Предубеждение и гордость

За стеклом крупными белыми мухами летают снежные хлопья. Жёлтый свет ламп отражается в разноцветной мишуре, что щедро украшает окна. Тоня сдвигает передние парты назад, пытаясь расчистить хоть немного пространства. Вздохнув, она бросает короткий взгляд на настенные часы. Уроки закончились минут десять назад, и если прислушаться, то ещё можно услышать где-то вдалеке приглушённые голоса учеников, спешащих домой. В глубине души ей хочется поступить точно так же, но ответственность давит на плечи тяжким грузом. Тоня заранее предупредила отца с братом о внеурочной деятельности, не встретив особого сопротивления, чего нельзя сказать о Полине. После их разговора Морозова стала ещё более задумчивая и тревожная, пусть и пыталась скрыть это за повседневными разговорами. И Тоня прекрасно её понимает. Ей самой никак не удаётся выкинуть чужое откровение из головы даже на несколько минут. Оно крутится где-то внутри заевшей пластинкой, вытесняя объяснения учителей и шутки одноклассников. К тому же сидящий с ней за одной партой Рома нисколько не улучшает ситуацию. Он словно красное пятно на белом холсте, от которого Петрова не может отвести взгляд. Она ищет в нём ответы, но находит лишь больше вопросов. И почему её вообще это так сильно волнует? Раньше всё, из-за чего она переживала, это школьные оценки, переезд и периодические ссоры родителей. Её маленький мир редко выходил за пределы этих составляющих. Но теперь к этому примешалась целая куча проблем, от которых голова шла кругом. Тоня садится на край парты, вновь смотря на часы. Рома опаздывает. Они договорились встретиться в классе сразу после уроков для репетиции танца. Минут на тридцать. Не больше. Но с последнего звонка уже прошло чуть больше пятнадцати минут, а Пятифанова всё нет. Передумал, что ли? Тоня упирается ладонями о деревянную поверхность, поворачивая голову к окну. Привычное серое небо тяжёлым покрывалом лежит на сосновых макушках, кажется, чуть сгибая их к земле. Снегопад становится меньше, но хаотичнее. Поднимается ветер, гоняющий снежинки то в одну, то в другую сторону. Однотипная погода навевает чувство тоски и тяжести, что уже привычно сводит зубы. Хлопает дверь. Дёрнувшись, Тоня резко оборачивается, сталкиваясь взглядом с грозовыми илистыми глазами. Вместе с Ромой в класс врывается запах морозной свежести с примесью едкого сигаретного дыма. Он коротко кивает ей, кидая куртку на ближайшую парту. Как будто и не опаздывал вовсе. Как будто всё изначально так и задумывалось. — Ну чё? Начнём? — Давай, — Тоня встаёт на ноги, проглатывая желание упрекнуть его. — Только насчёт магнитофона я не успела договориться. Рома ведёт плечом, отмахиваясь: — Так станцуем. Она смотрит на его хмурое и нетерпеливо лицо долгим, сосредоточенным взглядом, прежде чем кивнуть. И, не давая себе возможности передумать, первая сокращает дистанцию между ними. Почти привычно. Вскидывает голову и произносит: — Начнём с поклона, — протягивая раскрытую ладонь. Рома не колеблется. По коже скользят мурашки, когда Петрова чувствует жар чужой руки. Пятифанов сжимает её крепко, но аккуратно. Будто не до конца уверенный, сколько усилий нужно прилагать для этого. И Тоня не спешит ему в этом помогать. Вместо этого она нервно сглатывает и делает короткий шаг, вторгаясь в чужое личное пространство. Скользит второй ладонью на мужскую талию, ощущая, как под слоем одежды напрягаются мышцы. Нос щекочет запах дешёвых сигарет. Хочется поморщиться, но Тоня слишком ответственна. Она думает обо всём на свете, но вместе с этим только о предстоящей репетиции. И это чуть помогает выдохнуть. Танец начинается с неловкости. Без музыки, в громкой тишине класса, где слышится лишь шуршание одежды, стук обуви о паркет и сбивчатое дыхание, Тоня чувствует себя так, будто оказалась на цирковой арене с тигром. Но вместе с ними в её голове хоровод заводят совершенно иные мысли. Нужно спросить. О Полине. О произошедшем. Она ведь пообещала себе узнать правду. Но с чего начать? Как? Стоит ли вообще? Ещё вчера она была полна решимости, но сейчас, оказавшись наедине с виновником, не могла вымолвить ни слова. Рома будто подавляет её. Забивается в горло тугим комом напряжения, растекающимся по телу вязкой ядовитой неуверенностью. Тоня хочет услышать его версию, но в то же время боится. Потому что в глубине души допускает, что он может знать что-то, что придётся ей не по душе. Что разрушит хрупкий мир, который она выстраивает вокруг себя последние месяцы. Поэтому вместо вопросов Петрова ведёт сухой отсчёт: раз-два-три. И снова. Снова. Пока не сбивается, не наступает на ногу и не замирает, словно преступник, пойманный с поличным. — Извини, — поспешно выдыхает Тоня. — Я задумалась. — Ага, я заметил, — хмыкает Рома. — Случилось чёт? — Нет. — Дома проблемы? — Нет, — уже упрямее повторяет она, отпуская чужую ладонь и делая шаг назад. — Давай заново? — Ну, давай. Второй раз получается чуть лучше, но всё так же неловко. Тоня пытается уследить за всем одновременно: за счётом, за ногами, за мыслями. Но всего этого как будто становится слишком много. Слишком душно. И она сбивается вновь. Спотыкается, налетая на Пятифанова, цепляясь за его одежду и ладонь, как за единственный спасательный круг в бушующем ледяном океане. Тяжёлый вздох рвётся из груди. — Точно всё нормально? — недоверчиво уточняет Рома, наблюдая, как она спешит выбраться из его хватки. — Или ты мне сегодня отомстить решила? Типа раньше я тебе по ногам ходил, а теперь ты мне. — Прости. — Забей. Колись, чё случилось-то? — Не знаю… ничего. Наверное, сегодня просто не мой день, — Тоня отходит ещё дальше. Туда, где на крючке висит её портфель. Как будто сбегает. — Давай завтра продолжим? Рома хмурится. Подобный расклад его явно не устраивает, но Тоня слишком погружена в собственными переживания, чтобы зацикливаться на чём-то другом. У неё как будто разом исчезают все силы, а вместе с ними и желание добиваться правды. Может, ей следует ещё раз всё обдумать и взвесить? Не действовать на горячую голову. Она берёт портфель, разворачивается и вздрагивает: Рома стоит совсем близко. Когда только успел? Тоня напрягается, сжимая лямку чуть сильнее, но внешне остаётся спокойной. Почти безмятежной. — Ты думаешь, что я тебе поверю? — интересуется Пятифанов, склоняя голову к плечу. — У тебя ж на лице всё написано. Кто тебя опять достал? — Никто меня не трогал, — передёргивает плечами Тоня. — Просто… настроения нет. Слишком много в последнее время произошло. — Уверена? Нет. Ни в чём она не уверена. И Пятифанов, будто чувствуя это, не отстаёт. Смотрит внимательно, залезая под кожу еловыми иголками, что попадая в вены, стремятся уколоть в самое сердце. В голове Тони заевшей пластинкой продолжают вертеться обрывки Полининых слов. Петрова знает, что не должна навязываться и решать чужие проблемы. Но всё это как будто слишком далеко зашло, чтобы и дальше делать вид, что ничего не происходит. Да и Морозова была её подругой. Первый человек, который отнёсся к ней доброжелательно. И Тоне хотелось оправдать её надежды. — Нет, — идёт она на попятную, качая головой. — Ты прав, на самом деле, я хотела с тобой поговорить… просто не знала, с чего начать. — Начни уже с чего-нибудь, хорош резину тянуть. — Только пообещай, что не будешь злиться. — Да, блин, Тоха, ну? — Что ты думаешь о Полине? Рома моргает, как будто вопрос застал его врасплох. Поднимает брови, чуть отклоняясь назад, то ли пытается выиграть время, то ли не верит, что всё свелось именно к этому. — Полине? — переспрашивает он, и в голосе послышится едва уловимый скепсис. — Ты сейчас серьёзно? — Да. — С чего это тебя вдруг волнует? — спрашивает и мгновенно осекается. Догадался. Всегда догадывается, когда дело доходит до чего-то подобного. — Она попросила тебя разузнать? Я прав? — Ты можешь просто ответить? Рома резко запускает пальцы в волосы и делает несколько шагов назад. На губах расцветает едкая улыбка. Атмосфера незаметно меняется. Воздух становится гуще, словно перед летней грозой. Тоня не двигается с места, только наблюдает. Ждёт. — Что она тебе наплела? — исчезает расслабленность, будто они неожиданно оказались на краю поля боя, и Пятифанов решает, чью сторону выбрать. В чужом голосе нотки вызова и чего-то непонятного тёмного, горького. Не ожидая столь яркой реакции, Тоня лишь сильнее сжимает лямку и качает головой: — Ничего. — Брешешь. Или думаешь, что я совсем тупой? Тоня напрягается, выпрямляясь до лёгкой тянущей боли в спине. Хоть Пятифанов не двигается с места, его раздражение растекается по её телу колючей изморозью, концентрируясь в затылке. Она смотрит на него, но видит совсем другую сценку. Такой же пустой класс, гудящая тишина, бьющая в висок, и едкая Ромина ухмылка, прижимающаяся остриём ножа к её щеке. На мгновение Тоне кажется, что она краем глаза замечает отблеск металла, но это лишь мишура на окне. Не желая усугублять ситуацию, она всё же отвечает: — Ничего такого она мне не говорила. Только рассказала, что тогда произошло между вами… на восьмое марта. Без подробностей. — Блять, опять за старое, — выдыхает Рома, запрокидывая голову к потолку, издавая смешок. — И что она там наплела? Что она — несчастная влюблённая жертва, а я — мудак, посмевший предать её чувства? — Нет. — А как тогда? — Она вообще о тебе ничего плохого не говорила, — упрямо тянет Тоня, чувствуя, как слова с трудом пробиваются сквозь стиснутое горло. — Просто поделилась тем, что произошло, потому что больше не может это держать в себе. Полина… она хочет поговорить с тобой. Разобраться. Её беспокоит та ситуация. И твоё отношение. — И всё? — Рома хмыкает, словно услышал какую-то шутку. — С каких пор ты решаешь чужие проблемы, Петрова? Своих мало? — Я просто хочу помочь. Полина — моя подруга. — Подруга? — он скалится. — Сколько? Пару месяцев? Да ты, смотрю, быстро проникаешься доверием. Кто угодно может тебя разжалобить и вуаля, Петрова уже в бой рвётся, спасает, вмешивается, даже если понятия не имеет, о чём речь. Он делает шаг вперёд. Не угрожающе, но достаточно резко, чтобы у Тони внутри сжалось. — Думаешь, поступаешь правильно? — продолжает он. — Думаешь, ты знаешь, что между нами было? — усмешка на его лице становится язвительной, обжигающей. — Так вот, я тебя огорчу: ни хрена ты не знаешь. — Так объясни мне. Воздух между ними словно заряжен — ионный, тревожный, гудящий в висках. У Тони внутри всё сжимается. Горло пересыхает, а в груди расползается нечто густое, холодное, будто внутрь жидкого свинца закачали. Такого Рому она опасается. Едкого и сумасбродного. Таким он был только в драках. Где-то там, на задворках. И вот теперь стоит перед ней, будто готов накинуться и разорвать. Будто теперь Тоня — его враг. — С чего бы это? Я тебе чё, должен? — он наклоняется ещё ближе, но не касается. Только смотрит. И Тоне хочется отвернуться, чтобы только не видеть эту остроту в чужом взгляде, но она не двигается с места. — Хочешь знать? Так спроси у своей подружки, что она тогда устроила. Только на этот раз пусть расскажет правду. Без соплей и приукрашиваний. — Рома. — Всё, не хочу больше, — отрезает он. — Я пошёл. Резко разворачивается, как будто оборвав нить разговора, и закидывает куртку на плечо. Движения нервные. Его спина уже вполоборота, а Тоня всё ещё стоит на месте, едва дыша. На долю секунды мышцы напрягаются, словно не решаясь сделать рывок вперёд, чтобы остановить. Поговорить ещё пару секунд, объясниться. Но Тоня не двигается с места. Рома даже не оборачивается. Дверь с глухим хлопком захлопывается за его спиной, как занавес. Звук этот остаётся в ушах, глухим отголоском, будто след удара по стеклу. А после наступает тишина. Тоня стоит неподвижно, бессмысленно глядя на закрытую дверь, будто в любой момент она может снова открыться. Будто Рома вернётся. Скажет, что вспылил. Что они просто сделают вид, будто ничего не произошло. Хотя в глубине души она прекрасно знает, что ничего из этого не произойдёт. Знала с самого начала, едва решилась вообще обо всём этом заговорить. Наконец, Тоня медленно выдыхает, как будто с трудом расправляет внутри сжавшуюся пружину. В горле остатки горечи. Неприятно вязкой, как мёд, смешанный с дёгтем. Тоня опускает портфель на пол и механически возвращает парты и стулья на места. Руки двигаются по инерции, как заведённый механизм. Мысли никак не хотят собраться в кучу. Словно тоже увязли в этом горьком меду. Казалось, что после разговора с Полиной мир стал чуть понятнее. Осталось сделать последний рывок: поговорить с Ромой. Объяснить, может, немного подтолкнуть. Но в итоге всё стало ещё хуже. Отдёрнув ворот блузки, Тоня на мгновение оглядывает опустевший класс. Затем подхватывает портфель и выходит в коридор, где эхо её шагов отражается особенно гулко, будто школа стала больше и холоднее. Она заранее попросила отца не ждать её у школы — не знала, сколько продлится репетиция. Теперь же, выходя одна в промозглый вечер, Тоня думает, что это решение тоже было неправильным. Придётся идти пешком. В одиночестве. Ещё одна приятная деталь к сегодняшнему дню. Гардеробная почти пуста: лишь несколько забытых курток уныло висят на крючках, как свидетельства ушедшей суеты. Тоня натягивает свою одежду медленно, не торопясь, будто отсрочивает неизбежное. Но оставаться здесь тоже нет смысла. Не переночует же она в школе. Перед зеркалом она поправляет шапку-ушанку, убирает выбившиеся пряди. Лицо в отражении кажется незнакомым: глаза тусклые, щёки бледные. Как после затяжной простуды, когда всё тело ощущаются липким и слабым. Вздохнув, она вежливо прощается с охранником и выходит наружу. Холод встречает её резким щелчком, как пощёчина. Ветер без предупреждения залезает за шиворот, прокрадывается в рукава, будто нарочно ищет, где бы побольнее ущипнуть. Тоня кутается в куртку, прячет руки в карманы и идёт вниз по ступеням, стараясь не думать. Просто идти. Школьный двор уже пуст, только снег, фонари и низкое серое небо, нависающее над соснами. Она идёт, не оглядываясь, но всё же краем глаза цепляется за дорогу: а вдруг отец всё-таки решил её подождать? Но вместо звука привычно гудящего мотора она слышит оклик: — Эй, Петрова! Тоня вздрагивает и останавливается. Голос она узнаёт сразу — резкий, чуть гнусавый, с той самой интонацией, от которой мурашки бегут не от холода, а от неприятного предчувствия. Обернувшись, она замечает троих парней, стоящих в тени еловых ветвей, у забора. И среди них без проблем взглядом находит Сашу из «А» класса. Он стоит показушно расслаблено, расставив ноги, в расстёгнутой куртке с дерзкой ухмылкой на искусанных губах. Тоня хмурится. Ладони, спрятанные в карманах куртки, медленно сжимаются в кулаки. Сердце сжимается вместе с ними. Она не понимает, чем так сильно не угодила этому парню, но нутром чувствует: лучше бы он проходил мимо. — Где защитничка потеряла? — Я не понимаю, о ком ты говоришь, — сухо отвечает она, продолжая стоять на месте. Саша отрывается от забора и лениво приближается. Походка у него нарочито расслабленная, руки в карманах, взгляд скользит по ней с небрежным интересом. — Не понимает она, ага, как же — хмыкает он. — Где Пятифанов-то? Он же у нас теперь весь такой рыцарь на побегушках. Чуть что, так сразу и в морду готов дать. — Понятия не имею, — хмуро повторяет Тоня. — Если ты не заметил, то я сейчас одна. Улыбка у Саши остаётся, но глаза становятся холодными, как замёрзший металл. — Заметил, — он делает ещё шаг. Теперь между ними меньше метра. — Иначе мы б с тобой и не разговаривали. А так, хоть поболтаем по-нормальному, пока никто не мешает. — Нам не о чем говорить. — Да ты не торопись, — Саша шмыгает носом, не сводя с неё взгляда. — Я у тебя кое-что спрошу, а потом гуляй на все четыре стороны. И все в плюсе, ну? Тоня мельком косится за его спину: двое приятелей Саши стоят в стороне, прислушиваются. Один усмехается. Другой что-то тихо жует. Они не вмешиваются, но и уходить явно не собираются. Ситуация патовая. Попытаться бы договориться, но в свете последних событий, Петрова понимает, что смысла в этом никакого нет. Едва ли хоть кто-то здесь захочет её услышать. — Что ты хочешь знать? — наконец, решает она, капитулируя. Саша довольно хмыкает, будто именно этого и ждал. На секунду делает вид, что задумывается. Потом медленно вытаскивает руку из кармана и небрежным жестом смахивает снежинку с её плеча. — Я вот всё понять пытаюсь: чё он в тебе нашёл? Тоня отшатывается, как от удара. Грудь сжимается, словно в неё вонзили ледяной гвоздь. — Не трогай меня. — Да расслабься, — отмахивается Саша. — Просто интересно. Типа, что там у тебя такое особенное? Или ты думаешь, если ты с города, с характером, то тебе всё можно? Типа поиграла в недотрогу и всё? Все уже около тебя стелятся. — Я понятия не имею, о чём ты, — чеканит она, дёргая плечом. — Мне пора. Но не успевает сделать и шага, как Саша рывком хватает её за косичку. Дёргает резко, заставляя наклониться ближе. В лицо бьёт запах пота, табака и дешёвого одеколона. Тоня морщится, хватает его за запястье, но пальцы — крепкие, как стальная скоба. — Куда это ты намылилась? Я с тобой вообще-то ещё разговариваю. Саша сжимает её косу, не больно, но достаточно грубо, чтобы Тоня почувствовала обжигающую волну боли и унижения, концентрирующуюся в затылке. Она предпринимает ещё несколько попыток вырваться, но всё бестолку. — Отпусти меня, — говорит сквозь зубы, стараясь не показывать страха, хотя внутри уже всё несколько раз перевернулось. — Или я закричу. — Да пожалуйста, — Саша отпускает волосы, словно что-то противное, и брезгливо отряхивает ладонь. — Не ной. Я просто задал вопрос. Понять хочу, сечёшь ты или нет? Чё вы всё около него вьётесь, как будто вам там помазано? Или думаешь, что если он со всеми подряд мутил, то и тебе чего перепадёт? — он делает паузу и усмехается. С горечью. — Только вот ты у него не первая такая. Маришку знаешь? Хотя, куда тебе… ты ж, наверное, и не в курсе. Она ж такая вся — ресницы, губки, в спортивках с блёстками. Год назад он с ней зависал. А потом оп. Надоела. И до свидания. А она ко мне приползла, вся в соплях. Я ж её реально выслушал, пожалел, понял. Думал, ну, может, теперь она будет со мной. Ха. Как же, — Саша на секунду замолкает, прежде чем продолжить с яростью. — Она только посмеялась. «Ты чё, серьёзно?» — вот так и сказала. Типа я — запасной. Типа не дотягиваю. А он, блять, дотягивает. Тоня замирает, уставившись на него все глаза. Внутри — словно кто-то крутанул вентиль: всё зашипело, зазвенело, завертелось. Шестерёнки в голове с хрустом начинают складывать знакомые обрывки в нечто цельное, неприятно правдоподобное. Саша тяжело дышит и отводит взгляд, словно сам не ожидал, что расскажет всё. Да и кому? — И вот теперь ты. Такая же городская королева, и он вокруг тебя всё ходит, как будто ты особенная какая-то, — добавляет он спустя мгновение, сплёвывая в снег. — Только знай, что тебя он тоже растопчет, как только наиграется. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — тихо говорит Тоня. Голос её не дрожит, но руки уже давно сжались в кулаки. — Знаю. Потому что это моё. Всё, что касается этого ублюдка — моё. Можешь передать: я так просто не отступлю. Всю душу ему выверну, чтоб он двадцать раз пожалел, что на свет родился. Сломаю всё, чем он дышит. В его глазах только желчь и яд. Он смотрит на неё с такой ненавистью, будто виновата не Маришка, не Пятифанов, не он сам, а она — чужая девчонка, стоящая перед ним с выпрямленной спиной и сжатыми кулаками. И Тоня вдруг осознаёт, что не знает, что ответить. Все слова внутри, как вода в закрытом чайнике: шумят, булькают, но не проливаются наружу. Страх, гнев, обида — всё перемешано, и от этого становится только холоднее. Ветер бросает в лицо горсть снега. И в тот самый момент, когда она отводит взгляд, собираясь предпринять попытку, чтобы уйти, между ней и Сашей вклинивается чья-то спина. Чужая, в тёмной куртке. На миг Тоня замирает, думая, что это Рома. Слишком похожая манера. Но когда парень поворачивает голову, её плечи медленно опускаются. Бяша. — Хули вы тут забыли, пацаны? — громко интересуется он, сунув руки в карманы. Его голос звучит миролюбиво, но за всем этим кроется что-то острое. Колючее. Саша поднимает брови, усмехается. — Не твоего ума дело, шепелявый. — Лучше быть шепелявым, чем чмошником, на, — лениво парирует Бяша. — Чё сказал? — Чё слышал. За спиной Саши один из его приятелей хмыкает. Второй косится в сторону школы. Что-то меняется в воздухе, будто резко пахнуло тревогой. Саша делает шаг вперёд, намеренно медленный, будто проверяя, кто моргнёт первым. — Слышь, ты чё, самый смелый тут, да? Или тебя мамка всё никак манерам не научит? Когда двое разговаривают, третий в сторонке стоять должен и не пизд… — Бях, чё там у тебя? Саша замирает. Все оборачиваются. По заметённой дорожке, что петляет меж деревьев, к ним выходит Семён. В своей привычной походке в развалочку, пряча кулаки в карманы, но слишком уж многообещающе скаля жёлтые зубы. Как будто увидел что-то очень забавное. Бяша не оборачивается, не двигается. Смотрит в лицо Саше, будто между ними ничего не изменилось. — Да так, — медленно тянет он, — поздороваться решил. Пару секунд никто не шевелится. Только где-то над головой в ветках ёлки сыплется снег. Потом Саша фыркает, резко отворачивается. — Сваливаем, — бросает он через плечо своим. — Тут и без нас крысятник. Он уходит первым, не оглядываясь. Его друзья чуть медлят, будто не решаясь, но в итоге тоже отступают, напоследок окатив их презрительными взглядами. Постепенно даже скрип снега под чужими ботинками растворяется в шуме ветра. Тоня продолжает стоять за Бяшей, словно пока ещё не может до конца понять, что всё закончилось. Постепенно дрожь, сидящая весь разговор где-то глубоко внутри, начинает выбираться наружу. И Петрова спешит спрятать озябшие руки в карманы куртки, чтобы никто не заметил, как сильно у неё дрожат пальцы. Бяша разворачивает к ней, окидывая внимательным взглядом. Он крутит в голове с десяток фраз, прежде чем выдать примирительное: — Ты как? — Нормально. — И чё им от тебя надо? — громко интересуется Семён, подходя ближе. Он будто совсем не чувствует царившего вокруг напряжения. — Ты прям магнит для неприятностей, Петрова. Чуть чё, так тебя уже нужно бежать и спасать. — Или кто-то ищет неприятностей, на, — хмыкает Бяша. — Гляжу, у него уже и рожа выровнялась. А то всё ходил, как побитый баклажан. — Да чё ему будет? Всё как на собаке заживает. — Это не из-за меня, — хмуро и невпопад говорит Тоня, поднимая голову. — Чего? — недоумевает Семён, который, похоже, уже успел забыть о существовании Петровой поблизости. — Я говорю, что он сам полез. Это не я виновата. Бяша кидает в сторону Бабурина многозначительный взгляд, без слов приказывая ему придержать язык за зубами. — Чё он тебе наговорил уже, Тоха? — Он думает, что у нас с Ромой что-то есть, — прохладно чеканит она. С каждым словом ей становится всё холоднее и неуютнее. — И из-за этого лезет ко мне. Чтобы его лишний раз позлить. Бяша кривится и хмыкает: — А, всё никак не уймётся из-за пигалицы этой своей. Как её там? — Маришка, — подсказывает Тоня. — Ага. Точно. Она уже с другим мутит, а этот всё по ней слюни пускает, как будто не она его послала. Тоже мне, герой соплей, — фыркает Бяша, запуская руки в карманы. — Не обращай внимания, Тох. Таким что говори, что молчи — всё как в стену. Если в башке заело, то фиг выковыряешь, на. Пускай бесится один. Тоня мычит что-то невразумительное. Внутри всё до сих пор ходит ходуном. Если раньше угроза от Саши ощущалась как нечто периферийное, смутное, то теперь она приобрела вполне осязаемую форму. После случая на лыжах он будто бы активизировался заново, встал из тени и шагнул вперёд. И если поначалу его поведение казалось необъяснимым, то теперь от осознания несправедливости хочется выть в голос. Прав был Семён про «магнит для неприятностей». Только вот ошибся объектом. Магнит — это не она. Это Рома. И чем дольше Тоня живёт в этом посёлке, тем отчётливее понимает: быть рядом с Пятифановым — всё равно что нарисовать на лбу жирную мишень. Проблемы сами находят дорогу. — Ладно, пошли, — вдруг произносит Бяша, прерывая затянувшуюся паузу. Его голос звучит почти обыденно, но в нём есть нечто ободряющее. — Мы тебя проводим. — Да не надо, — вяло отмахивается Тоня. Больше из вежливости, нежели из желания. — Надо, — обрывает Семён. — А то мало ли ещё каких-нибудь придурков найдёшь. Он разворачивается, чтобы пойти первым, убирая руки в карманы тёплых спортивных штанов. Бяша дожидается Тоню, чтобы пойти рядом. Первую часть пути идут молча. Петрова то и дело поглядывает под ноги: снежная каша шуршит под подошвами, тропинка петляет между обледеневших деревьев. Тусклые фонари редкими пятнами подсвечивают дорогу, делая лес по бокам похожим на что-то вырезанное из тьмы. Алый закат цепляется за верхушки стволов, последние лучи солнца дрожат в воздухе. Где-то позади остался посёлок, пока впереди разворачивается знакомый лес, сдавливающий плечи тишиной. Ни птиц, ни ветра, только скрип снега и дыхание. В какой-то момент Тоня замечает, что снегопад давно прекратился. Теперь воздух сух, морозен, и в нём повисла тревожная неподвижность. Мысли роятся, одна перебивает другую. Кажется, будто с переездом на неё навалилось всё разом. Каждый день, как новая загадка, каждый разговор, будто шаг по минному полю. Сколько бы она ни старалась навести порядок в голове, всё заканчивается очередным ударом под дых. Иногда кажется, что она просто захлёбывается во всём этом без возможности выбраться. Но это не значит, что Тоня готова просто так отступить, забиться в угол и ждать, пока всё само собой разрешится. Подобное точно было не про неё. В попытке отвлечься Тоня снова перебирает в памяти разговоры. Где же она слышала это имя — Маришка? Она явно где-то уже всплывало. Только где? Может, кто-то из одноклассниц её упоминал? Вроде нет. Катя, конечно, много чего рассказывала, но об этом ни слова. Но тогда где? Тоня перебирает воспоминания, как папки в своеобразном архиве, пока, наконец, её не осеняет. Точно. Маришку обсуждали на Ленином дне рождении. Тот самый разговор на кухне, который Тоня случайно подслушала. Значит, Саша не солгал. Между Ромой и этой девушкой в действительности что-то было. Тоня вздыхает. И почему он всем так нравится? Она едва заметно фыркает себе под нос и поднимает голову, покосившись на идущего рядом Бяшу. Спросить или нет? Хуже уже не будет. — Бяша. — М-м? — А Роме кто-то нравится? Бяша чуть замедляется. Его взгляд скользит вбок, на неё, потом снова вперёд. Он не успевает ответить, идущий впереди Семён оборачивается быстрее, ухмыляясь: — А чё такое? Ревнуешь? — Отстань, — выдыхает Тоня и закатывает глаза, предпочитая игнорировать жар, опаливший кончики ушей. — Сем, закройся, — лениво бросает Бяша и, повернувшись к ней, всё же отвечает. — Насколько я знаю — нет. Никто. Он ни с кем не мутит. — Совсем? — Угу. Тупо отшивает всех. Даже тех, кто на него в упор вешается. Уж поверь, я видел. Типа, так, по-дружески погулять, пообжиматься — это ещё да, но чтоб серьёзное что-то никогда. — Почему? — не понимает Тоня. — Такие вещи у него лучше сама спрашивай, — пожимает плечами Бяша. — Но я знаю, он сейчас в голове что-то перестраивает. Хочет, типа, жизнь наладить. А девчонки, ну, они же не ждут. Им надо сразу, здесь и сейчас. — Ну, если судить по его оценкам — не сказать, что он прям наладчик, — усмехается Тоня, поёживаясь от ледяного ветра. — А чё? Если оценки плохие, то и человек сразу так себе? — возмущённо встревает Семён. — Ромка вообще золотые руки имеет. Любую хрень починить может, хоть космический спутник. — И мозгов ему не занимать, — кивает Бяша, — только они по-другому работают. Не по этим вашим формулам. Тоня не спорит. Она и сама прекрасно знает, что Пятифанов в свободное время без дела не сидит. Об этом говорит буквально всё, начиная от машины в гараже и заканчивая его подработками по соседям. Но всё равно в нём что-то не даёт ей покоя. Слишком много слоёв. Слишком много противоречий. От обилия мыслей у Тони даже начинает болеть голова. Благо через несколько минут дорога выводит их из леса, за которым виднеется знакомый покат крыши её дома. Парни останавливаются. — Ну, дальше ты сама? — уточняет Бяша. Тоня кивает, вглядываясь в свой дом, будто впервые видит его снаружи. В окнах второго этажа горит свет, над крышей вьётся дым. Перед калиткой уже всё вычищено, у ворот свежие следы от шин. Значит, все дома. Задерживать одноклассников ещё больше не хочется. Ей и так каждый раз неловко, когда кто-то из них вызывается провожать её. Не обязаны ведь. — Спасибо, — наконец, выдавливает из себя Петрова, обернувшись к ребятам. — За всё. — Обращайся, если чё, — кивком отвечает Бяша, поправляя капюшон. — А лучше не нарывайся, на. Саша, конечно, дурак, но вдруг ещё чего учудит. — Он уже всё, что мог, показал, — устало отвечает Тоня. — Просто надеюсь, он поймёт, что я тут ни при чём. — Не поймёт, — бурчит Семён. — У таких логика как у чайника: свистит, значит, пора кипятить. Но ты, если чё, не стесняйся. Можешь жаловаться. Бяша вымученно закатывает глаза, пока Бабурин не видит, будто чужая игра в благородство его одновременно и смешит, и стыдит. Но уловив направленный на себя взгляд Тони, он быстро выныривает из раздражения и лукаво улыбается. — Ладно, ещё раз спасибо, — говорит она, направляясь к дому. Но, сделав всего несколько шагов по хрустящему снегу, вдруг останавливается и, немного помедлив, оборачивается. — А Рома вообще знает, почему Саша его так недолюбливает? — Э-э, ну, это вряд ли, — рассеяно пожимает плечами Бяша. — Может, когда-то и знал, а потом забил, на. А может и помнит. Кто ж его разберёт. — Понятно. — Погнали уже, — ворчит Семён, натягивая воротник куртки повыше. Изо рта вырывается пар. — А то я ног уже не чувствую. Нам ещё обратно хрен знает сколько пиликать. — Да иду я, иду, не ной только. — Не ною я. — Пока, Тох, — машет ей рукой Бяша. — Завтра свидимся, на. — Пока, — рассеяно отвечает она. Парни разворачиваются и уходят обратно в темнеющий лес. Снег скрипит под ногами. Тоня смотрит им вслед ещё несколько секунд, прежде чем развернуться, направившись к своему дому. Проходит несколько дней, и тот разговор с Ромой оседает на дне её мыслей, как плотный илистый осадок — вязкий, мутный, тревожный. Они почти не разговаривают. Пара коротких фраз по делу и всё. Несколько раз Тоня пытается заговорить с ним, находит момент, но то слова застревают где-то в горле, то взгляд Пятифанова заставляет её отступить. Он сам будто не собирается облегчать ей задачу. Ведёт себя отстранённо, холодно, словно они снова на старте: она — «новенькая», он — замкнутый остров, недосягаемый и колючий. Единственные, с кем она поддерживала хоть какую-то видимость общения, так это с Катей и Полиной. Хотя с последней всё тоже не слишком гладко. Морозова не торопилась возвращаться к их откровенному разговору, но Тоня и без этого чувствовала, что между ними всё-таки что-то изменилось. Теперь каждый неосторожный взгляд Полины в сторону Ромы воспринимается намного острее. Тоня хмурит тонкие брови и отворачивается, когда Морозова в очередной раз на перемене провожает спину Пятифанова взглядом, думая, что этого никто не видит. Но помочь ей Петрова пока никак не может. Как и себе. Тот разговор с Ромой всё никак не получается выбросить из головы. Он прокручивался там всякий раз, когда Тоня пыталась сделать вид, что ничего не замечает. Всё-таки жить в неведение было намного легче. Теперь, когда картинка чужих отношений начала складываться, она не могла о них не думать. С каждым новым днём Петрова лишь чувствовала, что всё больше загоняет себя в паутину, путаясь в небоскрёбе собственных теорий. Единственная радость, что за всё это время в школьных коридорах она ни разу не увидела Сидорова. Тот будто сквозь землю провалился после того случая. Даже когда их уроки пересекались с уроками «А» класса, Саша не и носу не показывал. Впрочем, это не мешало Тоне периодически оглядываться, в попытке разглядеть его светлую макушку в толпе учеников. Не потому что боялась нового конфликта, а потому что не хотела привлекать к себе лишнего внимания. Впрочем, от внимательного взгляда Морозовой её дёрганность всё равно не укрылась. И Тоне в срочном порядке пришлось придумывать объяснения своему поведению. Благо всё можно было спихнуть на нервы перед приближающейся сценкой. Конечно, лгать Полине лишний раз не хотелось. Не после её откровений, но Тоня всё равно не могла перешагнуть через себя и начать навязываться. Особенно после того, как Морозова на одной из перемен по секрету поделилась с ней новостью о предстоящем сольном выступлении на новогоднем представлении. Теперь занятий со скрипкой у неё прибавится, но это будет хорошим поводом лишний раз показать себя. Петрова её прекрасно понимает. Она и сама была по горло в делах, вечно подгоняемая Катей и собственным желанием добиться хороших результатов. Поэтому в обеденный перерыв в пятницу вместо того, чтобы последовать примеру остальных одноклассников и поспешить в столовую, Тоня задерживается в классе вместе с другими ребятами, занимающимися декорациями. — Перед выступлением надо будет ещё раз всё проверить, — деловито заявляет Ксюша, устроившись на подоконнике. Её ноги болтаются в воздухе, и голос звучит так, будто она главный режиссёр театра. — Мы и так уже кучу всего переделали, — отзывается Миша, ссутулившись за партой у окна. — Нечего там проверять. — И всё равно, — не сдаётся Ксюша. — Не хочу позора на сцене. Всё должно быть безупречно. — Кстати о нарядах, — влезает в едва начавшуюся перепалку Саша. — Я у бабки палку спёр. Уже и мишурой обмотать успел, как просохнет, я её сюда притащу. Там только набалдашник останется сделать и вуаля. — Надеюсь, она тебя за неё не прикопает, — с сомнением фыркает Миша. — Да она про неё уже месяц как забыла, — беспечно отмахивается Саша. — Ей сейчас важнее, чтобы я снег в дом не таскал. — Предлагаю со следующей недели отрисовкой заняться, — вклинивается в беспечный разговор Тоня. — Кто-то сможет в понедельник задержаться? Ребята переглядываются, словно спрашивая друг у друга, кто проявит инициативу первым. Наконец, в воздух поднимается одна рука. — Я смогу, — отвечает Ваня, до этого молчаливо наблюдающий за беседой. — И я останусь, — поддакивает Кристина. Больше никто желания не изъявляет, но клятвенно заверяют, что в следующий раз обязательно придут. Тоня вздыхает и кивает головой. Пусть так. На обед остаётся совсем немного времени, и ребята спешат разойтись, чтобы урвать немного отдыха перед следующим уроком. Тоня спускается в столовую, окидывая бурлящий поток взглядом, прежде чем выхватить из общей толпы Полину, что активно машет ей рукой, предлагая подойти ближе. Не без труда Петрова всё же протискивается до нужного столика, падая на скамейку напротив. Словно только этого и ожидая, Морозова пододвигает к ней стакан с тёплым чаем и яблочный пирожок, аккуратно завёрнутый в салфетку. Тоня признательно улыбается, приступая к скромному обеду. Мысленно она крутится ещё вокруг разговора с ребятами и декораций. Втроём за час они смогут отрисовать несколько задников, возможно, даже с заливкой. Но этого всё равно мало. Может, ей стоит задержаться, чтобы отрисовать как можно больше, чтобы если в следующий раз ребята могли продолжить без неё? Пока Тоня делает первый глоток чая и разламывает пирожок, Полина негромко повторяет строку за строкой — зубрит стих, как заведённая. Её голос фоновый, почти убаюкивающий, будто шум дождя за стеклом. И только когда он вдруг обрывается, Петрова отвлекается от собственных мыслей, поднимая голову. Вначале в нос ударяет густой и сладкий запах духов, и только после этого перед их столом возникает Катя. Она улыбается сдержанно, будто примеряет на себе маску доброжелательности, и, откинув за спину тяжёлую косу, упирается ладонями в край стола, подаваясь вперёд. Полину игнорирует с демонстративной основательностью, будто её тут вовсе нет. — Приятного аппетита, Тоня. — Спасибо, — рассеяно отвечает Петрова, с трудом проглатывая кусок булочки. — Что-то случилось? — Нет, — с улыбкой говорит Катя. — Просто увидела тебя и вспомнила, что хотела кое-что уточнить, — голос её чуть повышается, как бы невзначай. — Как у вас с Пятифановым? Танец уже готов? Тоня кидает быстрый взгляд в сторону прислушивающийся к их разговору Морозовой, прежде чем вновь взглянуть на старосту. — Мы репетируем. — Надеюсь, — благосклонно хмыкает та. — А то не очень хочется наблюдать за вашим позором. Ты ведь понимаешь, что если не дотянете, то со сцены это будет видно. Каждую мелочь. — Не переживай, мы справимся, — уверенно говорит Тоня, хотя внутри у неё сердце бьётся так, что перебивает гам, творящийся в столовой. — Вот и славненько, — Смирнова выпрямляется и довольно хлопает в ладоши. — Тогда на финальной репетиции полюбуемся на ваши старания, — кидает косой взгляд в сторону Полины, добавляя. — Звонок скоро, не опаздывайте. Она разворачивается и уходит, оставляя за собой шлейф духов и ощущения чего-то липкого. Тоня молчит, глядя в остывающий чай, чувствуя, как внутри всё сжимается. Не от страха, нет. От злости. На эту вежливость, ядовитую, как сахар в перекиси. На эту постановку. На себя, на Рому, на то, что ей всё это вообще не всё равно. Остатки мягкой булочки со сладким яблочным вареньем теперь кажутся не такими привлекательными. Тоня подносит ко рту стакан с остывшим чаем, но не делает ни единого глотка, ловя на себе внимательный взгляд синих глаз. Сидящая напротив Полина не вмешивается, словно даёт ей возможность собраться с мыслями и прийти в себя, но вместе с этим явно даёт понять, что делать вид, что она ничего не видела, не будет. Вздохнув, Тоня ставит стакан обратно на стол. — Что-то не так? — У тебя что-то происходит, — мягко, но с невидимой стальной нитью в голосе говорит Полина. — Ты молчишь, но я это вижу… и она тоже. Хочется поморщиться, но Петрова проглатывает возникшую ядовитую горечь вместе с вязкой слюной. И сдаётся. — Ты права. Просто… я не знаю. Осталось так мало времени, а работы так много. Я боюсь, что мы можем не успеть. Или сделаем что-то не то, а узнаем об этом, когда уже будет поздно. И… — Тише-тише, — покладисто тянет Полина. — Выдохни, Тонь. — Я пытаюсь, но… чем больше думаю об этом, тем сильнее переживаю. До выступления осталось чуть больше двух недель, а у нас даже задник ещё не отрисован. И костюмы… — Тоня трёт виски, — и танец. Всё сразу. — Хочешь, я помогу? Тоня отрицательно качает головой, опуская взгляд на тёмно-коричневую жидкость в стакане с едва заметным чёрным осадком. — У тебя и так забот хватает: скрипка, репетиции… Зачем тебе ещё и декорации? — Было бы желание, — пожимает плечами Полина. — Время найдётся. Я серьёзно. — Я понимаю, но всё равно откажусь. — Ладно, — идёт на попятную Морозова, добавляя чуть серьёзнее. — Только не воспринимай Катины слова так буквально. Ей не так важны твои успехи, как интересна твоя реакция. Она проверяет. Эта сценка — для нас самих, чтобы что-то осталось в памяти. А не чтобы мы рвали нервы ради пары минут на сцене. Тоня коротко улыбается в ответ. Всё-таки Полина умеет подбирать правильные слова в моменты, когда Петровой начинает казаться, что всё рушится. Она всё же откусывает небольшой кусок от булки, не желая оставлять её на потом или выкидывать, но допивать чай нет никакого желания. Столовая понемногу пустеет. Время звонка приближается, и Тоня чувствует эту вибрацию напряжения кожей. Полина не торопит её, погрузившись в свои мысли. Её взгляд направлен в сторону окна, но как будто и сквозь него. Не концентрируется ни на чём конкретном. Просто смотрит. А после, словно очнувшись ото сна, Морозова поворачивает лицо к ней, интересуясь: — Слушай, Тонь. — М? — Ты упомянула танец, а что с ним не так? Тоня мнётся. Она отводит взгляд, будто тот зацепился за край стола, и слегка прикусывает губу. — Просто… мы почти не репетируем, — признаётся она наконец, тихо, будто опасаясь, что признание рассыплется при звуке. — Каждый раз что-то мешает. То расписание, то он куда-то уходит. Не знаю. — Я заметила. Что между вами что-то произошло. Тоня рефлекторно напрягается, но делает вид, что не поняла. — Да ничего серьёзного, — быстро отвечает она. — Просто… недопонимание. Бывает. Полина не верит, но не давит, не задаёт лишних вопросов. Только кивает и сдвигает руки в замок на столе. — Ладно. Просто… когда мы сможем порепетировать вчетвером? Как договаривались? Вот к чему она вела. Тоня задерживает взгляд на однокласснице лишь на мгновение, прежде чем сжать пальцами стакан и отвернуться. Как всё невовремя. Какая может быть репетиция, когда Рома даже говорить с ней не хочет, а Полина продолжает смотреть на него с тем самым опечалено-задумчивым выражением, когда думает, что никто не видит. — Не думаю, что сейчас подходящий момент, — осторожно говорит она. — Давай чуть позже. Когда всё уляжется. — Поняла, — Полина соглашается слишком быстро. Её улыбка выходит чуть напряжённой, но она делает вид, что всё в порядке. — Потом так потом. Тишина между ними тянется пару секунд, но не успевает перерасти во что-то неловкое. Звонок срывается с потолка резким, звенящим эхом, и мигом вытесняет всё остальное. — Пошли, — тихо говорит Тоня, поднимаясь. Полина кивает, не говоря ни слова, и встаёт вслед. Они обе знают, что разговор не окончен. Просто отложен. Остаток дня Тоня проводит словно в тумане. Голоса одноклассников кажутся далёкими, словно нереальными. Перед глазами учителя сменяют друг друга. Они что-то объясняют, вызывают к доске, раздают задания, но всё это проносится мимо, словно пейзаж за окном автобуса. Мысли то и дело возвращаются к обеденному разговору. Тоня чувствует, будто чем больше она пытается разобраться в происходящем, тем сильнее в нём вязнет. Уже непонятно кому верить. Ссора с Ромой, молчаливые взгляды Полины в перемешку с её пониманием и лишнее напоминание Кати о предстоящем танце водят безумные хороводы в сознании. Будто одна проблема цепляется за другую. Тоня машинально переписывает с доски формулы, периодически косясь на напряжённое лицо Пятифанова. Тот делает вид, что тоже учится. Но это напряжение, витающее вокруг него, кажется ей настолько осязаемым, что аж душит. Сколько ещё это будет продолжаться? Как долго им нужно играть в молчанку, чтобы что-то разрешилось? Она не знает, но кажется, что ещё чуть-чуть, и Петрова сойдёт с ума от навалившихся проблем. Отвернувшись, она упирается взглядом в доску, сжимая пальцами ручку. С этим точно нужно что-то делать. Перед последним уроком выдаётся подходящий момент. Семён с Ромой выходят в коридор первыми. Либо собираются пойти на задний двор, чтобы покурить, либо с целью уйти домой пораньше. Её это мало волнует. Бяша от них чуть отстаёт. Ему нужно подойти к учительнице по биологии, чтобы исправить двойку за последнюю контрольную работу. И Тоня ловит этот момент, дожидаясь его под дверью стремительно опустевшего класса. Проходит не больше пяти минут, когда из кабинета показывается Бяша с самым кислым лицом из возможных. Он поправляет съезжающую с плеча лямку и оглядывается по сторонам, замечая Тоню в тот самый момент, когда она отлипает от стены, подходя ближе. — Это ты меня ждёшь, что ли? — удивлённо выгнув брови, интересуется он. — Да, хочу поговорить, — твёрдо кивает Тоня. Бяша ещё раз оглядывается по сторонам, словно сомневаясь, что это хорошая идея. Но после всё же сдаётся, спрашивая: — О чём? — Давай не здесь? Они отходят в конец коридора, к окну, откуда виден серый двор и пустая спортплощадка. Здесь тише, и стены, казалось бы, слышат меньше. Тоня мнётся едва ли не сильнее самого Бяши. Пусть она и прорабатывала свою речь последние два урока, всё равно терялась в аргументах, не зная с чего лучше начать, а после всё-таки выпаливает как есть: — Ты можешь мне помочь? — С чем? — С Ромой. Точнее с нашей репетицией, — добавляет она поспешно. — До выступления осталось не так много времени, и нам нужно успеть позаниматься хотя бы ещё пару раз. — А чё? Он чё, слился? — Он со мной не разговаривает, — говорит Тоня, хмурясь. — Ты не заметил? Бяша смотрит на неё пристально, прищурившись. — Ну, типа, заметил, что вы опять как кошка с собакой. Но я думал — это у вас так… по графику. Каждую вторую неделю. Сейчас чёт серьёзное приключилось? — Так ты не знаешь, — утвердительно и вместе с этим с долей удивления констатирует Тоня. — Не знаю что? Я эти ваши загадки, если честно, не особо перевариваю. На, скажи уже как есть. Петрова на миг опускает взгляд, словно что-то ищет на вытертом линолеуме. Сбоку виден сбитый носок лакированной туфли, на котором от соли остался мутный белёсый след. Почему-то она даже не подумала раньше, что Рома мог не рассказать Бяше. Хотя… в его стиле. — Мы с ним поругались, — наконец, выдавливает она. — Недавно. — А-а, так вот чё он ходит с такой недовольной рожей, а я то всё гадал, какая муха его цапнула, — фыркает Бяша. — Чё на этот раз? Если не секрет. — Я не могу сказать, — уклончиво тянет она. — Прости. Малакшинов лишь фыркает и машет рукой, словно чужой ответ его нисколько не задел. — Забей, я просто из любопытства. Так, чё сделать надо? Притащить его на репетицию? — Да, если сможешь. — Блин, ну ты мне и задачку подкинула, — качает головой Бяша. — Этот баран если упрётся, то ты его хрен с места сдвинешь, — он осекается, наталкиваясь на терпеливо ожидающий взгляд Петровой. На мгновение замолкает, словно о чём-то задумывается, а потом сдаётся. — Ладно, посмотрим, чё сделать можно, но многое не обещаю. — Спасибо, — Тоня коротко улыбается. Бяша кривится, будто ему и приятно, и неловко одновременно. Бросает взгляд в окно, где редкий снег цепляется за стёкла, и бормочет: — Должна будешь. Выходные наступают тихо, почти незаметно, как снег, что ложится ночью и к утру превращает улицу в молчаливую белую равнину. Суббота проходит в домашних хлопотах. Тоня помогает матери помыть полы в доме и развесить оставшиеся украшения, приклеивая на окна второго этажа бумажные снежинки. После, стоя на табуретке, аккуратно вытирает пыль с верхних полок антресоля, терпеливо слушая, как Олег в пятый раз спрашивает, как правильно пишется «щёлкать». Помогает ему с домашкой, потом вырезает несколько недостающих элементов для декорации из картона, неловко приглаживая углы клеем, который моментально застывает на пальцах. В доме стоит удивительная тишина. Не напряжённая, скорее настороженная. Словно стены сами затаили дыхание в ожидании чего-то. Родители почти не ругаются. И это уже можно считать маленькой победой. Тоня старается не думать, что именно за этим затишьем последует. В воскресенье всё примерно так же: стирка, уборка, чай в стеклянных стаканах с металлическими подстаканниками. Время течёт вязко, как мёд, и всё равно ускользает. Вечером, лёжа в постели, Тоня долго не может заснуть. Мысли вьются, как снежинки под фонарём, сбиваясь в вихри, и всё возвращаются к разговору с Бяшей. Получится ли у него договориться с Ромой? И если да, то какой аргумент в диалоге станет решающим? Не думать о произошедшем не получается. Хоть Тоня и убеждала себя всё это время, что они с Пятифановым едва ли тянут на хороших друзей, однако их ссора всё равно заставляет её чувствовать себя некомфортно. Словно тщательно выстроенный карточный домик лишается одной из своих главных опор. К тому же приближающийся спектакль не даёт лишний раз выдохнуть. Наверное, Полина права. Она слишком много об этом думает. Но иначе не получается. В понедельник, едва переступив порог школы, Тоня поджидает у раздевалок Ваню с Кристиной, напоминая: — Сегодня после уроков в спортзале, не забыли? — Не забыли, — кивает Ваня. — Я даже краску с собой взял. — И кисточки, — шепчет Кристина, пряча взгляд в шарф. — Отлично. До обеда день проносится привычно: урок за уроком, шумные перемены, звонки, гул в коридорах. Тоня старается сосредоточиться, но сознание всё равно дрейфует где-то в стороне: между неоконченной репетицией и чужим взглядом, который всё чаще ловит на себе. Впрочем, она всё равно не ожидает, когда во время большой перемены к ней подходит Бяша. Он появляется внезапно, словно вырастает из воздуха, с тем самым выражением на лице, по которому читается: это случайность. — Сегодня, — говорит он негромко, чуть склонив голову, — после уроков, у дальней курилки. Там, где дырка в заборе, поняла? Только не тяни, он долго стоять не будет. Всё внутри замирает. Сердце, словно обливают ледяной водой. Дрожь пробегает по позвоночнику. Бяша всё-таки сдержал слово. Теперь дело остаётся за ней. — Спасибо, — выдыхает Петрова. Бяша пожимает плечами, отворачивается и уходит, как ни в чём не бывало, ввалившись в общий поток ребят, снующих по коридору. Оставшиеся уроки Тоня проводит в состоянии, близком к трансу. Слова учителей сливаются в монотонный фон, будто радио, которое работает где-то на краю слуха. Мысли перескакивают с одного на другое, постоянно возвращаясь к разговору, который должен состояться. К разговору, к которому она никак не может подобрать нужных слов. На последний урок Рома не приходит. И Тоня проводит его как на иголках, едва различая слова учительницы. Вдруг он передумал? Или забыл? Или что-то понял? Она оборачивается к Бяше, пытаясь по его лицу понять, что происходит, но ловит замечание от учительницы и пристыженным взглядом упирается в доску. Щёки пылают. Когда, наконец, звенит последний на сегодня звонок, Тоня уже на ногах. Времени кажется катастрофически мало. Задержаться в школе чуть дольше, чем нужно, равносильно опозданию. В коридоре царит привычный хаос. Толкотня, хохот, запах мандаринов и дешёвого одеколона. Она пробирается сквозь поток учеников, ловко лавируя между куртками, рюкзаками и локтями, забирает свою одежду, переобувается в тамбуре, натягивает варежки на озябшие пальцы и почти бегом выскакивает на улицу, в студёный воздух, полный едкого дыма и инея. Крутит головой, силясь разглядеть в однообразной толпе что-то знакомое, но наталкивается лишь на поверхностные незаинтересованные взгляды. Лишь бы на глаза никому не попасться. Лишний раз объясняться, куда она идёт, не хочется. Тоня устремляется вдоль стены школы, огибая угол. Ориентируется больше по памяти, вспоминая, что когда-то уже ходила туда вместе с Катей. Рому замечает сразу. Он стоит чуть поодаль, в тени деревьев, скрытый от чужих глаз, и курит. Рука в кармане, вторая с зажатой сигаретой, взгляд куда-то мимо, в сугробы. Ворот куртки небрежно расстёгнут, волосы растрёпаны, как будто он только что стоял на ветру, а не прятался в укромном углу некоторое время. Его хмурый, но уже привычный вид отдаётся какой-то странной дрожью внизу живота. Тоня неосознанно ускоряет шаг, но снег под ногами внезапно превращается в кисейное марево. И чем ближе она подходит, тем неувереннее становится. Пока, наконец, не оставляет себе возможности передумать, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. — Привет. Рома оборачивается. Словно до этого не слышал хруст снега. Словно не знал. Его лицо на секунду застывает в недоумении, а потом в понимании. Он вскидывает брови и выдыхает дым. — Ясно, — голос у него ровный, но колючий, будто лезвие, проведённое по стеклу. — Вот значит, что такого «важного» он хотел обсудить. — Я его попросила, — отвечает Тоня, хмурясь скорее в попытке удержать равновесие, чем от обиды. — Нам нужно поговорить. — Так говори. Внутри неё всё горит. Тоня знает, что Рома может быть другим. Острым, отстранённым, будто весь собранный из шипов. Она видела, как он разговаривает с теми, кто ему не нравится — колко, с усмешкой, с тонким презрением. Но он никогда не говорил так с ней. И почему-то от осознания этого становится ещё хуже. Словно вся накопленная за это время бравада начинает расплавляться, так и не вырвавшись наружу. — Ты можешь перестать вести себя так? — вырывается у неё прежде, чем она успевает подумать. — Так — это как? — Как будто я стала твоим врагом. Или как будто стала тебе совершенно безразлична. Последнюю мысль она не произносит вслух, но сама её тень уже отбрасывает на снег резкую синеву. Она смотрит на него, будто сквозь лёд, ища хоть намёк на прежнее тепло. Рома первым опускает глаза. Словно изначально не хотел быть здесь, не был готов. Он тяжело выдыхает, бросает окурок под ноги и раздавливает его носком ботинка. Снег под ним темнеет, как след. Он долго молчит, будто подбирает слова, и наконец спрашивает: — Ты поговорила с Полиной? — Я… нет. — Тогда чего ты от меня хочешь? Я тебе уже сказал, что если тебя что-то интересует, то спрашивай у неё. Я не хочу мусолить эту тему по двадцатому кругу. Надоело. — Не мусоль, — обрывает его Тоня, зябко кутаясь в куртку. — Ты прав. Это не моё дело. Мне не следовало в это лезть. Извини. Ветром с ближайшей ели срывает пригоршню снега. Он падает бесшумно, будто замедленная сцена из сна. Рома замирает, не отводя от неё взгляда. Словно пытается взвесить её слова. Понять, есть ли в них что-то настоящее. Что-то, во что стоит поверить. Но Тоня не лжёт. Она не умеет. И не хочет. Всё, что у неё есть — это взгляд. Упрямый, немного дрожащий, но честный. Смех разрезает воздух так резко, что она вздрагивает. Глухой, будто выдох. Рома запрокидывает голову, ладонью прикрывая лицо. Как будто то, что она сказала, было настолько наивным, что только посмеяться и остаётся. — Знаешь, Тох, иногда я забываю, что ты прямая, как рельсы, — наконец, говорит он с усмешкой, опуская руку. — Я не понимаю, — недоумённо хмурится Петрова. — Я знаю, — отмахивается Рома, словно, наконец, приходит к какому-то компромиссу с самим собой. Что-то в нём неуловимо меняется. Но Тоня не успевает до конца осознать, что именно. — Уговорила, я расскажу тебе один раз, но потом больше мы к этому не возвращаемся. Уговор? — Да. — Ладно… ладно, — добавляет он чуть тише, потирая ладони между собой, пытаясь собраться с мыслями. — Я был влюблён в неё. Так сильно, как вообще может любить восьмилетка. Можешь считать, что она, типа, моя первая любовь. Только вот ей это было вообще до фени. У неё там другие интересы были: брелочки эти девчачьи, ручки с блёстками, резиночки всякие розовые. А я таскался за ней, как на привязи. В рот заглядывал. Лет пять, наверное, точно. А в классе шестом как отсекло, — он трёт шею, делая небольшую паузу. — Как щас помню. Я тащу её рюкзак до дома, рассказываю чё-то, а она оборачивается и говорит: «Может, хватит уже?». Я тогда подумал ещё, что ей неинтересно про мои похождения слушать. Ну, какой девчонке это вообще может быть интересно? И только потом дошло, чё она на самом деле имела в виду. Неприятно было, конечно, но жизнь-то на этом не заканчивается. Я помаялся пару месяцев и забил. Решил, что это не повод не общаться. Типа просто. Без всякого подтекста. И она была не против. Рома замолкает, будто прокручивает в голове тот самый момент, пытаясь понять, где именно начался надлом. — А потом… как-то всё перевернулось, — продолжает он, глядя куда-то в сторону, на измятые кусты вдоль забора. — Не знаю, с чего. Я вроде бы не менялся. Не лез, не намекал. Но она вдруг начала… иначе себя вести. То улыбнётся странно, то коснётся. То задержится рядом дольше, чем надо. А я не сразу понял, что это значит. Думал, показалось. Потом как-то всё очевидно стало. Она ж и не пряталась почти. Он нервно хмыкает, руки сжимаются в карманах. — А я уже остыл. Мне вот эти её приколы были вообще не интересны. Типа, она ж хотела просто друга, и вот он я — просто друг. Я ей тогда тоже самое сказал, мол, давай без обидняков, сделаем вид, что я ничего не заметил и просто будем общаться, как раньше. Она посмеялась, подумала, что я шучу или за прошлое обижаюсь. Не знаю, короче. Но лезть не прекратила. Звонки эти её постоянные на домашний. Меня это уже всё раздражать начало, разговаривать с ней было бесполезно, как об стенку всё, ну, я и начал просто её избегать, а потом эта дискотека дурацкая. — Она сказала, что… — осторожно начинает Тоня, но он перебивает: — Да. Всё было быстро. Как сейчас помню, в зале духота невыносимая стояла, медляк ещё этот сраный включили. Я решил в туалет сходить, пока все там обжимаются, покурить. Она за мной. Пьяная в хлам была. Я её такую в первый раз вообще увидел, до этого думал, что она на такое в принципе не способна. Сперва ругаться начала, потом в любви призналась, говорит, типа, всё поняла, хочет со мной быть. Я её даже слушать не хотел. Говорю: «Ты хоть понимаешь, чё творишь? Иди протрезвей, потом поговорим». Он вздыхает, уставший, с лёгкой хрипотцой от холода и слов. — Она обиделась, пощёчину мне залепила. Потом давай рыдать, как будто это я её там ударил, а не наоборот. А я чё? Понимал же, что она невменяемая тогда была. Попытался её как-то в чувства привести, а она давай с поцелуями лезть. Ну, я и оттолкнул её. И в этот момент парни зашли. А дальше ты уже слышала. Сплетни тут быстро разлетаются. Он отводит взгляд. Снег под его ногами — спрессованный и грязный, как после чужой драки. — Её поначалу это даже устраивало, — добавляет он глуше, — что все думают, будто мы вместе. Что она, типа, «завоевала». Мы ещё потом пару раз говорили об этом, но там всё совсем плохо было… и я забил. Решил, что пусть сама расхлёбывает, раз самая умная. Начал избегать. Она обиделась и вот. Повисает молчание. Тоня стоит, прижав руки к груди. У неё странное чувство: будто ей только что открыли дверь в комнату, в которую она не просила входа. — Это совсем не похоже на Полину, которую я знаю, — глухо говорит она. — А ты точно её знаешь? — спрашивает Рома серьёзно. — Я не берусь утверждать, что Морозова — лицемерка, но она и не божий одуванчик. Странно, что ты со своей наблюдательностью этого не замечала. Тоня опускает взгляд. Ответ застревает где-то под языком. Она не спорит. Только кивает. И это кивок не согласия, а признания: ей действительно больно это признавать. Внутри разламывается не просто образ Полины — разламывается доверие. Тот самый хрупкий хруст, который слышен только изнутри. Рома, сам того не зная, вскрывает пласт, который она долго пыталась засыпать — из вежливости, из лояльности, из страха ошибиться. Но истина, как вода подо льдом, всегда находит трещину. — Всё равно, — упрямо твердит Тоня, заталкивая ворох сомнений куда подальше. — Вам стоит поговорить, расставить все точки над «и». Рома смотрит на неё с раздражением: — Ты издеваешься? Я только что всё тебе рассказал, чтобы ты в итоге решила, что нам надо «поговорить»? — Вы живёте в одном посёлке, Ром, — спокойно объясняет Тоня. — Учитесь в одном классе. Вы всё равно будете пересекаться. Всегда. Разве не проще один раз высказать всё, чем постоянно друг от друга бегать? — Походу, ты меня плохо слушала. Я уже разговаривал с ней, а смысл? Она всё мимо ушей пропускает. — Но ведь прошло уже полгода, — негромко напоминает Петрова, внимательно разглядывая его снизу вверх. — Люди меняются. Он долго молчит. Звук его дыхания чуть резче, чем нужно. Будто борется с собой. Наконец, с раздражением, почти с вызовом, он коротко кивает. Без слов. Будто это не согласие, а уступка. Из принципа, из уважения или просто потому, что она стояла и слушала. — Только чтоб ты отстала, — бурчит. — И больше к этой теме не возвращалась. Тоня кивает в ответ, слабо улыбаясь. Её голос едва слышен, но в нём облегчение: — Договорились. Спасибо, Ром. Стоит признаться, что осознание того, что между ней и Ромой больше нет стены отчуждённости и непонимания, успокаивает. Последние дни с момента их неудачного разговора, Тоня чувствовала себя до болезненно напряжённо, хоть и старалась этого не показывать. Ещё маячившая на периферии зрения Катя не уставала подливать масла в огонь. К слову о Кате. Ребята, наверное, уже минут двадцать как ждут. В груди поднимается лёгкая паника. Чёрт. Встрепенувшись, словно от удара током, Тоня поспешно прерывает повисшую между ними тишину: — Тогда до завтра? — Уже уходишь? — вскидывает брови Рома. — Да, мы с ребятами договорились после уроков встретиться в спортзале, чтобы заняться фоном, — кивает она. — Времени почти нет, а дел там вагон и маленькая тележка. Пятифанов тянет что-то неразборчивое, низкое, как гул в животе, прежде чем спрашивает, будто между делом: — И кто там будет? — Ну, Кристина и Ваня. На последнем имени Рома демонстративно фыркает: — Чёт не густо. — Другие ребята не смогли, — дипломатично отвечает Тоня. — Или не захотели? — поддевает он, но не успевает она открыть рот, как Рома продолжает. — Опять будешь за всех отдуваться? — Я же не одна, — с нажимом повторяет Петрова. — Нас трое будет. — И вы типа справитесь? — Сколько сделаем, столько сделаем, — раздражённо дёрнув бровью, твёрдит она, пытаясь понять, куда ведёт этот разговор. — А что такое? Рома щурится, как будто примеряет в голове какую-то мысль, а потом медленно произносит: — Да вот думаю… может, и мне заглянуть? — Куда? — В спортзал, — совершенно буднично отвечает он. — Мать на сутках, дома скучно. А у вас хоть какое-никакое веселье. От удивления Тоня аж брови вскидывает и руки на груди складывает. Это он шутит так? По чужому лицу совершенно ничего непонятно, оттого становится чуть более нервно, чем обычно. — Серьёзно со мной пойдёшь? — Чё бы нет? Пока эта клоунада со спектаклем не пройдёт, мы все в одной лодке. Да и лишний раз визги Смирновой слушать мне точно не хочется. Лучше за вами понаблюдаю. — Как будто ты ещё помогать будешь, — недоверчиво фыркает Петрова. — А может и буду. Как карта ляжет. Тоня скользит по его лицу внимательным взглядом, пытаясь рассмотреть отголоски спрятавшейся насмешки, но Рома смотрит вполне серьёзно, чтобы дать понять, что он действительно не шутит. Спорить времени нет. Да и желания, по правде говоря, тоже. Она почти уверена, что он если и придёт, то ради того, чтобы пару минут поваляться на скамейке и уйти. Сложно представить Пятифанова, ползающего по полу с кисточкой. — Ладно, пошли, — разворачивается к школе Тоня, махнув рукой. Обратно они возвращаются почти незамеченным. Проскальзывают мимо пустующего поста охраны, вешая куртки и сменку в раздевалку на ближайшие свободные крючки, и идут дальше, по безлюдным коридорам, в сторону спортивного зала. За мелькающими окнами небо постепенно стягивает наступающими сумерками. Ещё на подходе Тоня слышит невнятные разговоры, гулкие звуки шагов и шуршание, будто что-то тяжёлое тащат по полу. Она кидает короткий взгляд на идущего рядом Пятифанова, словно проверяет, не попытается ли он сбежать в самый неожиданный момент. Рома даже бровью не ведёт. Так и продолжает держаться рядом и выглядит как человек, который изначально в понедельник после уроков собирался заняться именно этим. По крайней мере, если он действительности согласится им помочь, это сильно облегчит и ускорит процесс. Петрова спускается по четырём широким ступенькам и заворачивает за угол, обводя пустой спортзал взглядом. Ребят замечает почти сразу же. Кристина сидит на корточках над кружкой с водой, в которой плавают обмякшие кисточки. Её локти в краске, волосы собраны в небрежный пучок на затылке, а лицо выражает изумительную сосредоточенность. Чуть поотдаль Ваня возится с валиком, втирая серо-голубой цвет в картон. Он работает молча, с напряжённым усердием, будто за этим фоном стоит что-то важное. На полу уже лежат несколько пустых фонов: прибитые между собой доски с натянутыми поверх листами картона, покрытым грунтовкой, чтобы краска лучше держалась. Примерно полторы недели назад Тоня вместе с Мишей и Сашей почти несколько часов убила на то, чтобы подготовить всё как следует. А потом ещё несколько дней пришлось убить в ожидании, когда это всё просохнет, чтобы можно было перевозить в школу и красить. Первым её появление замечает Кристина. Она поднимает голову, отвлекаясь от разглядывая серо-коричневых клякс, удивлённо переводя взгляд с Петровой на стоявшего за её спиной Рому. В чужих глазах немой вопрос, который Тоня предпочитает игнорировать. — Простите за опоздание, — вместо этого говорит она, подходя ближе, на ходу завязывая волосы в высокий хвост. — Я… мы немного задержались. — Мы? — недоумённо переспрашивает Ваня, обернувшись. Его лицо на мгновение застывает, когда он наталкивается взглядом на Пятифанова, расплывшегося в ухмылке. — Да, я и Рома, — примирительно отвечает Тоня, на мгновение обернувшись, словно ища подтверждение своим словам. — Он вызвался помочь. — Правда? — негромко уточняет Кристина. — Нет, она прикалывается, — фыркает Рома, скидывая потёртый рюкзак около скамейки. — Я чисто мимо проходил, вот, решил и к вам зайти — поугарать. — Прекрати, — шикает Тоня. Ваня выпрямляется, оставляя валик в поддоне. Его руки перепачканы краской, на лбу блестит пот, и он выглядит так, будто вот-вот что-то скажет — колкое, резкое, но в последний момент сдерживается. Губы плотно сжимаются, как двери в подсобку, куда не пускают посторонних. — Ну… ладно, — глухо отзывается он, не глядя ни на Тоню, ни на Рому. — Кисти там. Вода, вон, в ведре. Только аккуратно, краска ещё не везде подсохла. Тоня отводит взгляд, пытаясь сосредоточиться на ближайшей панели. Сердце глухо отзывается коротким толчком: странно, неприятно, но почти привычно. Она старается не думать о том, как выглядит в глазах Попова. После всего, что произошло между ними, ей было всё ещё неловко находиться рядом с ним. Рома же чувствует себя как дома. Проходит внутрь, цепляя взглядом всё вокруг. В его движениях нет ни напряжения, ни суеты. Только что-то ленивое и дерзкое, как будто он пришёл не в спортзал, а в гости к знакомым, с которыми никогда не был особенно близок, но почему-то знал — всё равно пустят. — Чего рисуем? — спрашивает он, приглядываясь к фону. — Небо? Море? — Закат, — отвечает Тоня, не оборачиваясь. — На фоне леса. — Скучно, — Рома присаживается на корточки у ближайшей панели, качаясь на ступнях. — Ну так чё? Покажете, где что рисовать? Или тут импровизация? Тоня бросает взгляд в его сторону. Словно до сих пор сомневается в реальности. Он действительно собрался помогать им? Признаться, она до последнего думала, что это мимолётная блажь, и как только Пятифанов увидит реальный фронт работы, то тут же попытается уйти. — Я сейчас набросаю границы, а ты за мной будешь закрашивать, — собравшись с мыслями, говорит Тоня, присаживаясь рядом с ним. — Только постарайся за линии не заезжать, чтобы у нас визуал не поехал. Она поворачивается к панели и начинает наметку карандашом: быстрые, уверенные линии, почти машинальные. Рома наблюдает молча, слегка наклонившись вперёд, и в его лице, как ни странно, нет ни иронии, ни скуки, разве что лёгкий интерес. Или что-то глубже, но спрятано. — Типа вот тут у тебя сосны? — уточняет он, когда она заканчивает контур. — Ага. Вот эти, на первом плане, можешь красить зелёным потемнее. Фон будет смесь жёлтого с охрой, там банки подписаны. Тоня заправляет прядь за ухо, не глядя в его сторону. Она будто бы вся в деле, но в темпе её движений появляется осторожность — не неуверенность, а внутренняя собранность, как будто кто-то смотрит слишком близко. Слишком внимательно. Рома тянется к банке с краской, пальцы чуть касаются её руки. Мимолётно, но ощутимо. Тоня отдёргивает ладонь на долю секунды позже, чем собиралась, и почему-то ей кажется, что он это заметил. Хотя не подаёт вида. — Значит, вот так, да? — он берет кисть и начинает заполнять нижнюю часть сосны. — Чисто по контуру. Как в детских раскрасках. — Только аккуратнее. Не спеши. — Я едва дотрагиваюсь вообще, — Рома хмыкает, не отрывая взгляда от картона. — Да и сомневаюсь, что кто-то из зала будет вглядываться, ровно ли я там контур очертил или всё-таки где-то смазал. Только если Зинка со своими лупами в первый ряд не сядет, тогда пиши пропало. Тоня фыркает, но беззлобно. Она продолжает рисовать: рука уверенно ведёт карандаш по грунтовке, между штрихами иногда стирая пальцем лишнее, оставляя бледные разводы. Рядом с ней он работает неожиданно молча. Никаких показных вздохов, никаких шуточек. Только царапанье кисти и тёплая тишина, в которой что-то странно убаюкивающее. — Не думала, что ты умеешь молчать, — тихо бросает она спустя пару минут, не оборачиваясь. — Это у тебя такое влияние, — отвечает он после паузы. — Или я просто пытаюсь не облажаться. Вон как ты зыркнула, когда я банку чуть не пролил. Я теперь боюсь дышать. — И правильно боишься. Она улыбается. Коротко, краешком губ. Он этого не видит, но, кажется, чувствует. Сосна под его рукой получается немного кособокой, но Рома старательно выравнивает край, медленно, почти бережно. Тоня краем глаза это замечает, но ничего не говорит. Пусть. Слева слышен плеск. Кристина меняет воду. Ваня перемещается ближе к центральной панели, не говоря ни слова. Он как будто стал тише, меньше. Ушёл внутрь себя. Тоня почти не смотрит в его сторону, но это не мешает ей чувствовать кожей чужие внимательные взгляды. Словно пальцами мимолётно дотрагиваешься до горячей сковороды. Не больно, но жжёт. Но думать об этом не хочется. Сейчас главное — успеть как можно больше. Время утекает, как вода из треснувшего кувшина. С каждым новым днём Катя становится всё раздражительнее, а представление над головой нависает всё ощутимее. И пусть Полина говорит, чтобы она не переживала так сильно, Тоня не может отделаться от навязчивых мыслей. Если она взялась за организацию всего этого, то нужно довести до конца. И сделать всё как следует. Из-за спины вновь доносится плеск. Ваня ставит пустое ведро. — Вода совсем мутная стала, — говорит он ровно. — Пойду поменяю. — Давай я, — откликается Кристина, поднимаясь. — Нет, всё нормально. Я сам, — мягко, почти заботливо отрезает Ваня и уходит, не оглядываясь. Тоня на мгновение замирает. Плечи чуть напрягаются. Она хорошо знает этот его тон: сдержанный, вежливый, но за ним всегда что-то есть. Тень мысли, которую он не проговаривает. И чем тише говорит, тем больше за этим весит. Рома, не отрываясь от сосны, фыркает: — Ну и взгляд, как будто я у него из-под носа девчонку на медляк увёл. Или чё похуже сделал. — Прекрати, — отзывается Тоня, не глядя. — Он просто не ожидал тебя здесь увидеть. — Да никто не ожидал. Я же внезапный. Почти катастрофа. Она ничего не отвечает. Только слегка качает головой, то ли от раздражения, то ли от усталости. Ваня возвращается через пару минут. Ставит ведро чуть громче, чем нужно, но лицо при этом у него спокойное. Почти безмятежное. Он будто бы не замечает Рому вовсе, но подходит ближе, обводя взглядом панель. — Неплохо. Я вот только понять никак не могу, ты сосну с изгибом делаешь? — спрашивает он, будто между прочим. — Или просто не попал в контур? Рома, не оборачиваясь, усмехается: — А ты прям в лесу каждый день сосны замеряешь, что ли? — Я вообще-то хочу помощь предложить, — Ваня всё так же доброжелателен. — Могу кисточку тонкую дать. Ей лучше мелочи всякие прорисовывать, да и картинка поживее смотрится. Как будто сразу объём появляется. Тоня чувствует, как в ней закручивается неловкость. Она не хочет, чтобы это звучало как поддёвка. Она знает, что Ваня старается быть милым. Особенно рядом с ней. Но рядом с Ромой это превращается в тонкую дуэль. — Вань, оставь его. Он же «по наитию» работает, — вмешивается она с натянутой нейтральностью. — Просто думаю, будет жаль, если фон получится неравномерным, — мягко добавляет он и с короткой улыбкой смотрит на неё. — Ты ведь столько сил вложила. Хочется, чтобы всё получилось красиво. Слова звучат искренне. Даже слишком. Тоня опускает взгляд, стараясь не показать, как ей стало жарко в щеках. На мгновение ей хочется спрятаться куда-нибудь, да хоть между этими криво нарисованными соснами. — Ну да, — не выдерживает Рома, откладывая кисть. — Потому что если не идеально, это уже провал, да? Он поднимает голову и смотрит прямо на Ваню. Взгляд ленивый, но в нём что-то опасное. Тоня вздыхает. Вот оно. — Никто не говорил про идеально, — спокойно парирует Ваня. — Просто стараемся всё вместе делать, а не каждый сам по себе. Ты ведь не против, если я подскажу? — Подсказывай себе в зеркало. У тебя там фронт работ побольше, — бросает Рома и с усмешкой поворачивается обратно к сосне. — Хватит, — резко говорит Тоня. — Мы здесь не меряемся, у кого что ровнее. Просто… давайте дорисуем это уже. Оба на секунду замолкают. Ваня кивает, всё так же дружелюбно: — Конечно. Я просто хотел, как лучше. Рома хмыкает: — Так все обычно и начинают. Тоня больше ничего не говорит. Возвращается к работе. Рука с карандашом дрожит едва заметно. Слишком громкие краски, слишком напряжённые взгляды. А она между ними, как канат — натянутый, тугой, готовый в любую секунду лопнуть. Оставшееся время в спортзале они проводят молча. Только работа: кисти, краска, картон, вода в ведре, которая мутнеет с каждым мазком. Всё, что нужно, передаётся жестами, короткими кивками, без усилий, как будто между ними установилась временная, хрупкая гармония. Или затишье. То, что потом обязательно качнётся. Через ещё полтора часа большая часть фонов готова, на некоторых из них даже успел лечь первый слой краски. Никто из ребят даже не попытался уйти пораньше, пока всё не закончили. В то время как Ваня с Кристиной промывают кисти от красок и раскладывают на газетах, чтобы дать просохнуть, Тоня уходит в учительскую, предупредить учителя физкультуры. Им нужно оставить декорации на ночь, а завтра перед уроками они их уберут. Когда она возвращается обратно, то Пятифанова в спортзале нет. На немой вопрос Кристина лишь пожимает плечами, и Тоня даже не пытается вдаваться в подробности. Вместо этого она помогает ребятам убраться, чтобы позже отправиться в раздевалку, облачившись зимние вещи. К этому моменту на улице уже темно. За металлическими воротами мелькает тёмный бок знакомого автомобиля, и где-то внутри Тоня чувствует мимолётное облегчение от понимания того, что отец всё же за ней приехал. Она коротко прощается с одноклассниками, задерживая взгляд на Ване чуть дольше положенного, а после устремляется прочь, пряча нос в складки шарфа. Будь как будет. Следующие две недели проходят, как в тумане. Ранние подъёмы, почти ежедневные репетиции, вечно раздражённая Катя, которой не нравится то свет, то темп, то голос, то лица. Кто-то забыл реквизит, кто-то перепутал костюмы, кто-то потерял сценарий, у кого-то порвались колготки прямо на прогоне. Тоня пытается быть в каждой бочке затычкой. Раздаёт кисти, ищет ткань, клеит звёзды на декорации. Иногда по ночам ей снится, как она забывает, кто кем играет. Или как ребята выступают на сцене, а она внезапно осталась без костюма. Или чего похуже. Иногда рядом мелькает Ваня. Всегда вовремя, с тряпкой, с гвоздиками, с клеем. Спокойный, надёжный, как подставка под декорацию: заметишь только когда её нет. Он помогает, не спрашивая. И Тоня благодарна. Правда. Но когда он задерживается взглядом чуть дольше, чем нужно, ей становится не по себе. Не от того, что он рядом. А оттого, что не может ответить тем же. Разговор с Полиной тоже не вяжется. Тоня всё откладывает. День. Ещё один. Пытается собраться с мыслями, выстроить связную цепочку предложений. Понять, к чему она вообще хочет прийти. И не понимает. Впрочем, кажется, Полина с этим тоже не сильно торопится. У неё самой дел по горло: уроки, репетиции, скрипка. И на фоне этого между ними как будто вырастает какой-то хрупкий порядок. Словно и не было того странного разговора. Единственное, что получается как следует, это репетиции вальса с Ромой. Тоня позволяет себе выдохнуть, когда он беспрекословно остаётся после уроков и общей репетиции, чтобы позаниматься с ней. Да, у них до сих пор получается не идеально. Рома постоянно ворчит: про музыку, про шаги, про «чего я как идиот тут кружусь», но всё равно раз за разом приходит. Слушает, повторяет и постепенно у него даже начинает получаться. Неуверенно, с раздражением, но лучше. Она ведёт его. Он не спорит. И когда кажется, что реальность начинает приобретать выверенный ритм, в перспективе которого у них даже может всё получится, карточный домик даёт трещину. В тот день Рома сбегает с чётвёртого урока. Перед этим ловит Петрову за локоть на перемене, наклоняется так близко, что она почти отшатывается, утверждая, что у него появились какие-то там срочные дела, но к репетиции он точно вернётся. Тоня смотрит недоверчиво, но кивает. И совсем немного сдерживает желание отдёрнуть руку, по которой горячими трещинами растекается чужое прикосновение. Остаток уроков она всё равно сидит в напряжении. Переписывает примеры с доски, но думает совсем о другом. А вдруг он не придёт? Сколько раз у них уже такое было. У Пятифанова семь пятниц на недели. Он может сказать одно, а после сделать по-другому. Как ему нужно. В какой-то момент мыслей об этом становится так много, что Тоня пропускает голос учительницы, которая вызывает её к доске. А когда понимает это, то чувствует себя ужасно смущённой, тихо извиняясь и поднимаясь с места под десятки любопытных взглядов. После этого Тоня обещает себе не отвлекаться. Последний урок проходит почти мирно. Практическое задание по физике она делает в паре с Бабуриным, поскольку Бяша тоже куда-то исчез. Семён тяжело пыхтит и крутится, когда у него ничего не получается, и Петровой, в конце концов, даже становится его жаль. Вздохнув, она склоняется ближе, вполголоса пытаясь объяснить, какие формулы здесь следует использовать и почему именно их. Семён не слишком доволен. Он считает, что лучше бы ему просто дали списать, а не засоряли голову всякой ненужной информацией, но всё же бурчит хмурое спасибо, корябая что-то в своей тетради. С последнего урока Тоня летит в другой класс, перед этим дождавшись ребят в коридоре. Сегодня они будут работать без неё. К этому моменту большая часть фонов уже отрисована, и они доделывают мелкие детали, чтобы картинка выглядела объёмнее и живее. И хоть Петрова надеется, что объяснение некоторых нюансов не займёт много времени, поскольку они занимаются этим последние полторы недели, она всё равно задерживается дольше, чем планирует. Слишком увлекается разговорами и прорисовкой мелких деталей. Почему-то каждый раз, когда она бросает взгляд на тот или иной фон, он кажется ей недостаточно красивым. Как будто чего-то не хватает. Поэтому когда Тоне всё же удаётся вырваться из смеха, запаха краски и обсуждений чужих костюмов, она уже значительно опаздывает к обговорённому времени. В спортзале тихо и почти темно. Лишь у самого входа горят несколько ламп, в то время как большая часть пространства утопает в мягком полумраке. Воздух тёплый от гудящих батарей и пахнет старым деревом, краской и пылью. Тоня в стареньких балетках с тянущимися ремешками и без каблуков. Ступает практически бесшумно, но не потому что хочет этого. В голове сотни и одна мысль, которые моментально замолкают, когда она заворачивает за угол. Едва приглушённая мелодия вначале кажется игрой воображения, чем-то отдалённо периферийным, несуществующим. Но Тоня её слышит. Как и замечает Пятифанова. Одного. Рома стоит в центре зала, почти на грани света и тьмы. Лицо скрыто в полумраке, но она может поклясться, что видит его хмурые брови даже с такого расстояния. Он репетирует. Движения неловкие, чуть скомканные, сбивающиеся шаги и резкие взмахи руками. Ворчит себе что-то под нос, отмахивается, будто спорит с невидимым учителем. Но лицо сосредоточенное. Внимательное. Непривычное. Почти незнакомое. Оцепенение скользит от шеи до самых пяток. Тоня держится рукой за холодную, шершавую стену, и думает, что видит нечто, что видеть ей было никак нельзя. Ни в коем случае. Но она видит, и от этого зрелища нечто внутри сводит. Медленно. Как снежинка, упавшая на ладонь. Становится душно. Тоня кусает щёку изнутри, чтобы немного прийти в себя, а после отступает назад, во мрак коридора, боясь издать лишний звук. Словно от этого может зависеть её жизнь. Музыка звенит в ушах, пока она стоит в одиночестве, прислонившись спиной к ледяной стене, сняв очки и закрыв лицо ладонью. Ей требуется чуть больше времени, чем она думает изначально, чтобы прийти в себя. Но откладывать больше некуда. И Тоня выпрямляется, опуская руку, будто смахивает с себя невидимую вуаль, прежде чем надеть очки и излишне бодро топнуть ногой по полу, кашлянув в кулак. Слишком по-детски. Небрежно. Но это единственное, что приходит ей в голове. Она вновь заворачивает за угол как раз в тот момент, когда Рома нажимает кнопку на магнитофоне, выключая музыку. — Ты всё-таки пришёл, — тянет она вместо приветствия, делая вид, что не слышала играющей мелодии. — Ну, разумеется, — он закатывает глаза, но руки прячет за спину. — Я ж сказал, что буду. Это ты непонятно где ходишь. — Задержалась с ребятами, — отмахивается Тоня, заходя внутрь. — Иногда мне кажется, что мы никогда не будем готовы к этому выступлению. — Ещё бы, — усмехается Рома. — Вы со Смирновой как с ума посходили, переделываете одну и ту же хрень по двадцать раз. Давно б забили, это школьная сценка, от вас никто уровня большого театра не ждёт. — Я понимаю, но ведь хочется, чтобы всё идеально было. Ну, насколько это возможно. — Идеально никогда не будет. Забей, — отсекает Пятифанов и наклоняется, чтобы включить музыку с самого начала. — Давай лучше побыстрее начнём, не хочу здесь до ночи торчать. Тоня ничего не говорит, лишь подходит ближе, протягивая руки. Их пальцы встречаются где-то на середине — привычно, без колебаний. Он берёт её чуть крепче, чем нужно, но быстро ослабляет хватку. — Спину не сутуль, — говорит она, глядя вверх. — Подбородок ровно. Смотри не на ноги, а на меня. — Легко сказать, — бурчит он. — У тебя глаза как рентген. Сейчас увидишь, как у меня пятка дрожит, и всё. — Может, и увижу, — говорит она мягко, — но не расскажу. Мелодия скользит между ними невидимой лентой, и они начинают двигаться. Медленно. В полумраке. Поначалу шаги сбиваются. Рома всё пытается смотреть вниз, контролировать собственные движения. А Тоня в этот раз смотрит на него. Но куда внимательнее, с неким сомнением и внутренней дрожью. Лишь бы ладони не вспотели. Мысли наступают друг на друга так же, как Пятифанов на её ноги. Они сбиваются, но Тоня не даёт ему возможности остановиться, кидая сухое: «не веди меня, я веду». Рома кивает. Через несколько минут становится чуть лучше. Они будто оба успокаиваются, на время примеряясь с собственными демонами и позволяя музыке вытеснить всё лишнее из головы. Ритм, дыхание, шаг в шаг. Рома сегодня удивительно молчалив. Ни едких шуток, ни гневным комментариев. Вместо этого он, наконец, отвлекается от собственных ног и, наверное, впервые за все их репетиции, смотрит на неё. Но как-то по-другому. Тоня чувствует это в его взгляде, в тёплой хватке рук, но делает вид, что не замечает. Лишь на мгновение прикрывает глаза, позволяя себе забыться в зимнем полумраке и чужом сердцебиении. А музыка всё играет. И за этой музыкой будто бы что-то меняется. Незаметно. Почти неслышно.

***

До выступления остаётся чуть меньше двух недель. И они превращаются в нескончаемый день сурка. Школа, кажется, сжимается до нескольких коридоров, актового зала и их класса. Тоня почти не бывает дома: разве что поздно вечером, когда плечи невыносимо болели от тяжёлых сумок, а глаза от гуаши, которую никак не удавалось смыть до конца. Теперь под её ногтями были и красные, и белые, и жёлтые краски. Каждый день словно небольшой хаос. То декорации, то костюмы, то кто-то что-то потеряет, забудет, перепутает, разозлится. Катя так вообще всё время чем-то недовольна: реплики, темп, выражение лиц — всё не то, не так, не вовремя. Голова кругом. Но всё же Тоня старается держаться на плаву. Прилежно делает уроки, учит стихи и не забывает про Олега. После их откровенного разговора он перестал обижаться, но Петрова всё равно замечает, как сильно он присмирел. Всё чаще сидел в своей комнате, всё реже разговаривал с ней. Боялся помешать. Она бы и рада уделить ему чуть больше внимания, но в сутках банально не хватает часов, чтобы успеть всё на свете. И Тоня клятвенно обещает себе, что после выступления всё наладится. Будет как раньше. В последнее время она думает об этом слишком частно. Настолько, что в какой-то момент вспоминает то, что, кажется, и вовсе вычеркнула из головы. Это происходит в среду, на химии. В тетради формулы, в главе полная каша. Мел скребёт по доске, осыпаясь белой крошкой на пол. Тоня переписывает химические элементы и внезапно замирает, будто озарённая. Вскидывает голову, упираясь взглядом в тёмную макушку Морозовой. Ох, блин, репетиция. Она обещала Полине организовать её ещё неизвестно когда, но всё тянула. То времени нет, то атмосфера не подходящая. И ведь Полина сама молчит, будто забыла. Будто ей это уже не нужно. После того разговора с Ромой Тоне никак не удаётся прийти в себя. Она смотрит на Полину, но как будто теперь видит её иначе. Нечто тихое, осторожное, неуловимое. Словно вместе с мягкостью и жизнерадостностью в ней было что-то ещё, и это не давало Петровой покоя. Однако и разговор Тоня заводить не решалась. Не могла. Боялась всё испортить. К тому же Пятифанов сам обещал поговорить с Полиной обо всём. Правда, пока не спешил этим заняться. Тоня отвлекается от вязких мыслей и, не давая себе возможности передумать, выдергивает листок из тетради, написав: «Останемся после уроков на репетицию вчетвером? Я договорюсь по поводу класса». Толкает лист в сторону Ромы и ждёт, делая вид, что увлечена объяснениями учительницы. На деле же съедаемая изнутри любопытством. Рома возвращает лист меньше, чем через пару секунд. «Кто?». «Ты, я, Бяша и Полина. Нужно прогнать начало и конец сценки. На всякий случай». В этот раз ответа приходится ждать дольше. Тоня кидает короткий взгляд в сторону Пятифанова, но лицо у того настолько непроницаемое, что она никак не может понять, о чём именно он думает. Наконец, он пишет короткое: «Ладно». И Тоня едва сдерживает удивление, молча кивая. На перемене, едва Морозова выходит в коридор, Петрова спешит следом, аккуратно трогая её за локоть. Полина удивлённо оборачивается, но не успевает ничего спросить. Тоня произносит быстро, словно боится передумать: — Сможешь сегодня порепетировать? Вчетвером. Одноклассница на мгновение замирает, как будто не сразу поняла, о чём речь. Потом чуть кивает, улыбаясь: — Да. Могу. Глаза у неё в этот момент светятся странным напряжением. Волнением, что ли. Но Тоня делает вид, что не замечает это. Как и многое вокруг. На следующей перемене она ловит классную руководительницу, чтобы попросить предоставить им кабинет. Та соглашается довольно-таки быстро, привыкла, что в последний месяц в классе постоянно кто-то находится. И её согласие словно даёт вес всему происходящему. Она действительно это делает. Прямо сейчас. Точно всё пройдёт как надо? Не совершает ли она ошибку, решив, что столкнуть Рому и Полину лбами именно сейчас — хорошая идея? Но выбор уже сделан, и передумать сейчас почти невозможно. После уроков Тоня, как назло, задерживается, и в класс приходит самой последней. Внутри царит странная тишина. Жёлтый свет карикатурно падает на чужие лица, отражаясь в окнах странными тенями. Рома сидит на первой парте, раскачивая ногой, и смотрит в окно. Полина с Бяшей стоят чуть поотдаль, у доски, о чём-то негромко переговариваясь, но как-то с натяжкой. Словно весь разговор лишь шум, чтобы заполнить неловкость. С появлением Петровой напряжение немного оседает, но не уходит до конца. Тоня может поклясться, что чувствует его пощипывание на коже. Однако вместо вопросов она лишь приветливо улыбается. И репетиция, наконец, начинается. Всё проходит куда лучше, чем Тоня напридумывала себе за последние несколько уроков. Не без шероховатостей. Полина вначале немного путается в последовательности реплик, Рома ёрничает, но вроде без грубого подтекста. Бяша забывает несколько слов, но тут же восстанавливается, импровизируя. Главное, что никто не ссорится. Всё идёт почти по-настоящему. И в какой-то момент Тоня даже позволяет себе расслабиться, втянувшись в процесс. Свои реплики она давно выучила наизусть. Через час Бяша начинает собираться: — Вы только… кхм, это, ну, не думайте, что я сливаюсь, на, — тянет он, запихивая тетрадь с репликами в рюкзак. — Просто не хочу, чтобы мать мозги пилила, типа, какого хера я так долго где-то шляюсь после школы. — Она разве не знает, что ты репетируешь? — недоумевает Полина. — Знает, а толку? У неё память выборочно работает, на. Когда нужно — помнит, когда не нужно — не помнит. Как-то так. — Нам всё равно уже пора заканчивать, — поддерживает его Тоня. — И так задержались дольше, чем планировали. Рома подходит к Бяше, хлопая того по плечу, и склоняется ближе, что-то неразборчиво шепнув на ухо. В это время Тоня оборачивается, ища Полину взглядом. Та как раз отходит в своему портфелю, чтобы убрать резинку, которой она собирала волосы в хвост на время репетиции. И это кажется отличным поводом, чтобы подойти, поговорить. Не о глобальном, но хотя бы о прошедшей репетиции. Как она себя чувствует? Оправдались ли её ожидании? Или нет? Но внезапный голос, проносящийся раскатистой волной над головой, прерывает едва открывшую рот Тоню: — Морозова, можно тебя на пару слов? Плечи у Полины на мгновение вздрагивают. Едва уловимо, но этого хватает, чтобы понять, что она такого не ожидала. Резко обернувшись, одноклассница удивлено смотрит на стоявшему почти у дверей Пятифанова, который вопросительно вскидывает брови, как бы намекая, что ждёт ответа. — Конечно, — робко тянет в ответ, улыбнувшись. — Отлично, я тебя тогда до дома провожу заодно, — кивает как будто сам себе Рома и осекается, взглянув на Тоню. — Ты, эм, сама дойдёшь? В его глазах она замечает секундную заминку. Будто всё на мгновение кажется неправильным. Не таким, как должно быть. Пятифанов замирает и смотрит на неё, почти не моргая. — Конечно, дойду, — медленно отвечает Тоня, кивая. — Ну, отлично, — он машет рукой и выходит первым. — Тогда до встречи. Полина кидает на неё мимолётный взгляд, как будто тоже решает, как лучше поступить, но после произносит едва различимые слова прощания, выскальзывая следом за Ромой. Бяша ушёл ещё минуты три назад самым первым. Тоня какое-то время стоит в классе, сверля взглядом закрытую дверь. Звуки чужих шагов давно растворились в гулкой пустоте коридоров, а она всё никак не может заставить себя действовать. Как будто всё пошло одновременно и по плану, и нет. Внутри словно кто-то вылил в котёл все имеющиеся на её полках эмоции, и теперь Петрова не знает, что чувствовать. Почему именно сейчас? Почему не раньше? Или позже? Что он хочет ей сказать? Как она отреагирует? И самый главный вопрос, который отчего-то волнует Тоню чуть больше, чем она сама себе готова признаться: к чему они придут? Проходит больше пяти минут, когда она, наконец, заставляет себя сдвинуться с места. Перед уходом аккуратно поправляет парты, чтобы стояли ровно, и поднимает стулья, стоявшие на полу. Щёлкает выключателем и на мгновение оглядывает потемневший класс долгим взглядом. Дорога до дома проходит как в вязком снегу. Тоня идёт, высоко поднимая ноги, чтобы не утонуть. Кажется, она скоро привыкнет к такому количеству сугробов вокруг. В Москве всё было иначе. Теплее, грязнее и дождливее. Здесь же у неё каждый раз дыхание от мороза перехватывает. И воздух как будто никогда не хватает, хотя она и старается дышать как можно чаще. В голове ничего путного. Почти гулкая пустота, если бы не надоедливый стук чего-то неприятного в дальнем углу сознания. Тоня не задумывается об его природе. Она слишком устала. Эти нескончаемые репетиции, подготовки и решения вырывают её из привычной болотной реальности, безжалостно швыряя из стороны в сторону. Она не успевает перевести дыхание, вынужденная раз за разом решать какие-то проблемы, преодолевать себя и оставаться внимательной к окружающим. Прав был Рома. Может, она действительно слишком сильно заморачивается по поводу всего? Ещё и эта ситуация с Полиной. Как бы сильно Тоня не хотела не думать о ней, ничего не получается. И почему только она так сильно переживает о чужих отношениях? Потому что Полина её подруга? Потому что Петровой важно добиться правды? Или есть ещё причины, о которых она не хочет признаваться даже самой себе? Дома тепло и оживлённо. Но у неё нет настроения поддерживать весёлую атмосферу, пусть та, в последнее время, и не возникала в их семьей так часто. Она ссылается на головную боль после ужина и поднимается в комнату, предпочитая заняться уроками. Примеры дают возможность эмоционально разгрузиться. Последовательность решений делает всё куда более понятным и систематизированным. За этим через час её и застаёт мама, приоткрыв дверь: — Тебя там к телефону. — Кто? — недоумённо хмурится Тоня, поднимая голову от тетрадей. — Полина. Пойдёшь? Чужое имя отдаётся глухим стуков в груди. Петрова поспешно поднимается с места, кивая: — Иду. По лестнице Тоня спускается почти бесшумно. Ноги будто сами запоминают нужную скорость, нужный ритм, чтобы не выдать, как сильно внутри всё сжалось. На каждом шаге — покалывание в животе, лёгкое, едва уловимое, но нарастающее. Как перед чем-то, что нельзя отменить. Телефон у них стационарный, с витым проводом. Стоит в прихожей, рядом с полкой для обуви. Мама, не глядя, кивает в сторону трубки и уходит обратно на кухню. За спиной остаётся звон посуды, голос Олега, запах тушёной капусты. Всё кажется не из её мира. Как будто реальность разделилась на две параллельные: здесь — дом, тепло, обычная жизнь, а там, на другом конце провода — что-то важное. Что-то, от чего уже не отмахнуться. Тоня берёт трубку. Холодный пластик щекочет ладонь. — Алло? Пауза. — Это я, — голос Полины звучит тихо. Без её обычной напевности, без уверенности. Просто: она. — Прости, что поздно. — Всё нормально, — отвечает Тоня, откашлявшись. — Что случилось? Снова пауза. Задержка дыхания. Шорох на линии. В голове за это время проносится тысяча возможных тем: Рома? Репетиция? Ссора? Признание? Но Полина говорит совсем не то, чего она ждала: — Спасибо тебе. Простые слова. Но от них у Тони в груди что-то сдвигается. — За что? — За всё. Это ведь ты уговорила его поговорить со мной? Спасибо я, — голос срывается, — кхм, я не знаю, к чему это всё приведёт. И не знаю, правильно ли я поступила, когда вообще всё тебе рассказала. Но… после нашего разговора я думаю, что у нас есть шанс всё исправить. По крайней мере, мы теперь не будем делать вид, будто друг другу чужие. Тоня кивает, забыв, что по телефону этого не видно. — Понимаю, — тихо говорит она. И вдруг очень остро ощущает, как этот разговор — финал чего-то. Не трагический, но ощутимо важный. Как последняя строчка в письме, которую нужно написать, прежде чем запечатать конверт. — У тебя всё в порядке? — голос Полины кажется неестественным, каким-то очень далёким. — Голос странный. — Всё нормально, — отвечает негромко Тоня. — Просто уже спать хочу. — Ох, прости. Так и знала, что нужно было до завтра потерпеть, — сокрушается Морозова. — Но мне просто хотелось рассказать тебе обо всём как можно быстрее. Для меня это важно. — Ничего страшного… и, Полин. — Да? — Я рада, что у вас всё получилось. Правда. Тоня не видит, но может поклясться, что Полина улыбается: — Спасибо. Тогда… спокойной ночи? Поговорим обо всём завтра, — говорит она чуть тише, — и спасибо ещё раз. Ты правда… ну, ты молодец. — Спокойной, — шепчет Тоня. Щелчок трубки обрывает связь — аккуратно, почти ласково. Никакого резкого звука, никакой пустоты. Просто тишина. Такая, из которой можно расти. Тоня опускает трубку и долго стоит на месте. В прихожей гудит батарея. За окном снег. Где-то капает кран. Дом дышит своим неторопливым, живым ритмом. Она чувствует, как грусть и облегчение одновременно заворачиваются где-то под рёбрами. Как будто этот короткий разговор внезапно вытянул из неё все оставшиеся силы, оставив лишь пустую оболочку. Она не чувствует себя героем. Не чувствует себя предателем. Просто усталой. По-настоящему. Наверху её ждёт тетради, вечерняя зубрёжка и сон, который, возможно, впервые за долгое время не будет полон тревожных видений. Тоня потирает лоб ладонью, будто стирает остатки дня, и идёт вверх по лестнице, стараясь больше ни о чём не думать.

***

Наконец, наступает день финальной репетиции. Их класс превращается в один большой гудящий улей. Царящее между учеников лихорадочное возбуждение и нервозность от предстоящего мероприятия настолько сильно, что не всем учителям на уроках удаётся призвать к тишине и порядку. Особенно взволновал тот факт, что вместо урока русского языка и литературы, Лилия Павловна повела их в актовый зал. И хоть за сверкающими стёклами очков нельзя было понять, насколько сильно учительница довольна подобным исходом, Тоне отчего-то кажется, что она тоже волнуется за их сценку. Всё-таки сегодня была пятница, а это значит, что уже после выходных их ждёт выступление, к которому они так долго и тщательно готовились. После всего им просто нельзя оступиться. За кулисами уже стоит нагромождение из декораций. Все они пронумерованы сзади, чтобы ребята, не участвующие в сценке, понимали, в какой момент необходимо менять фон. И на какой именно. Все же выступающие уже были облачены в костюмы. Тут и там сверкают мантии, цветастые юбки, короны и накладные бороды. Только Тоня остаётся в школьной форме. Её платье пока ещё не было готово. Несмотря на то, что оно уже выглядело волшебно, ему не доставало пару новогодних деталей. Именно ими вчера занималась мама, пришивая к подолу мишуру и тихо ругаясь под нос, когда что-то не совпадало с выкройкой. Желание, чтобы всё было идеально, было их семейным. Катю подобный расклад дел не радовал совершенно. Она носилась по залу грозной фурией, трогала декорации, подгоняла всех по времени, при этом не забывая недовольно поджимать губы каждый раз, когда её взгляд падал на Тоню, стоявшую поодаль в обычной юбке и водолазке. — Где твой костюм? — спрашивает она в который раз, будто этот разговор уже не был ими обыгран. — Мама пришивает мишуру, — спокойно объясняет Тоня. — К выступлению всё будет готово. Катя меряет её внимательным взглядом, словно пытается прощупать вес чужих слов, и отходит, но без новых упрёков. Сама же репетиция неожиданно проходит гладко. К назначенному дню все умудряются выучить текст. Реплики звучат с нужной интонацией. Декорации передвигаются без лишнего грохота и беготни. В отведённые моменты включается музыка, фонари успевают загораться, а участники выходить на сцену вовремя. Даже Рома почти не ёрничал, будто решил: чем быстрее отыграет, тем быстрее от него все отстанут. Он говорил свои слова без тени насмешки, точно и отстранённо, будто репетировал с зеркалом, а не с живыми людьми. Полина наоборот. Порхает по сцене с лёгкой, почти актёрской улыбкой, голос льётся мягко, как весенний ручей. Кажется она не играет, а живёт своей ролью: дышит ею, говорит в ней. Именно из-за этого всё выглядит живо, по-настоящему. Тоня тоже старается не отставать. Пусть и без платья она отрабатывает сцену, как может. Танец с Ромой получается, на удивление, безошибочным: ни одного наступания на ноги, ни одного сбившегося шага. Их движения стали слаженными, будто внутри у каждого включился скрытый метроном. Когда прогон заканчивается, Катя собирает всех на сцене, и в этот раз в её голосе впервые слышится что-то, похожее на одобрение. — Ну, наконец-то, — говорит она, расправляя плечи. — Вот это уже похоже на то, что я хотела. По залу прокатывается невидимая волна облегчения. Кто-то вздыхает, кто-то усмехается, кто-то незаметно щёлкает пальцами в победном ритме. Репетировать, в конце концов, приятнее, чем писать контрольную по литературе. — Так, всё, рано расслабляться. Послушайте меня! Все вы уже знаете, что выступление в понедельник в час дня, — продолжает Катя, перекрывая шум, — так вот, забудьте. Все, кто участвует, приходят в класс к десяти утра. По поводу уроков Лилия Павловна договорится, нас с них снимут. Но это не ради того, чтобы вы слонялись без дела. Нам нужно успеть переодеться, накраситься, сделать прически и ещё раз прогнать сцены. Всё ясно? — Ясно, — эхом отзывается с разных концов. — Выступаем четвёртыми. После младшей группы и двух сольников. Сценка идёт не больше пятнадцати, так что не облажайтесь. Тоня, больше выразительности в голосе. Аня, если у тебя роль второго плана, то это не значит, что зрители тебя не видят. Рома, уж постарайся пореже закатывать глаза, мы все прекрасно знаем, что тебе это не нравится. Бяша… молодец. Ребята что-то мычат и расходятся, спеша переодеться. Звонок с последнего урока прозвенел ещё минут пятнадцать назад, в понедельник планируется сокращённый день перед праздниками и мероприятие, во вторник вечером школьная новогодняя дискотека и, наконец, зимние каникулы. В такие моменты Тоне особенно чётко кажется, будто она провела в этом посёлке не несколько месяцев, а половину жизни. Она спускается по лестнице почти самой последней. Не хочет толкаться в проходе. Не хочет никуда спешить. Но не успевает сделать и пары шагов, как Катя окликает: — Погодите, — помимо самой Петровой в зале остаётся почти половина из выступающих. — Слушайте. А давайте в субботу соберёмся у меня? Дом будет свободный. Посидим, расслабимся перед выступлением. — На чаепитие, что ли? — Рома проводит ладонью по затылку, ухмыляясь. — Ну, для кого чай, а для кого и что покрепче найдётся, — бросает Катя, щёлкнув резинкой на косе. — Ого-го, — удивлённо присвистывает Бяша. — С козырей заходишь. — Короче, в субботу в два часа дня, если захотите, то приходите, — ставит точку Катя, поправляя сбившуюся в сторону косу с таким видом, будто ей совершенно неважно, если кто-то не придёт. Скудные остатки декабря сливаются в один затуманенный поток, будто плёнку поставили на перемотку. Дни проносятся с характерным шорохом, где всё размыто, пересвечено, слишком быстро. Тоня всё же принимает приглашение Кати. Она права, им нужно расслабиться. Хотя бы один день не думать о предстоящем концерте. Побыть собой. И у Тони это почти получается. Несмотря на смех, чай, грохот колонок и чужие истории, она всё равно чувствует, как под конец декабря в ней копится нечто невидимое — плотный, свербящий ком, застрявший где-то между рёбер. Неспокойное чувство. Словно в воздухе что-то назревает. Но ни запаха, ни формы, ни предупреждения. Только предчувствие: что-то должно случиться. Тоня списывает это на стресс перед выступлением. Накануне вечером она словно сама не своя. Ходит по дому из угла в угол, роняет всё из рук, обжигается о кипящий на плите чайник. В конце концов мама не выдерживает и отсылает её в комнату, отдыхать. И она уходит. Поднимается по лестнице, держась за холодный деревянный поручень, как за верёвку. В комнате не включает свет. Пусть всё будет как есть. В полумраке, среди теней, что отбрасывают снежинки на потолок сквозь окно. Она садится на край кровати, потом встаёт, подходит к окну, опирается лбом о стекло. На улице тишина. Липкий рыхлый снег падает неровно, сбиваясь в вихри при каждом порыве ветра. Как будто кто-то встряхнул стеклянный шар и теперь смотрит, как замедленно кружится этот мир. Комната пахнет пылью, хозяйственным мылом и лёгкой сладостью — духами мамы, которые осели в воздухе ещё днём. На дверце шкафа висит платье. Тоня поворачивается к нему медленно, как будто боится, что оно исчезнет. Оно всё ещё в прозрачном пакете. Шуршащем, чуть запотевшем от перепада температур. Тонкие складки ткани почти невидимы в темноте, но серебристая мишура на подоле цепляет каждый луч света, дрожит, как лёд на лужах. Оно красивое. И чужое. Словно случайно оказалось в её комнате. Словно его перепутали, купили для кого-то другого и по ошибке повесили сюда. Полина бы смотрелась в нём величественно: спина прямая, голос уверенный, шаг как у королевы. А Тоня… Тоня в нём как актриса в чужой пьесе. Словно знает текст, но не смысл. Она пробует отогнать эту мысль. Но она возвращается, как эхо. Или как ком в горле, который никак не удаётся проглотить. Всё вокруг в последние дни становится слишком. Слишком много людей. Слишком много голосов, просьб, взглядов, вопросов. Слишком яркий свет, слишком громкие аплодисменты даже на репетиции. Будто кто-то выкрутил все ручки громкости в её мире на максимум. Иногда Тоня ловит себя на мысли, что хочет забиться в дальний угол комнаты и никуда не выходит несколько дней. Чтобы хоть так вернуть себе какое-то подобие контроля над собственной жизнью. Но вместо этого она продолжает стоять на месте и смотреть на платье. В полумраке пакет кажется почти глянцевым. И в нём виднеется её отражение. Искажённое, расплывчатое. Словно стекло чуть плывёт, и черты лица уже не различить. Только силуэт. Только очертания. И это отражение не улыбается. Не подмигивает. Оно просто смотрит. Прямо. Безжалостно. И обещает: — Завтра.