполагала, папа в действительности уже ждёт её полностью одетый на первом этаже. Он явно нервничает, то и дело поправляя свою формовку. Олега нигде не видно, похоже, обиделся, что никто не захотел слушать его стих с самого утра. Прокручивая в голове реплики из сценария, Тоня сосредоточено одевает тяжёлые зимние вещи, предпочитая не вслушиваться в короткий разговор между родителями. Поэтому немного опешивает, когда мама внезапно ныряет из тапок в галоши, отделанные внутри мехом, и накидывает прямо поверх халата дублёнку. Во двор они выходят все вместе. В последний момент Петрова вспоминает о пакете с короной, возвращаясь за ней в прихожую. Пока папа что-то втолковывает матери, Тоня ныряет в прогретый салон автомобиля, прячась от порывов ледяного ветра. Сегодня погода кажется совсем уж невыносимой. Сухой мороз обжигает щёки, швыряя снежную пыльцу в разные стороны. На горизонте небо становится густо-алым, словно кто-то вылил слишком много краски на холст и теперь безуспешно пытается размыть её водой. Солнце режет глаза ослепительным светом, но при этом кажется невыносимо холодным. Хлопает задняя дверь. На сиденье бережно опускается платье. Через пару минут в салон садится папа, стряхивая с формовки снежную крошку. Он поджимает губы так, что становится заметна мелкая морщинка у подбородка. Тоня оглядывается и улавливает мамину фигуру у входной двери. Та всё ещё стоит, тонкая, почти прозрачная на фоне снега. Тоня машет ей, а в ответ получает едва заметный кивок головы. Наконец, автомобиль дёргается и нехотя выкатывается за ворота, оставляя за собой следы шин на белой корке снега. По дороге в школу они почти не разговаривают. Тишину в салоне прерывает только хрипящее радио, на котором с помехами крутят новогодние песни. Тоня съезжает по спинке сиденья вниз, поджимая колени и прижимая к себе пакет с короной, словно это единственное, что может удержать её от дрожи. Она наблюдает за проплывающими за окном голыми деревьями и всё снова и снова гоняет в голове реплики. Кажется, стоит отвернуться и какая-то строчка выпадет, забудется, исчезнет. Но нет: они всплывают одна за другой, будто выбитые на подкорке. Папа высаживает её у самых ворот, пробормотав несколько напутственных слов. Обещает, что они с мамой приедут чуть позже, к началу программы. Тоня кивает, бережно вытаскивает платье с заднего сиденья и направляется к главному входу. Но почему-то чем ближе она подходит, тем тяжелее становится в груди. Возвращается утреннее напряжение, отдающееся жаром в щеках и предательским покалыванием в ушах. С некоторым удивлением Тоня осознаёт, что, кажется, сейчас боится даже больше, чем в первый день её перевода. Какие глупости. Хочется тряхнуть головой, прогнать навязчивый зуд мыслей о том, что она обязательно ошибётся. Но они звучат слишком громко, будто кто-то шепчет их прямо в ухо. Мимо пролетает стайка ребят, звонко смеющихся и толкающихся плечами. Тоня провожает их взглядом, стискивая платье в руках ещё сильнее. Ладно. Нужно идти. Она же не может вечность стоять посреди школьного двора. Тоня толкает тяжёлую дверь, и на неё сразу обрушивается волна тёплого воздуха. Щёки моментально начинают гореть от перепада температуры. В глаза моментально бросается огромная ёлка с разноцветными шарами и яркой мишурой. Между ветвей мигают лампочки, лениво переливаясь красным, зелёным и синим. И пусть Тоня видела эту ёлку последние несколько недель, сейчас она кажется ей совершенно другой. Более нарядной. Более важной. И даже чуть кривоватая звезда, небрежно надетая на самую верхушку, не мешает этому. Заняв дальнюю лавочку, Тоня торопливо меняет сапоги на балетки, цепляясь пальцами за влажные от снега шнурки. Платье в чехле то и дело приходится прижимать к скамейке, не давая тому соскользнуть на пол. Спустя несколько минут оставив вещи в гардеробной, Тоня, наконец, шагает по коридору налегке. Звонок уже успел прозвенеть, и в приоткрытых дверях она замечает школьников, внимательно следящих за учителями. Впрочем, это нисколько не мешает царящему в стенах гулу. Сказываются сокращённые уроки. В нужный класс Тоня входит почти на цыпочках. Там уже шумно. Почти все ребята в сборе. Кто-то красит губы у окна, кто-то, хохоча, пытается повторить свои реплики, кто-то уже в костюме и с явным удовольствием позирует перед зеркалом у шкафа с книгами. Все парты сдвинуты в стороны, на их месте только суета и хаос. Тоня останавливается у порога, крепче прижимая к груди чехол с платьем. Внутри всё разом сжимается новой волной волнения: воздух здесь тёплый, густо пахнет духами, пудрой и мандариновой кожурой, а сердце колотится так, будто она уже стоит на сцене под светом прожекторов. — То-оня, — доносится до ушей. Повернув голову, Петрова замечает Полину и моментально направляется к ней. Морозова устроилась на одной из парт у окна, предусмотрительно захватив с собой целый «арсенал»: от карандаша для глаз до салфетки, на которой аккуратной горкой лежали дольки мандарина и кучка кожуры. — Угощайся. — Спасибо, — Тоня улыбается, моментально хватая одну из долек. Сладкий сок взрывается на языке, растекается по нёбу. Она на секунду зажмуривается, не сдерживая довольный стон. — Бери ещё, если захочешь, — машет рукой Полина и снова тянется к маленькому зеркальцу, которое держала до появления Петровой. — Что ты делаешь? — спрашивает Тоня, повесив платье на дверцу шкафа за спинкой учительского стула и, наконец, освободив руки. — Пытаюсь накраситься. — И как, выходит? — Пока не очень, — качает головой Полина, бросив на неё короткий взгляд. — Ты, кстати, отлично выглядишь. — Спасибо. Мама красила. — Хорошо у неё получилось. На дискотеку тоже она красила? — Да. — Вот бы и меня кто-нибудь накрасил, — вздыхает Морозова, прежде чем с куда более задумчивым видом обернуться к однокласснице. — А, может, ты меня накрасишь? — Боюсь, это плохая идея, — качает головой Тоня. — Я ничего в этом не понимаю. — Да ладно тебе, ты ведь хорошо рисуешь. — Ну, рисовать картины и красить людей — это разные вещи. — Пожалуйста? — Полина наклоняется ближе, делая самое несчастное лицо из возможных, складывает ладони, будто молится. — Я уверена, что у тебя хорошо получится. Пожалуйста, — Морозова поддаётся ближе, говоря почти шепотом. — Мне сегодня дважды на сцене выступать. Прошу-у. Тоня ещё секунду колеблется, чувствуя, как в груди растёт и досада, и смешок от её настойчивости. Но под напором этого взгляда всё же выдыхает и кивает. — Ладно, только не жалуйся потом. Полина моментально расплывается в довольной улыбке и, скинув плечом волосы назад, усаживается ровнее. Тоня берёт её карандаш для глаз — чёрный, чуть стертый, с затупленным кончиком и осторожно приближается. — Не моргай. — Попробую, — хихикает Полина, но взгляд её становится серьёзнее. Тоня медленно выводит стрелку, стараясь нарисовать линию как можно аккуратнее. Рука немного дрожит, и всё же чёрный штрих ложится ровно, подчёркивая изгиб глаза. Вторую стрелку она делает увереннее. Потом берёт ватную палочку, чтобы слегка растушёвать карандаш, смягчая границу. Полина сидит почти неподвижно, только изредка в нетерпении кусает губы. — Ну? — спрашивает она спустя пару минут, когда Тоня откланяется назад, чтобы оценить результат. — Почти готово, — отвечает Петрова и ещё раз поправляет уголок стрелки. В этот момент дверь скрипит, и в класс входит Ваня. Его шаги уверенные, но взгляд уходит куда-то в сторону, словно он заранее ищет кого-то глазами. Тоня невольно напрягается, внимательно следя за ним взглядом. То ли пытается поймать его внимание, то ли наоборот удостовериться, что он не собирается подходить к ним. Следом за ним в дверях появляется Катя. С ярко-розовым макияжем и блестящей помадой на губах, она хорошо подходит под образ героини, которую собирается играть. Их появление будто срезает общий гомон. Несколько ребят на секунду отвлекаются от своих реплик и зеркал, а Тоня ощущает, как воздух в классе становится плотнее. Она сидит почти вплотную к Полине, карандаш ещё в руке, и от этого сцена вдруг кажется слишком интимной, будто их всех застали за чем-то посторонним. Полина первой нарушает молчание, улыбается и демонстративно подмигивает Ване, когда тот останавливается на них взглядом: — Привет. Тоня замирает, не зная, куда деться. Ваня на мгновение задерживается у дверей, словно колеблется, стоит ли ему подходить. Но всё же делает шаг по направлению к ним. Его глаза сначала цепляются за Тоню — слишком долго, слишком пристально, и сердце у неё тут же подпрыгивает к горлу. Поняв это, он поспешно переводит взгляд на Полину. — Привет, — произносит он приглушённо, будто опасается, что его услышат лишние уши. — Вы обе… очень красивые сегодня. Комплимент звучит неожиданно и слишком прямо. Тоня поспешно отворачивается, делая вид, что слишком занята разложенными на столе вещами. Полина, напротив, расплывается в довольной улыбке, качает плечом так, словно подтверждает очевидное. А в центре класса, у сдвинутых парт, Катя поднимает руку и звонко щёлкает пальцами. Гул разговоров постепенно стихает. — Так, внимание! — в её голосе слышны нотки нетерпения и скрытого волнения. — У нас осталось совсем мало времени. Нужно ещё успеть хотя бы раз прогнать сценку по репликам, — она обводит всех взглядом, задерживаясь чуть дольше на группках у зеркал. — Кто ещё без костюмов — давайте переодевайтесь. Кто не готов с текстом — берите листы и повторяйте. Никаких больше разговоров не по делу. Мы должны выйти на сцену организованно, понятно? Несколько ребят послушно поднимаются с мест, подхватывая вещи. Шум снова нарастает, но теперь уже более собранный. — Спасибо, — наконец, выдыхает Тоня, обернувшись. — Ты тоже… хорошо выглядишь. — Целую вечность думал, какую рубашку надеть, — усмехается Ваня, дёргая себя за воротник. — Хоть на сцене и не появлюсь толком. — Почему же? А на поклон не выйдешь? — вскидывает брови Полина. — Ну, только тогда. Ладно, не буду вам мешать, — поднимает раскрытые ладони Ваня, делая шаг назад. — Поговорим потом. Он уходит к группе ребят в противоположном углу класса, позволяя Тоне вернуться к Полине и чуть успокоить быстро бьющееся сердце. Успокоиться никак не удаётся. В момент, когда ей кажется, что всё почти под контролем, она вновь ловит себя на том, что начинает дёргать ногой или стучать пальцами по коленке. Полина, что отвлекается на разглядывание себя в маленьком зеркальце, довольно кивает, обернувшись: — Ты не пойдёшь переодеваться? — Сейчас, — отрешённо отвечает Тоня. — Просто хочу подождать, когда там станет свободнее. — Нужна помощь? — склоняя голову к плечу, спрашивает Морозова. В отличие от Тони, чьи волосы были завиты в крупные локоны и собраны в подобие небрежного пучка, Полинины две косички были простыми, но делали её намного миловиднее. — Платье кажется не очень удобным. — Я справлюсь, спасибо. — Да вроде и не за что пока, но ты, если что, кричи. Тоня коротко улыбается и качает головой. Через несколько минут, когда в класс возвращаются одетые в костюмы девушки, Петрова поднимается с места, подхватывает платье и, чуть замявшись, тянется за пакетом с короной, который всё это время лежал рядом на парте. Пальцы машинально сжимают шуршащую целлофановую ручку, словно в этом жесте скрыт дополнительный оберег. И только тогда она выходит в коридор. В женском туалете не слишком многолюдно. Те две девочки, что мыли руки у раковин, при Тонином появлении поспешно перекрывают воду и выбегают прочь, оставляя за собой разводы на зеркале. Убедившись, что внутри больше никого нет, Петрова прикрывает дверь и торопливо стягивает свитер, морщась от холода, тянущегося из приоткрытого окна под потолком. Тоня дёргает футболку через голову. Воздух сразу обжигает прохладой, мурашки расползаются по рукам. Синтетика платья липнет к пальцам, электризуется, чуть потрескивает в тишине. Натягивая его через голову, она чувствует, как ткань тянется по плечам и бедрам, цепляется за кожу. Замок на спине упрямо заедает, и приходится выгибаться, ловя его пальцами. Целое испытание, с которым она всё же справляется. Отдёрнув подол платья, Тоня подходит к зеркалу, поправляя чуть сбившуюся причёску и размазавшуюся в уголке губ перламутровую помаду. Мама бы точно была недовольна, если бы увидела её сейчас. Пытаясь хоть как-то привести себя в порядок, Тоня мочит руки в холодной воде из-под крана, приглаживая топорщащиеся прядки волос. Так намного лучше. Наклонившись, она вытаскивает корону и аккуратно надевает её на голову, закрепляя тяжёлую конструкцию невидимыми шпильками. Собственные вещи же аккуратно складывает, убирая в освободившийся пакет. Ещё раз смотрит на себя, но теперь уже куда более строго, и только после того, как убеждается, что всё в порядке, толкает тяжёлую дверь. Тоня выходит из женского туалета, прижимая к груди пакет со своими вещами. Холодный воздух коридора обступает её со всех сторон, пробираясь под ткань платья, и на секунду она задерживается на пороге. Но этого хватает, чтобы столкнуться с Ромой. Он появляется сбоку, захлопывая тяжёлую дверь мужского туалета. От металлического удара стены дрожат, и Тоня вздрагивает. Поначалу он её вовсе не замечает, слишком погруженный в мысли, но после взгляд цепляется, и Рома замирает. Моргает раз. Другой. Хмурит брови, словно пытается осмыслить, что видит, но не может. И Тоня ловит этот взгляд, словно попадает в капкан, только вместо острых металлических зубьев — бескрайний хвойный лес, закованный морозным узором. Грудь распирает от нагрянувших эмоций: страх, смущение и что-то. Что-то, что она сама не понимает. Становится душно. Но Рома, словно не замечает затянувшейся паузы, смотрит открыто и как-то совсем уж странно. Почти непривычно. Она видела у него этот взгляд только в редкие, едва заметные моменты: после дискотеки, когда он показал ей шрамы на спине, или тогда, на лестничной площадке, где они разговаривали во время урока. — Привет, — Тоня берёт себя в руки первой. Сжимает пакет и смотрит внимательно. Слишком остро. И это словно заставляет Пятифанова отмереть. Усмехнуться в ответ, наконец, произнося привычно язвительное: — Ого, Тоха, я тебя не узнал. Богатая будешь. — Вряд ли, — хмыкает она, поджимая губы. — Странно выгляжу? — Да не странно, а чересчур… прилично, — Рома неловко чешет затылок, будто каждое слово даётся ему с трудом. — Как будто с телека вышла. — Опять шутишь. — Я что, похож на клоуна? — Рома скалится, но улыбка выходит мягче, чем обычно. — Тебя, Петрова, если сейчас на сцену выпустить, половина пацанов за кулисы не вернётся, будут только глазеть. Жар опаливает щёки, обжигая кончики ушей. Она отводит взгляд и хмурится, пытаясь понять, что он вкладывает в эти слова. Играет? — Не говори глупости. — Почему глупости сразу? — Рома вскидывает брови, и в его взгляде на миг проскальзывает что-то слишком честное. — Я, между прочим, правду сказал. Просто… ты хорошо выглядишь. Красиво. «Красиво». Слово эхом отдаётся в висках, заставляя её чувствовать себя неправильно. Тоня хочет сбежать прямо сейчас. Сама не знает почему. Когда в классе Ваня сказал ей тоже самое, то она почувствовала долю смущения вперемешку с чем-то липко-сладких где-то внутри. Попов всегда говорил искренне, и в его словах Тоня не привыкла сомневаться. С Ромой всё было иначе. Часто Петрова не могла понять, когда он говорил честно, а когда язвил, оттого было сложнее. Почему-то в глазах Пятифанова ей меньше всего хотелось выглядеть глупо. — Спасибо, — наконец, выдыхает она, беря себя в руки. Хватит с них неловкости. — Пора возвращаться. Ты уже заходил в класс? — Не-а. — Катя тебя убьёт, если увидит без костюма, — качает головой Тоня. Рома невинно пожимает плечами, убирая руки в спортивные штаны: — Пусть попробует. — Ты сценарий-то помнишь? А танец? — Воу-воу, Тоха, чё началось-то? Хоть ты мозги не делай. Всё нормально будет, время ещё есть. Тоня кидает на него косой взгляд, но больше не говорит ни слова. Хотя ей хочется спросить намного больше. Почему ты всегда приходишь так поздно? Где постоянно пропадаешь? Что утаиваешь? О чем вы тогда говорили с Полиной. Последнее в голове звучит особенно настойчиво. Она знает, что этот интерес поверхностный. Ей не стоит углубляться в то, в чем ей не место. Этот конфликт был только между ними. Он и должен был закончиться на них. А то, что Тоня была в курсе событий чуть больше, чем остальные, уже было чудом. Но ситуация почему-то всё никак не давала ей покоя. Как бы Петрова не отгоняла надоедливые мысли, они появлялись в самый неподходящий момент. Наверное, всё потому, что их отношения с Пятифановым давно перестали быть просто соседством за партами. Вроде бы они друзья… но не только. Тоня жуёт нижнюю губу. Как это назвать? Между ними слишком много странных пауз, слишком много слов, сказанных будто между прочим, но почему-то оседающих в памяти. И если она и дальше хочет держать его на расстоянии, то пора делать это сейчас. Но стоит вообразить Рому и Полину вместе, хотя бы в теории, как внутри всё обрывается. Жгучее, невыносимое чувство. Будто кто-то вклинился внутрь и сжал сердце рукой. Почему её это так задевает? Она спотыкается на этой мысли, словно на чём-то неправильном. Вскидывает голову и упирается взглядом в идущего впереди Пятифанова. Задерживается на его широких плечах и чуть выше, на затылке, где непослушным вихрем торчат отросшие волосы. Глаза цепляются за маленькую родинку на шее, едва заметную, почти спрятавшуюся за воротник кофты. Красиво. — Тоха? Ау? Тоня несколько раз рассеяно моргает, прежде чем оглядеться, понимая, что они уже успели дойти до класса, и Рома теперь стоит, придерживая ей дверь. — Заходишь? Или так и будешь зависать? — Прости, задумалась, — Тоня спешно делает шаг вперёд, пытаясь придать лицу беспристрастное выражение. — Ага, вижу, — он кривит губы. — Опять текст в голове гоняешь? Текст. Ага, как же. — А что, нельзя? — Да можно, конечно, — Рома усмехается. — Только не дрейфь. Мы ж не в «Современнике» играем, а в родной дыре. Никто тебя тут не съест. — Легко тебе говорить, — Тоня фыркает. — Ты-то не Снежная королева. — Ну, хочешь, давай ролями махнёмся? Только я чёт сомневаюсь, что в платье твоё влезу. Разве что пару швов распороть… — Вот уж точно нет. — Чё, боишься, затмлю тебя? — ухмыляется Рома. — Король льда звучит не хуже, чем королева. Тоня закатывает глаза, качая головой. Какие глупости. Только вот Пятифанов вместо того, чтобы прекратить, наклоняется лишь ближе. В нос бьёт терпкий запах дешёвых сигарет, перебитый мятной конфетой. Сердце вздрагивает, и она изо всех сил старается не отшатнуться. — Да не трясись ты, Тоха, — продолжает он вполголоса, будто это секрет только для неё. — Мы ж вместе репали. Всё будет норм, отвечаю. Тоня моргает. «Норм» звучит так просто. Слишком просто. А у неё внутри всё переворачивается, будто впереди и правда конец света. Она опускает взгляд, делая вид, что поправляет подол платья: — Ладно, посмотрим, — и, не давая ему возможности добавить ещё что-то, первой переступает порог класса. За спиной слышится короткий смешок Ромы. Их совместное появление остаётся почти без внимания. Тоня спешит занять место рядом с Полиной, которая при её приближении восхищённо ахает и даже прижимает ладони к груди, будто видит настоящую Снежную королеву. Рома же, не задерживаясь, отправляется к своей компании — к Бяше, на чьей голове красуется бабушкин цветастый платок набекрень, и к Бабурину, что, как всегда, растянулся на стуле так, будто ему тесно в любом помещении. Большая часть ребят уже были одеты в костюмы и накрашены. Часть из них сидели по группам, читая наизусть реплики. Смирновой пока нигде не было видно. За время отсутствия Тони на школьной доске уже появилась праздничная надпись: «С Новым Годом!», выведенная жирным мелом, а рядом нарисованная ёлка с кривыми шарами и гирляндами. Через несколько минут в класс вновь заходит Катя, но уже в сопровождении Лилии Павловны. Та пусть и выглядит недовольно, одета по-праздничному. В цветастую блузку с красной жилеткой поверх. Губы подведены ярко-малиновой помадой. При её появление в классе становится значительно тише. Классная руководительница окидывает собравшихся внимательным взглядом, словно отмечает что-то в уме, прежде чем призвать к порядку. До выступления остаётся не больше двух часов, которые они посвящают финальной репетиции. Гоняют одни и те же реплики по кругу, обсуждают откуда кто будет выходить, какие места занять на сцене и в какой момент менять декорации. — Саша, — Катя вскидывает голову. — Где Саша? — Да здесь я. Здесь! — машет рукой парень с задней парты. — Ты на музыке вместе с Ваней, помнишь? — Помню. — Сценарий не забыл? Пометил там себе, где что включать? — продолжает допытываться Катя. — Да, да и ещё раз да. — Смотри мне. Саша страдальчески закатывает глаза, получая дружественный хлопок по плечу от Миши. Тоня коротко улыбается, находя ситуацию забавной, но быстро отвлекается, когда Смирнова вновь вызывает её с Полиной к доске. Приходится в который раз повторять одну из последних сценок. Катя, похоже, поставила себе цель загнать текст в их головы на всю жизнь. Впрочем, злиться на неё у Петровой не получается. Она прекрасно понимает: Смирнова волнуется. Как, впрочем, и все остальные. Просто кто-то умеет скрывать дрожь за насмешками и ухмылками, а кто-то — нет. Но чем ближе становится начало мероприятия, тем тяжелее всем скрывать напряжение. Нервные смешки прорываются сквозь зубы, пальцы выбивают дробь по столам, а перешёптывания становятся всё громче. Даже Лилия Павловна, обычно несгибаемая, выдаёт себя мелочами: то постукивает ногтями по журналу, то в десятый раз поправляет жилетку, словно ткань сама сбивается с плеч. Тоня сидит, сжимая руки на коленях. Ладони влажные, и хочется вытереть их о платье, но она сдерживается. Внутри всё дрожит так же, как воздух в классе. — Всё, хватит репетировать. Давайте лучше обсудим ваше поведение, — в ответ ей раздаётся недовольное мычание. — Не нужно мне тут ныть. Как вы помните, мы выступаем четвёртыми, чтобы до этого момента я вас в зале в костюмах не видела, понятно? Как только ваше выступление закончится, то, пожалуйста, все желающие проходите, смотрите выступления дальше. Только без криков, смеха и ругательств. Услышу от кого матное слово, будете ко мне все зимние каникулы ходить — класс драить. Пятифанов, услышал? — А чё я сразу? — протягивает Рома с преувеличенной обидой. — Потому что я всегда только твой голос и слышу. — Так я просто громкий. — Вот именно. Поэтому и говорю: тише себя ведите. Не позорьте ни меня, ни себя. В воздухе повисает смешок, но тут же гаснет под её взглядом. Миша вскидывает руку, спасая класс от неловкой паузы: — Лилия Пална, а мы можем сейчас за кулисы сходить? Посмотреть, как другие выступать будут? Идея находит отклик среди остальных. Учительница коротко хмурится, словно не находит эту идею хорошей, но всё-таки кивает: — Ладно, пойдёмте. Но предупреждаю: за кулисами должна быть идеальная тишина. Малейший шорох и обратно в класс пойдёте, ясно? Меня там с вами не будет, меня уже другие учителя в зале заждались. Катя? — Я здесь, — Смирнова моментально поднимается на ноги. — Смотри за ними. — Разумеется, — улыбается она, окидывая одноклассником многообещающим взглядом. — Хорошо, — кивает Лилия Павловна, направляясь к двери. — Если все готовы, то пойдёмте. Шумно отодвигая стулья и собирая реквизит, ребята один за другим выходят из класса следом за ней. В коридоре оказывается неожиданно тихо, будто кто-то резко убавил громкость. Всех школьников уже согнали в актовый зал, и только где-то вдалеке слышны отдалённые шаги, хлопки дверей и эхо работающего микрофона. Полина идёт вплотную, цепляясь за Тонин локоть так крепко, что костяшки пальцев белеют. Другой рукой она то и дело заправляет прядь волос за ухо. — Всё, я нервничаю, — шепчет она, сжимая руку Петровой сильнее. — А ты? — Немного, — признаётся Тоня, хотя сердце у неё колотится сильнее, чем хочется показывать. Всей гурьбой они спускаются по лестнице на этаж ниже. Там Лилия Павловна ещё раз напоминает им о правилах поведения, оставляя их одних. В коридоре царит шум из актового зала. Двери приветливо распахнуты и через них видны ряды стульев, занятые школьниками. На сцене уже разворачивается приветственная часть, и отголоски реплик ведущих доносятся до ушей едва различимой кашей. Чем-то это всё напоминает Тоне мероприятия в старой школе. Только там она всегда была одной из тех, кто сидит в зале, ожидая выход своего класса на сцену. Участвовать в этом всём самой до сих пор для неё странно. Они замирают у двери, ведущей за кулисы. За ней слышен гул: кто-то передвигает ширмы, звенят реквизитные предметы, приглушённые голоса перетекают один в другой. Пахнет свежим деревом от самодельных декораций, пылью и хвоей от большой ёлки, стоящей в зале. Ребята нестройно переглядываются, словно ждут, что кто-то возьмёт на себя ответственность и войдёт первым. В воздухе гулко оседает нервное напряжение, кто-то хихикает вполголоса, кто-то слишком громко шаркает сапогами по линолеуму. Катя останавливает эти попытки одним взглядом, строгим и колючим, словно могла бы прожечь дыру в чьём угодно лбу. Прижимает палец к губам и медленно поворачивает дверную ручку. Скрип, тяжёлый, как будто вся дверь сопротивляется, прорезает общее ожидание. За ней открываются несколько узких ступеней, ведущих на крошечную площадку. Там пахнет пылью, старым деревом и чуть прогорклой краской от кулис. Тяжёлые бордовые ткани отрезают это пространство от глаз зрителей, превращая в подобие тайника. Места там оказывается совсем немного, поэтому часть из ребят остаются стоять в коридоре, иногда вытягивая шеи, чтобы урвать хоть что-то, что происходит на сцене. Среди них оказывается и Тоня. В то время как Полина стоит на ступенях выше, она решает не лезть в самую гущу, боясь порвать платье. Именно поэтому она первой слышит гулкие шаги в коридоре. Медленные, тяжёлые, слишком уверенные для школьника. Тоня резко оборачивается. Хмурится, пытаясь понять, кто ещё может разгуливать по коридору в разгар праздника. И замирает. К ним идёт Тихонов. Удивление обжигает, смешиваясь с тревогой. Что он здесь делает? Петрова невольно отступает на полшага, чувствуя, как холодный воздух скользит под платье, цепляется за колени. Она ждёт, что участковый свернёт к дверям зала — к зрителям, к начальству, к своим делам. Но нет. Тихонов приближается не спеша, но шаг его звучит так, будто каждый удар каблука отдаётся в грудной клетке. Он одет в привычную шинель, фуражку держит в руках. — Здравствуй, — кивает он едва слышно Тоне и, не дождавшись ответа, переводит взгляд на стоящих чуть поодаль парней. — Здрасьте, — отзывается Бяша, когда пауза становится слишком вязкой. — Чёт случилось? — Ничего такого, Игорь. Вы сейчас выступать уже будете? — Ещё нет, — первым отвечает Семён, почесав шею. — Тогда мне нужно украсить у вас Рому, — цепкие глаза останавливаются на хмуром Пятифанове. — Отойдём? Тоня невольно сжимает пальцы о тонкую ткань платья, будто это способ удержаться на месте. Воздух в коридоре становится гуще, как перед грозой. Рома молчит дольше, чем обычно. Его ухмылка, всегда готовая выскочить наружу, так и не появляется. Только взгляд, тяжёлый и упёртый, упирается в Тихонова. — Чё, прям щас? — наконец бросает он, нарочито лениво. — Прямо сейчас, — спокойно отвечает Тихонов, поправляя шинель на плечах. — Долго не задержу. Семён переглядывается с Мишей, Бяша прыскает, но тут же глотает смешок, едва встретив взгляд милиционера. Тишина становится густой, будто её можно потрогать руками. У Тони сердце подскакивает к горлу. Всё выглядит до невозможности буднично — взрослый зовёт подростка «поговорить». Но внутри всё протестует, как будто за этим кроется что-то большее. Хочется спросить: зачем? о чём? Но губы остаются сомкнутыми, она лишь сглатывает рвущиеся наружу слова. Это точно её не касается. Не должно касаться. Рома шумно фыркает, будто выдыхает лишнее напряжение, и всё же делает шаг вперёд. Его плечо на миг задевает её, и от этого случайного прикосновения по коже пробегают мурашки, будто электрический ток. — Ладно, — бросает он сквозь зубы. — Пошли. Тихонов кивает и разворачивается, уводя его в сторону, прочь от двери в зал. Их шаги гулко разносятся по пустому коридору, и ребята остаются стоять, переминаясь с ноги на ногу. — И чё это было? — первым нарушает тишину Семён, озвучивая вопрос многих. — Чё ему понадобилось? — Кто ж его разберёт, — Бяша пожимает плечами, но видно, что и сам не меньше остальных напрягся от внезапного появления милиционера. — Может, просто перетереть хотят. — За что? — За что-то, на. Откуда мне знать-то? Бабурин бубнит что-то неразборчивое и отворачивается. Разговор постепенно вязнет в звуках праздника, доносящегося из актового зала. Только теперь он кажется каким-то чужим. Ненастоящим.