Предубеждение и гордость

У Тони на ногах ярко-жёлтые колготки как броня. В машине душно из-за работающей печки, а ещё укачивает из-за ухабистой дороги, утопающей в вечерних сумерках. Чтобы не оставить на резиновом коврике недавно съеденный ужин, Тоня предпочитает смотреть в окно за мелькающим снежным пейзажем. Но в мыслях она вновь и вновь возвращается ко вчерашнему дню. Сейчас те переживания и суета кажутся ей уже далёкими, как будто ненастоящими. Однако горечь до сих пор ощущается на языке. Вернувшись домой поздним вечером, они ещё долго обсуждали с семьей выступления, Олег вышел читать стихотворение на бис, пока родители пили чай на кухне, а Тоня пыталась смыть огромный слой лака с волос в ванной. И даже после того, как они все разошлись по комнатам, Петрова ещё долго ворочалась в кровати, глядя в темное окно. Воспоминания о сценке и танце путались с неожиданным появлением Тихонова и милицейской машиной под окнами. Хотя, когда она вышла из школы вместе с родителями и братом, то никакой машины уже не было. Могло ли ей показаться? Нет, вряд ли. Она точно видела это белое пятно с полоской, скрытое под еловыми ветвями. Такое едва можно спутать с чем-то другим. Ещё и разговор Ромы с Полиной не давал ей покоя, хотя Тоня очень старалась не думать ещё и об этом. Впрочем, получалось у неё плохо. В итоге заснула Петрова только в первом часу ночи и долго с утра не могла разлепить глаза, всё выторговывая у матери ещё пять минут. Но к десяти утра её всё равно подняли с постели и заставили доедать уже остывшую и совсем невкусную овсяную кашу с горячим крепким чаем. А после Тоня начала готовиться к дискотеке. Как раз после обеда позвонила Полина и долго рассуждала по телефону, в чём ей лучше пойти в этот раз. Тоня поддерживала разговор нехотя, больше думая о том, как бы ей вообще никуда не идти, но вслух этого так и не сказала. Ладно уж, разве после выступления на сцене школьная дискотека может показаться страшной? К тому же среди одноклассников она стала чувствовать себя более спокойной, да и если всё пойдёт не по плану, то всегда можно будет уйти домой пораньше. Примерно такими мыслями Петрова успокаивала себя, пока мама, ворча под нос, собирала ей два высоких хвостика по бокам, а потом заплетала их в косички. В этот раз образ получился менее нарядным. После вчерашнего привлекать к себе лишнее внимание совсем не хотелось. Макияж самый простой: глаза подведены чёрным карандашом, ресницы накрашены. На ней кричащие жёлтые колготки, вытащенные мамой из недр шкафа, тёмно-синяя юбка-трапеция, тоже мамина, в которую она уже не влезает, и обычная водолазка в разноцветную полоску. Перед выходом папа лишь окинул её придирчивым взглядом, но ничего не сказал. И Тоня решила, что его это вполне устраивает. — Так, значит, на дискотеке не пить, не курить и с мальчиками по углам не обжиматься, — ворчливо чеканит папа, морщась, когда машину подбрасывает на очередном ухабе. — Эти дороги вообще собираются когда-нибудь чистить или нет? — Я и не собиралась. — И не надо. Знаю я эту деревенскую шпану, им лишь бы рукой залезть под, — он осекается, прочищает горло. — Короче, ты поняла. — Всё нормально будет, — Тоня бросает на него быстрый взгляд. — Я ненадолго. — Да, и по поводу этого. Я приеду за тобой в семь вечера, если закончите раньше, то жди меня у школы. Только не уходи никуда, договорились? — Хорошо. Папа на секунду замолкает, крепче сжимает руль. — Помню, как мы в своё время на школьные дискотеки ходили… Потом ещё продолжения устраивали. До утра шатались или в подъездах сидели, домой ни к кому зайти нельзя было, родители у всех спали. Выживали как могли, — усмехается. — До сих пор помню, как твоя бабушка меня наутро веником по спине хлестала. Ждала меня к двенадцати ночи, а я к семи утра заявился. — И после этого ты больше никуда не ходил? — с интересом спрашивает Тоня, наклонив голову. — Ага, как же, «не ходил», — фыркает он. — Ходил, ещё как. Просто бабушке больше не рассказывал и на глаза не попадался, — потом добавляет уже серьёзнее. — Но ты так не делай. Ты всё-таки девочка, аккуратнее надо быть. — Да что со мной может там случиться? Мы же в школе будем, там учителя. — Эти учителя только вид делают, что за вами смотрят, — отмахивается папа. За окном проплывает знакомый поворот на школу. Тень от одинокого фонаря ложится на капот, машина гудит чуть громче, взбираясь на последний бугор. Тоня замечает тёмные силуэты, которые неспешно бредут к главному входу. Дискотека вот-вот начнётся. Автомобиль понемногу сбрасывает скорость, пока не останавливается возле железных ворот. По инерции Тоня кидает быстрый взгляд в ту сторону, где вчера стояла милицейская машина, но сейчас там пусто, даже снег не примят. — Ладно, если проблемы вдруг какие будут, то ты не стесняйся, там к учительнице сразу иди или домой звони, я приеду и всем уши пообрываю. Можешь так там всем и передать. — Хорошо, — Тоня улыбается уголками губ и выскальзывает в студёный вечерний воздух, захлопывая дверь. Перед дверьми на ступеньках крутятся несколько старшеклассников, что-то негромко обсуждая. Напоследок развернувшись, Тоня видит, как отец пару раз на прощание моргает фарами. Она коротко машет в ответ и заходит внутрь. Музыка забивает уши сразу же, стоит переступить порог. Внутри многолюдно и жарко. Под ботинками хлюпают грязные лужицы подтаявшего снега. Тоня отходит в сторону и старается как можно быстрее переобуться и повесить одежду в гардероб, чтобы вынырнуть из этой толкучки. Попутно оглядывается по сторонам, но никого из знакомых не видит. С Полиной они не договаривались о встрече заранее, но где-то в глубине души Петрова всё равно надеялась, что они столкнутся ещё до входа в спортивный зал. Перед большим прямоугольным зеркалом, висящим напротив главного входа, не протолкнуться. Пришедшие пораньше девочки поправляют лакированные кудри и идеальный макияж, щебеча о чём-то своём. Тоня скользит по ним взглядом, думая о том, что такого количества блёсток и ярких тканей она даже вчера не видела. Одна из девочек достаёт из сумки баллончик с лаком и, встряхнув, распыляет его на завитую чёлку. До носа моментально доносится едко-сладкий, химозный запах, и Петрова торопится углубиться в коридор, чтобы не надышаться. У дверей спортзала толпится очередь. Лица красные, оживлённые, в воздухе пахнет сладкой газировкой, жвачкой и чем-то ещё. Влажным и тёплым, как испарина от сотни тел, собравшихся слишком близко друг к другу. Лилия Павловна стоит у самого входа, скрестив руки на груди, строгая, словно охраняет не школьную дискотеку, а музейный зал с бесценными экспонатами. Рядом Людмила Олеговна проверяет сумки быстро, но придирчиво, как на контрольно-пропускном пункте. — Давай, давай, следующий… сумку… ага… это что?.. убери… нет, так не пойдёт, правила для всех, — бубнит Людмила Олеговна, будто и сама не до конца понимает, почему именно ей досталась эта миссия. Тоня терпеливо топчется в очереди и через пару минут оказывается перед классной руководительницей. — Сумка есть? — бросает Лилия Павловна, почти не глядя. — Нет. — Тогда проходи. И смотрите поаккуратнее там, понятно? Тоня кивает и проскальзывает внутрь. Музыка здесь кажется невыносимо громкой. Тоня пытается разобрать слова песни, но вскоре понимает, что играет что-то иностранное. Свет от прожекторов, которые перетащили из актового зала, режет пространство красными, белыми и синими бликами. В углу, возле шведской стенки, мигают наспех накинутые гирлянды. У дальней стены стоит ёлка. Тоня не помнит, чтобы она была здесь раньше, значит, поставили совсем недавно. Школьники словно по негласному уговору жмутся к стенам. В центр никто не выходит: там слишком светло, слишком заметно. Никто не хочет становиться поводом для сплетен. Говорят громко, но слова всё равно тонут в басах. Кто-то хихикает, кто-то пинает носком выбившуюся из рядов гирлянду, кто-то поправляет свою кислотно-розовую кофту. Несколько мальчиков из восьмого класса стоят, прислонившись к стене, и рассматривают входящих девчонок с ленивой внимательностью. Тоня пытается выцепить среди лиц знакомые: Полину, Ваню или хотя бы Катю со своими подружками, но никого не находит. Становится немного не по себе. В животе появляется лёгкое покалывание, от которого она пытается отмахнуться. Вместо этого Тоня идёт вдоль стены, стараясь никому не мешать, и продолжает оглядываться. Людей становится всё больше. В какой-то момент она прижимается к стене недалеко от шведской стенки, чтобы перевести дыхание. И именно здесь её подлавливает Света. — Тоня, о! И ты здесь, — её звонкий голос Петрова слышит даже сквозь грохот музыки. От сердца немного отходит. Знакомое лицо успокаивает, и Тоня отлипает от стены, делая шаг навстречу. — Привет. — Чего? Не слышу. Говори громче! — Света прикладывает ладонь к уху, и Тоня вынуждена наклониться ближе, крикнув: — Я говорю: привет! — А-а-а, да-да, привет, ты чего одна здесь? Где твои… э-э-э, подружки? — Я никого пока не нашла, — пожимает плечами Тоня. Света понимающе кивает и цепляет её за локоть: — Тогда пойдёшь к нам? Сто лет не виделись, хоть поговорим. Тоня только кивает, моментально оказавшись втянута в толпу. Вцепившись взглядом в Светину спину, чтобы не потерять её из виду, Петрова успевает разглядеть блестящий пушистый свитер, искрящийся в свете прожекторов, и короткую юбку — явно не по погоде. У Светы туфли-лодочки на высоком каблуке, выгодно подчёркивающие длинные ноги в тёмных капроновых колготках. Света зигзагами уводит её к ёлке, словно рыбак ведёт лодку по мелководью. Наконец они выныривают в относительно свободное место. — Во! Мы тут, — Света резко разворачивается. — Лена! Вика! Гляньте, кого я нашла! Первой на глаза Тоне попадается Лена. С длинными волосами, явно не один час выпрямляемые утюжком, с кучей заколок-бантиков и с толсто подведёнными глазами. — О, Петрова, — Лена улыбается уголками рта. — Думала, после вчерашнего тебя в зале за километр видно будет. — Приве-ет, — тянет Вика, выглядывая из-за спины подруги. В отличие от остальных она одета проще, почти по-спортивному. — Отлично выглядишь. — Спасибо. Вы тоже, — улыбается Тоня. — Кстати, да. Выступление вчера было восхитительным. Платье просто улёт! Где ты его, кстати, купила? — интересуется Света. — На рынок в город с родителями ездили. Там и нашла. — Блин, мои родаки меня ни за что в город за шмотками не повезут, — вздыхает Лена, запрокидывая голову. — Типа: пока Наташа дома есть, то за ней шмотки и донашивай. А это вообще-то нечестно. — Наташа — её старшая сестра, — тихо поясняет Вика, наклоняясь ближе к Тоне. — Так попросила бы Лёню купить тебе что-нибудь новое, — пожимает плечами Света. — Чего ныть-то? — Умная такая, — Лена закатывает глаза. — Лёня тебе не твой Андрей. Откуда у него деньги на шмотки? Он ещё учится. — Андрей тоже учится. — Ага, в техникуме — это совсем другое. — Ладно, хватит вам, — Вика примиряюще поднимает руки. — Мы сегодня вообще-то отдыхать пришли, а не устраивать разборки. Где-то у них за спинами толпа приходит в движение. Музыка переключается на что-то более басовое, резкое. Свет прожекторов вдруг гаснет, а потом вспыхивает одновременно, и на мгновение все лица становятся незнакомыми, почти призрачными. Света вскидывает подбородок: — Это наш трек! Пошли ближе к стенке, там лучше видно. Лена бросает быстрый взгляд в сторону, будто выискивая кого-то в толпе, но, никого не заметив, идёт за Светой, ближе к ёлке. Там уже крутится толпа ребят, некоторые лица кажутся Тоне отдалённо знакомыми, но по именам она никого не знает. Вместо этого Петрова предпочитает занять выжидающую позицию, как человек, который, наконец, прибился к какой-то группе, и просто слушает разговоры. Света жалуется, что перед самым выходом порвала колготки на пятке и пришлось замазывать стрелку лаком для ногтей, чтобы она не поползла дальше. Лена её подхватывает: сама пыталась отстирать юбку от следов старшей сестры, но пятно всё равно осталось и теперь бесит. Только Вика почти не участвует в разговоре. Она подпирает спиной стену и бегает взглядом по толпе. К ней Тоня и подстраивается, осторожно спрашивая: — Что-то случилось? Ты какая-то сегодня молчаливая. — Нет, ничего, — пожимает плечами Вика. — Просто думаю. — О своём новом хахале она думает, — усмехается Лена. — Я права? — Ещё чего. — А чё? Не так, что ли? — У тебя парень появился? — удивляется Тоня. — Не то чтобы появился, — начинает Вика, но её тут же перебивает Света: — Она с ним познакомилась, когда с родителями брата ездила встречать с поезда в город. И он к ней даже приезжал. Разок. На ма-ши-не. — Ничего подобного! — Вика всплёскивает руками и демонстративно зажимает уши. — Хва-атит. Я же сказала, там ничего серьёзного. — Ладно тебе, нам-то можно рассказать, — Лена продолжает наседать, кладя ладони ей на плечи. — Ну расскажи про него. Нам же интересно. Как хоть зовут? — и, обернувшись к Тоне, добавляет. — Молчит, как партизанка, ничего не вытащишь. — А нечего свой нос совать везде-е, — беззлобно отвечает Вика, пытаясь выпутаться из чужой хватки. Цокнув языком, Лена всё-таки отстраняется от неё и заправляет локоны волос за уши: — Ладно, не хочешь — не говори, но мы всё равно узнаем. На это Вика лишь качает головой. Одна песня постепенно сменяет другую. В центр зала начинают выходить несколько школьников, в основном девочки, небольшими группками. Они танцуют в своём узком кругу, но то и дело оглядываются по сторонам, будто проверяют, не следит ли за ними кто-нибудь. В какой-то момент Света подхватывает и их, выводя ближе к свету. Тоня хочет было отказаться, но, оказавшись схваченной под локти с двух сторон, вынуждена выйти вместе со всеми. Покинув безопасную зону у стены, где можно было слиться с тенью и десятками других школьников, Петрова неожиданно чувствует себя неловко. Почти голо. Она пару раз порывается уйти, но всё же остаётся на месте, во все глаза глядя на Свету, которая без стеснения подхватила Вику под руки и закружилась с ней, заливисто смеясь. Что удивительно, Лена ведёт себя сдержаннее, но всё равно пританцовывает на месте. Тоне не остаётся ничего другого, как неловко повторять за ней движения. — Я, честно говоря, думала, что после вчерашнего тебе уже ничего не страшно, — неожиданно искренне говорит Лена, наклоняясь ближе. — В каком смысле? — Ну, после вашей сценки, — поясняет она. — Ты не подумай, что я прикалываюсь. Мне правда понравилось. И образ твой был… ну, красивым. А танец… Лена вдруг осекается, словно забывает слова. Тоня недоумённо вскидывает брови, пытаясь уловить по её лицу отголоски того, что так и осталось невысказанным. — Впрочем, забудь. Разговор не клеится, они танцуют рядом друг с другом ещё пару минут до тех пор, пока из толпы сбоку внезапно не выныривает Полина. Поначалу Тоня её даже не узнаёт, лишь скользнув взглядом по закрученным локонам и платью с пышной юбкой, усыпанной блёстками. И только когда Морозова налетает с объятиями, Петрова понимает, кто перед ней. От Полины пахнет морозной свежестью, сладким ягодным ароматом и едва уловимо сигаретами. Настолько тонко, что поначалу можно решить, будто этого запаха вовсе нет. Тоня предпочитает не задумываться о его природе. На самом деле она даже рада, что они с Морозовой всё-таки встретились. Без Полины на этой дискотеке всё было как-то не так. Странно. — Я тебя обыскалась! — жарко выдыхает Полина, отстранившись. — Уже думала, ты вообще решила не приходить. — Я к самому началу приехала. — В следующий раз нам надо договариваться о месте встречи, — согласно кивает Полина и только после этого окидывает Тонину компанию взглядом, будто наконец замечая их. — Привет. — Ага, привет, — вскинув брови, кивает Лена. Но Морозова уже не обращает на неё внимания, схватив Тоню за руку: — Пойдём? Там наши все собрались, — и, бросив взгляд на девчонок из «А» класса, добавляет. — Я украду её у вас? — Да пусть идёт, — отмахивается Света, поправляя прилипшие к вискам волосы. — Тонь, если скучно станет, возвращайся. — Ага, с нами-то поинтереснее будет, — смеётся Лена. Тоня кивает и, коротко попрощавшись, уходит вслед за Морозовой. По пути кто-то наступает ей на ногу, кто-то пихает локтём под рёбра, но они всё-таки добираются до нужного места в зале. Здесь Петрова сразу замечает знакомые лица: Бяша что-то горячо объясняет Саше, размахивая руками; Кристина стоит в полумраке, подпирая стену и явно чувствуя себя не в своей тарелке; Ксюша с пышным высоким хвостом незаметно дёргает резинку, пытаясь ослабить её. Быстро пробежавшись взглядом по лицам, Тоня с лёгкой досадой отмечает, что видит здесь не всех. Но ребята принимают её радушно, быстро втянув в текущий разговор. Обсуждали предстоящие праздники, каникулы и школьную сценку. Похоже, эмоции после вчерашнего улеглись не у всех. Как-то незаметно в их компании появляется Ваня. Тоня замечает его в тот момент, когда он мелькает в своей светлой рубашке между Семёном и Аней и, поймав её взгляд, широко улыбается, махнув рукой. На душе становится чуть теплее. Сегодня Попов пригладил свои кудри, и от этого его лицо кажется немного взрослее, чем раньше. — …на втором этаже, говорю, — внедряется в её мысли настойчивый голос Бяши. — Надо после медляка выйти, типа в туалет, а обратно уже с бутылкой вернуться, на. — И где ты её пронесёшь? В штанах? — скептически выгибает брови Ксюша. — Да хоть в трусах. У Семёна бабка такой самогон гонит, бля, вы обязаны попробовать. Я за этот самогон чё угодно сделать могу. — Прямо что угодно? — усмехается Ваня. — Ну так, ёпт. Или зря Ромыч его сюда тащил? — Пойдём потанцуем? — наклоняется ближе Полина. Музыка как раз меняется на более знакомую, и Тоня кивает. Полина, довольная тем, что Тоня согласилась без лишних уговоров, жестом предлагает отойти чуть в сторону, чтобы не мешать другим. Ритм Морозова ловит сразу. На мгновение прикрывает глаза, позволяя себе раствориться в движении толпы и в громких басах, отдающихся вибрацией вдоль позвоночника. И Петрова невольно подхватывает её настроение, разрешая себе двигаться чуть свободнее. Поначалу не так уверенно. Но чем дальше они смещаются к центру зала, тем податливее Тоня становится внутри. Спёртый воздух забивает лёгкие, оседая испариной на лбу. Обилие запахов, людей и эмоций сначала сбивает с толку, но постепенно Тоня учится не замечать лишнего, концентрируясь только на музыке, Полине и собственных движениях. И просто танцует. Или пытается. Песня неспешно подходит к концу. Толпа понемногу рассеивается, кто-то спешит к друзьям, кто-то за лимонадом, кто-то просто поправляет одежду и отдувается, как после пробежки. Полина подпрыгивает на месте: — Вот бы «Руки Вверх» включили. Но она не успевает договорить: магнитофон кашляет, плёнка еле слышно трещит, и начинается новое вступление. Более медленное, плавное. Почти лирическое. Гул сразу падает. Толпа будто выдыхает. Кто-то даже присвистывает в знак узнавания. Медляк. Школьники разбегаются по углам, моментально освобождая пространство в центре. Тоня с Полиной тоже отходят в сторону, пропуская вперёд первые смелые пары в лице старшеклассников. Морозова оглядывается, словно выискивая кого-то, и уже было поворачивается к Тоне, чтобы что-то сказать, но не успевает. Рядом появляется Саша. Он чуть преувеличенно, почти театрально кланяется и протягивает Полине ладонь. Тоня не слышит, что он говорит, но и так понимает — это приглашение. Полина выглядит смущённой: на секунду смотрит на Петрову, будто спрашивая разрешения, а потом всё же вкладывает руку в чужую ладонь и несмело уходит к уже танцующим парам. Без Полины вдруг становится пусто и неуютно. Тоня делает шаг назад, пытаясь поскорее спрятаться среди толпы, но почти сразу натыкается на кого-то за спиной. Вскинув голову, чтобы извиниться, она узнаёт Мишу. Он стоит чуть смущённо, с опущенными плечами, будто только что выбрался из тесной толпы и ещё не успел выпрямиться. Лицо у него усталое, взгляд какой-то пустой, не похожий на обычного громкого, уверенного Мишку. Музыка мягко тянет ноты, свет дрожит. И он говорит: — Тоня… может, — он запинается, сглатывая. — Может, потанцуем? Если… если ты не против. Тоня на секунду теряется. Потом кивает. И Миша кладёт руку ей на талию, легонько подталкивая обратно к центру зала. Танцевать с ним странно. Он намного выше самой Петровой, да и по сравнению с другими одноклассниками кажется более крупным. Не из-за полноты. Её у него, по сути, и нет. А просто за счёт всей своей фигуры: широких плеч, чуть горбатого носа и крепких ног. С ним Тоня практически не общалась. Только по учёбе и в последнее время по декорациям, но Миша всё равно казался ей приятным парнем. Хоть иногда и грубым. — Спасибо, — выдыхает он. — Мне просто нужно отвлечься. Хоть на минуту. — Ты в порядке? Миша хрипло смеётся: — Не особо. Тоня наклоняет голову к плечу, хмурит брови, вглядываясь в его лицо так, будто оно может всё объяснить без слов. Но Миша предпочитает молчать. Он неловко покачивается в такт музыке, и в какой-то момент Петрова сдаётся. Вряд ли он выбрал её осознанно. Скорее, она просто оказалась рядом, слишком удачно, и он решил воспользоваться моментом, чтобы отвлечься. А значит, от неё требовалось быть декорацией, а не лезть с расспросами в чужую душу. Это она умела хорошо. Песня уже клонится к концу, когда Миша вдруг признаётся, словно переборов себя: — Мы с Любой расстались. — Почему? — моментально удивляется Тоня. — Не знаю. Она сказала, что устала от меня, что я её вечно ко всем ревную. Мы много ругались в последнее время. Не удивлюсь, если у неё уже кто-нибудь на примете есть. Тоня не знает, что сказать, и выдавливает короткое: — Мне жаль. — Короче… не хочу об этом, — Миша тяжело выдыхает. — Я просто хотел объяснить тебе... ну-у, причину, по которой мы сейчас танцуем. И всё. Остаток танца они движутся почти машинально, покачиваясь под затухающую мелодию. Миша больше не говорит. И Тоня не пытается его заставить. Эта тишина кажется неловкой, но правильной. Вряд ли Тоня сможет подобрать нужные слова, чтобы как-то его ободрить. Да и ситуация не выглядит так, будто ему вообще нужно чьё-то утешение. Тоня опускает взгляд, следя за тем, как их ноги почти синхронно смещаются по гладкому, натёртому до блеска линолеуму. Слышит чужие шаги, тихие перешёптывания, чувствует осторожное тепло Мишиной ладони на своей талии и будто отстраняется от самого происходящего, как зритель. И только когда финальные аккорды начинают распадаться, как сахар в горячем чае, Тоня поднимает глаза. Скользит взглядом по парам вокруг. Просто чтобы не думать. Просто чтобы заполнить голову чем-то ещё. Она замечает Ксюшу. Та стоит слишком прямая, напряжённая, будто готова в любую секунду оттолкнуть своего партнёра. Видит Лену, тесно прижимающуюся к незнакомому парню. И ещё десятки незнакомых, сливающихся воедино лиц. И вдруг взгляд цепляется за пару чуть дальше, возле гирлянды, мигающей сбивчивым светом. Сначала Тоня видит только силуэты: высокий мальчишечий профиль, длинные лёгкие движения, которые она узнаёт прежде, чем понимает, кому именно они принадлежат. И только потом уже замечает тонкие, светлые пряди Аниных волос, аккуратно уложенных вокруг лица. Её голова чуть запрокинута вверх, чтобы смотреть на партнёра. Рома держит её руки на талии уверенно, словно делал это десятки, если не сотни раз. Аня говорит что-то, улыбаясь, и он отвечает короткими кивками. У Тони внутри что-то тихо сжимается. Будто она спускалась по лестнице, и одна из ступеней внезапно исчезла из-под ноги, чтобы появиться ниже, чем нужно. Она отводит взгляд почти сразу, словно обжигаясь. И в ту же секунду Миша делает шаг назад, обозначая, что песня закончилась. — Спасибо за танец, — говорит уже спокойнее. — Ну, и за то, что выслушала. Тоня кивает, и Миша, отпустив её руку, отступает в сторону. Он почти сразу проваливается в толпу, видно, танец его вымотал. Возможно, позже он даже пожалеет, что приоткрылся человеку, с которым почти не общается. Музыка тут же переключается на что-то более весёлое, не давая передышки. Гул возвращается волной. После медленного танца ребята выглядят взбудораженными и раскрепощёнными. Где-то рядом разносится громкий хохот, тонущий в словах новой песни. Полина всё ещё танцует с Сашей. Её аккуратная причёска растрепалась, но никто из них этого не замечает. Она что-то говорит парню, но тот только кивает, глядя куда-то поверх её головы. Решив, что стоит вернуться обратно к своим, Тоня разворачивается, но, не удержавшись, всё же смотрит в сторону шведской стены. Но ни Ромы, ни Ани там уже нет. Показалось? Вряд ли. Слишком отчётливо перед глазами стояли их силуэты. И слишком явным было это странное, тягучее послевкусие где-то на корне языка. Тоня быстро отводит взгляд, будто её могли поймать на чём-то запретном. Музыка тут же наваливается плотнее, свет прожекторов режет глаза, чьи-то плечи задевают её в толпе. — Тоня! — Полина уже рядом, дышит часто, как после бега. — Пойдём к нам? Саша обещал договориться, чтобы музыку нормальную поставили. — Я… чуть попозже, — отвечает она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Голова кружится. — Точно? — Да. Танцуй без меня. Полина смеряет её взглядом, но не спорит, убегая обратно, и Тоня остаётся стоять одна у края зала. Она делает пару глубоких вдохов, будто проверяя, держится ли ещё тело. Шум не спадает: кто-то смеётся рядом, кто-то толкается, басы продолжают давить в грудь. Вокруг слишком много всего сразу — людей, жары, движения. В висках начинает неприятно покалывать. Тоня отступает ближе к стене, стараясь слиться с тенью. Там становится хоть немного тише. Но ненадолго. — Тоня? — раздаётся рядом негромкий голос. Она оборачивается. Рядом стоит Ваня. И как только он всегда находит её так вовремя? Что во время прошлой дискотеки, что сейчас. Впрочем, не то, чтобы она сильно скрывалась. — Ты куда исчезла? Я тебя видел с Мишей… потом бац, и нет нигде. — Просто отдохнуть решила, — честно отвечает Тоня. — Голова разболелась. — Оно и не удивительно, — соглашается он, скользя взглядом по чужим головам. — Хочешь, выйдем в коридор? Там потише. Я как раз хотел это сделать, смотрю, ты стоишь. На мгновение она задумывается, словно в неуверенности, но после кивает с долей облегчения в груди: — Пойдём. На входе в спортзал учителей уже нет, и они беспрепятственно выходят. Вечером школа кажется темнее и тише, чем обычно, и заметно прохладнее. Где-то вдалеке, на посту охраны, горит настольная лампа. Коридоры утопают в тонком полумраке, нарушаемом лишь глухой вибрацией музыки и редким смехом из дальнего угла. Ваня уводит её чуть в сторону. Туда, где от окон тянет зимней прохладой. И дышать действительно становится легче. Свободнее, что ли. — Вот, — говорит он негромко. — Здесь должно быть получше. Тоня улыбается краешком губ. Стоять рядом с ним почему-то проще, чем с кем угодно другим. Он не смотрит слишком пристально, не засыпает вопросами, не нависает. Просто стоит рядом. Достаточно близко, чтобы было понятно, что он здесь ради неё, но не настолько близко, чтобы давить. Ненадолго коридор заполняется вязкой тишиной, заполненной посторонним шумом на заднем фоне, как помехами на кассете. За окнами уже сгустилась тьма. Только уличные фонари разрезают её жёлтым светом, в котором кружатся мелкие, острые снежинки. К здешней зиме Тоня никак не может привыкнуть. В Москве всё было иначе: снег выпадал, превращался в кашу, таял и снова выпадал. А здесь он лежал подолгу. Белый, отчуждённый. Почти насмешливый. На мгновение Петрова прикрывает глаза, позволяя себе углубиться в мысли, о которых она предпочитала не думать большую часть времени. Интересно, как там бабушка? Скучает ли она по ним? С момента переезда они даже ни разу не созвонились, папа запрещал. Только пару раз Тоня видела, как он писал кому-то письма, складывал их в конверты, аккуратно клеил марки и забирал с собой на работу. Эта скрытность была ей непонятна. Родители явно что-то скрывали, но не торопились ей объяснять. Только вот почему? — Ты как? — интересуется у неё Ваня спустя несколько минут. — Получше? — Да, — Тоня открывает глаза, повернув к нему голову. — Просто шумно очень. Я к такому не привыкла. — Ты в Москве на дискотеки не ходила? — Один раз было, — пожимает плечами Петрова. — Мне не понравилось. Неловко как-то… ну, ты понял. — Ага, я тоже не особо люблю всё это, — Ваня машет рукой в сторону спортивного зала, — но в деревне досуг выбирать не приходится. Хорошо, что хоть какие-то развлечения есть. Тоня украдкой разглядывает его профиль: острый нос, кудри, упавшие на лоб, задумчивый взгляд, устремлённый в окно. — Тебе здесь не нравится? — Не то чтобы, — уклончиво отвечает Ваня. — Просто тут всё слишком… понятное. Все друг друга знают, всё наперёд ясно. Иногда кажется, будто живёшь во сне, — он смущённо улыбается. — Ты, наверное, не совсем понимаешь, о чём я. — Понимаю, — тихо отвечает Тоня. — Мне иногда кажется, что я с октября так и не проснулась. Он поворачивается к ней чуть больше, опираясь ладонями на подоконник. — В смысле? — Ну, с тех пор как мы сюда переехали, — она сжимает пальцы, подбирая слова. — Будто живу на автомате. Всё новое, но… не моё. В Москве было шумно, людей много, но всё привычное. А здесь никто меня не знает. И я сама себя как будто тоже, — Тоня выдыхает. — Сегодня стояла в спортзале, смотрела на всех с такими мыслями, будто это кино. Ваня усмехается коротко: — Наверное, тут так со всеми. Я имею в виду тех, кто переехал из города покрупнее. Я не раз наблюдал картину, как новенькие, чтобы влиться в коллектив, либо начинают качать права, либо подстроиться под обстановку, стать незаметнее. — И я второй вариант. — Не совсем, — тянет он. — Хотя поначалу я тоже так думал. А потом, на физре… когда ты тот мяч отбила, даже ценой собственного лица, понял, что ошибался. Тоня вздыхает и закрывает лицо ладонями, стараясь не заляпать очки. — Зачем ты это вспоминаешь? Мне до сих пор стыдно. — А по-моему, зря, — спокойно отвечает Ваня. — Ты тогда была крутая. Никто такого от тебя не ждал. Даже Пятифанов. Чужая фамилия колит тонкой иглой где-то под сердцем, но Петрова делает вид, что ничего не чувствует. Вместо этого она смотрит на Ваню, отвечая: — Спасибо… если это был комплимент. — Он самый, — улыбается Ваня. — И я не вру. Ты упрямая и смелая, Тонь. Даже когда думаешь, что нет. Со стороны лучше видно. Тоня опускает взгляд на свои руки, лежащие на подоконнике, и именно поэтому замечает, как ладонь Попова приподнимается, будто собираясь накрыть её собственную. Но не успевает. Вдалеке хлопает дверь спортзала. Наверное, кто-то тоже вышел подышать. Музыка доносится глухо, словно сквозь плотную вату. Ваня кашляет и тут же отдёргивает руку: — Слушай… если хочешь, можем вернуться попозже. Или вообще не возвращаться. — Боюсь, Полина там всех на уши поставит, если опять не найдёт меня, — коротко улыбается Тоня. — Да уж… Полина это может, — улыбается Ваня и убирает руку в карман, будто она никогда и не тянулась к Тоне. — Тогда пойдём? — Пойдём. Только мне сначала нужно в туалет, умыться. — Понял, — кивает он, усаживаясь на край подоконника. — Я здесь тебя подожду. Тоня кивает и, развернувшись, поспешно уходит по коридору. Чем дальше от спортзала, тем спокойнее. Поблёкшие объявления, зелёная краска на дверях, знакомый школьный запах — всё это постепенно возвращает равновесие. Гул музыки остаётся где-то позади, как эхо из чужой жизни. Тоня толкает дверь и замирает, так и не переступив порог. Первое, что бросается в глаза, Аня. Она сидит на корточках посреди туалета, привалившись плечом к батарее. Глаза красные, вокруг разбросана скомканная туалетная бумага. Катя стоит чуть поодаль у окна, курит в открытую форточку, недовольно хмуря брови. Ксюша держит Аню за локоть, что-то тихо ей шепчет, но та только качает головой. Все трое одновременно оборачиваются. На пару секунд в комнате становится неловко. Настолько, что даже звук воды, капающей из крана, кажется слишком громким. — А, — Тоня прикусывает губу. — Простите. Я… выйду. — Да подожди, — устало говорит Ксюша. — Если тебе надо, то проходи. Мы друг другу не помешаем. Катя криво улыбается, но в глазах видно раздражение. Наверное, больше даже не на Тоню, а на ситуацию в целом. — Тут и так, — она оглядывается по сторонам и на секунду выдыхает. — Ладно, пофиг. Заходи. Аня снова отворачивает лицо, будто не хочет, чтобы её видели такой. Тоня проходит к раковине осторожно, почти на цыпочках, чтобы не потревожить хрупкую тишину. Холодная вода обжигает ладони, потом кожу на лице и это даже приятно. Даёт переключиться. В отражении она видит, как Ксюша продолжает гладить Аню по плечу, а та всё ещё кусает губы, будто сдерживая остатки слёз. Катя замечает Тонин взгляд и негромко бросает: — Нашла по кому убиваться. — Что-то серьёзное случилось? — осторожно спрашивает Тоня. — Может, я могу помочь? Ксюша фыркает раздражённо: — Да чем здесь помочь? Пятифанова только могила исправить. Раз к шестнадцати годам не научился с девушками нормально общаться, то пошёл бы он на хер. Аня сжимает салфетку сильнее: — Не говори так о нём. — Чё сразу «не говори»? Я как будто придумываю. Мудак он, вот и всё, а ты тут сырость развела. Тоня не знает, что сказать. Да и должна ли она что-то говорить? Они с Аней никогда особо не общались, поэтому она просто тихо выдыхает: — Мне жаль. Аня шмыгает носом, но не отвечает, упрямо разглядывая острые каленки и разбросанный вокруг мусор. Тоня выключает воду, стряхивает капли с пальцев и делает шаг назад. — Я… пойду, — говорит она тихо. — Давай, — кивает Ксюша. — И… если что, ты нас не видела. Катя выпускает напряжённый смешок: — Точно. А то слухи разойдутся так, что мы потом полгода отмываться будем. — Я никому не скажу, — искренне отвечает Тоня. Аня впервые за всё время поднимает на неё взгляд. Смотрит доли секунды, но этого хватает, чтобы мурашки расползлись по коже. Невольно Петрова вспоминает их разговор в начале декабря, но не даёт себе времени, чтобы полноценно его обдумать, выходя прочь. Музыка снова обрушивается глухим басом из зала. Воздух кажется холоднее, но чище. Ваня всё так же сидит на подоконнике, раскачивая ногой. Увидев её, вскидывает голову: — Ты быстро. Тоня кивает. — Всё нормально? — спрашивает он, чуть тише, чем нужно. — Да, — отвечает она после короткой паузы. — Пойдём обратно. Они возвращаются в спортзал, но чем ближе Тоня подходит к нему, тем яснее понимает, что совершенно не хочет туда идти. Какой-то вязкий осадок не даёт расслабиться. В голове всё перемешалось, будто она несколько часов подряд выступала на сцене перед десятками незнакомых лиц, а не просто пришла на школьную дискотеку. Разноцветные вспышки режут глаза, грохот музыки закладывает уши. Тоня поднимает голову, пытаясь выцепить в толпе Полину, но не находит её. Впрочем, это неудивительно, в этом полумраке сложно разглядеть хоть кого-то. Мысли о произошедшем не отпускают. Увиденное в туалете будто застряло под веками и всплывает каждый раз, когда Тоня моргает. До вялого сознания не сразу доходит суть, а когда доходит, то оседает морозным конденсатом на внутренней стенке черепа. Аня призналась Роме в любви. А он её отшил. И всё это произошло за какие-то полчаса. Возможно, даже в тот самый момент, когда они танцевали медленный танец. Возможно, у Тони на глазах. Нет, это не удивляет её. Ещё в начале декабря Аня спрашивала, какие отношения связывают Тоню с Ромой. Уже тогда она осторожно прощупывала почву, не слишком скрывая симпатию. Но как она решилась так быстро? Разве не допускала мысли, что он может отказать? Что будет больно. Что станет неловко. Что потом придётся ходить по этим коридорам, встречая взгляды и делая вид, что всё в порядке. Тоня хмурится. Разве риск быть растоптанной стоит того? Ваня замечает, как она замедляется, и мягко спрашивает: — Тоня, всё в порядке? — Да, — кивает она машинально, но почти сразу понимает, что выглядит совсем не как человек, у которого всё в порядке. — Просто… устала. Слишком шумно. И голова опять разболелась. Она даже не врёт. Голова и правда начинает ныть. Ваня обгоняет её и останавливается напротив, вынуждая поднять взгляд. Под его внимательными глазами Тоне становится ещё не по себе, будто он видит больше, чем она хотела бы показать. — Хочешь, постоим пока у входа? — предлагает он. — Или, если совсем плохо, можем уйти. Тоня колеблется. Мысль кажется одновременно правильной и неправильной. Слишком простой для всего, что у неё внутри. — Не знаю, — честно отвечает она. — Давай выйдем ещё раз, — решает Ваня, легко беря её под руку. — Подышим. А потом ты решишь. В этот раз Тоня уже не сопротивляется, послушно идя вслед за парнем к дверям. Около них как раз столпилась группа десятиклассников, от которых пахло сигаретами, алкоголем и чем-то сладким. Сморщив нос, Петрова старается встать как можно дальше от них. Вместе с вязкими мыслями накатывает усталость. И странная тяжесть в груди, которую Тоня никак не может расшифровать. Наверное, всему виной полубессонная ночь. И то, что за последние дни на неё навалилось слишком много сразу. Она проводит ладонью по виску и тихо говорит: — Я думаю… я, наверное, пойду домой. Ваня медленно кивает. Он не выглядит удивлённым, вместо этого лишь уточняет: — Одна? — Не совсем, — Тоня качает головой. — Позвоню отцу. Он обещал приехать, если что. — Тогда пойдём к охраннику. Вначале она хочет отказаться от его компании. Ей же не пять лет, уж с одним маленьким звонком она справится. Но Ваня не выглядит так, будто готов услышать отказ, и Тоня успокаивается. Присутствие Попова рядом помогает ей удерживать себя в рамках. Да и спокойнее, когда ты не одна. На посту охраны дежурит пожилой мужчина, который без проблем предоставляет ей стационарный телефон для звонка. Стрелка плавно приближается к половине седьмого вечера, когда на том конце Олег поднимает трубку. Тоня просит его позвать отца. Разговор занимает считанные секунды. Если папа и удивлён её просьбой уехать раньше, он этого не показывает. Просто говорит, что будет минут через двадцать. Положив трубку и ещё раз поблагодарив охранника, Тоня возвращается к Ване. Тот ждёт поодаль, с показным интересом разглядывая фотографии на доске почёта. — Он приедет через двадцать минут. — Отлично. Я подожду с тобой. — Не нужно, — она качает головой. — Я и так тебя надолго отвлекла. Возвращайся обратно. — И оставить тебя одну? Вот уж нет. — Да что со мной будет? — Тоня улыбается. — Я всё равно хочу одеться и выйти к воротам. Пройдусь, воздухом подышу. Ваня хмурится, приподнимая бровь: — Думаешь, это хорошая идея? Уже темно. Может, лучше здесь подождём? Тут хотя бы тепло. Но Петрова лишь качает головой: — Хочу одна пройтись, прийти в себя, — она поднимает голову, заглядывая в карие глаза. — Ты лучше скажи Полине про меня, а то она волноваться будет… или обидится ещё. Ваня вздыхает, будто пытаясь подобрать аргумент, но быстро понимает, что переубеждать бесполезно. — Ладно, — сдаётся он. — Если хочешь пройтись — иди. Только… — он делает паузу, подбирая слова, — не сворачивай с дороги, хорошо? — Я не собираюсь в лес, — спокойно отвечает Тоня. — У нас тут всякое бывает, — он улыбается, но нервно. — Собаки, пьяные мужики… машин мало, но всё равно. — Ваня, — мягко перебивает она. — Всё будет нормально. Я дойду до ворот, там папа меня и подберёт. Где-то вдалеке хлопает дверь. Вздрогнув, Попов рассеяно моргает и, наконец, сдувается: — Хорошо. Тогда пойду я, а ты аккуратнее будь. — Да-да, иди уже. Он задерживается на секунду, будто хочет что-то сказать. Потом передумывает. Просто разворачивается и идёт по коридору, несколько раз оглядываясь через плечо, пока не скрывается за поворотом. Тоня остаётся одна. Коридор снова кажется слишком тихим. Музыка из спортзала глухо пульсирует в стенах, но сюда доходит лишь обрывками. Тоня глубоко вздыхает и разворачивается, направляясь в гардеробную. Там пусто. Лавки стоят неровно, одна дверца шкафа чуть приоткрыта. Под потолком дрожит тусклое пятно света. Всё выглядит уставшим, словно школа сама бы уже легла спать, если бы могла Она быстро надевает сапоги, застёгивает молнию на куртке, поправляет шарф, натягивает варежки. Сквозняк со стороны приоткрытых окон забирается под юбку, пощипывая ноги. Тоня останавливается у зеркала. Пару секунд смотрит на своё отражение, поправляя выбившиеся из-под шапки-ушанки пряди. И выходит обратно, по пути к дверям прощается с охранником и сжимает покрепче пакет со сменкой. Снаружи темно. Высокий фонарь над входом освещает только небольшое пятно снега перед крыльцом, дальше всё растворяется в синеватом полумраке. От её дыхания поднимается белый пар. Воздух режет нос, возвращая ясность. Тоня спускается по ступенькам и оглядывается. Школьный двор пуст. За воротами тянется тёмная дорога, подсвеченная островками жёлтого света и прямоугольниками окон. Снег звонко хрустит под ногами. После шумного спортзала тишина кажется почти звенящей. Несколько минут она стоит на месте, переминаясь с ноги на ногу и прижимая пакет к груди, пытаясь сохранить тепло. Пожалуй, с выходом на улицу она всё-таки поторопилась. В тот короткий промежуток между папиной машиной и домом она не успела осознать, насколько сегодня холодно. Теперь же, когда мороз пощипывает ноги, прикрытые лишь тканью колготок, оставаться на улице становится невыносимо. Но возвращаться в школу тоже не хочется. В нерешительности Тоня стоит на месте ещё несколько минут, пряча покрасневшие щёки в шарф, на внутренней стороне которого образовывается ледяная корка от пара. Воздух кажется стеклянным: вдохнуть можно, но чем глубже это делаешь, тем больнее становится. Понимая, что ещё пятнадцать минут в таком состоянии она точно не выдержит, Тоня решает медленно пойти навстречу отцу. Он уже должен был прогревать машину или даже выехать к школе, где-нибудь на середине дороги они наверняка встретятся. Всяко лучше, чем мёрзнуть на месте. Хотя в глубине души тонкий боязливый голос твердил, что идти по темну в одиночку не самая лучшая идея, Петрова отмахивается от него. Ничего не случится. И делает шаг. От той пурги, которую она видела через окно коридора, не осталось и следа. Теперь снег падает медленно и мягко, но его оказывается слишком много. Настолько, что пространство вокруг кажется переполнено белой пылью. Дорога идёт всё дальше и дальше в темноту. Вскоре за поворотом скрывается здание школы, а после постепенно растворяются и дома. Дальше только пролесок. Тот, который пугал её слишком сильно, несмотря на то, что Тоня ходит через него уже два с половиной месяца. Днём тайга выглядит просто угрюмой и молчаливой, как любой старый лес. Но в сумерках она меняется. Становится беспросветной массой, плотной и живой, будто вырастающей сразу из-за последнего забора посёлка. Словно весь мир обрывается у кромки снега, а дальше начинается что-то другое. Тоня замедляет шаг. В груди медленно, по капле, начинает собираться тревога. Пока ещё не оформившаяся, но едкая. Навязчивая. Почему-то в голове всплывает разговор с Тихоновым. Его предупреждения о лесе. И тот визит в школу для разговора с Ромой. Может, это никак не связано. Может, она просто устала и накручивает себя. Чтобы прогнать нарастающее волнение, Тоня поправляет шарф, подтягивает варежки до самых запястий. Глупости. Она ходила по этой дороге десятки раз, и ничего не случалось. Лес, как и любой лес, шумит, скрипит, живёт своей жизнью. Ей просто нужно дойти до дома. Она делает несколько уверенных шагов и вдруг слышит хруст. Тихий, будто хруст сухой ветки, но слишком отчётливый. Не похож на то, что она обломалась под собственным весом. Будто кто-то специально на неё наступил. Тоня замирает. Между тёмных стволов ветер гонит сухой снег, и от этого всё кажется подвижным, зыбким. Но там, в глубине, на границе видимости, что-то действительно шевелится. Она не уверена, что именно. Это может быть просто ветер. Но через секунду раздаётся другой звук — глухой, тяжёлый. Такой, будто кто-то стряхивает с куртки налипший снег. Внутри всё натягивается, превращаясь в тонкую болезненную струну. Лес вдруг кажется ближе, чем раньше, будто подступил вплотную. И теперь Тоня уже точно знает: там кто-то есть. В голове всплывают десятки газетных сводок из криминальных хроник. Тех самых, которые она читала украдкой от родителей, ещё в Москве. Мышцы живота сводит неприятной дрожью. Петрова медленно отступает назад, стискивая в руках пакет со сменкой и напряжённо вглядываясь в лесную гущу. Нет. Оно точно того не стоит. Нужно возвращаться. Но следом, откуда-то из тьмы, раздаётся голос. Сдавленный и злой, будто пробивающийся сквозь снег. — Да тихо ты… я сказал, тихо! И следом за ним другой. Настолько знакомый, что её будто окатывает с головы до пят ледяной водой. — Отвали, слышишь? Пусти! Рома. Всё остальное мгновенно уходит на второй план. Остаётся только тёмная тропа, таёжный лес и возня где-то на границе света и тьмы. Не успев подумать, Тоня делает шаг вперёд. Потом ещё один. Снег под ногами хрустит слишком долго, но она уже не слышит собственных шагов. Только голоса в темноте. — Ты охуел, Пятифанов?! — Руки убери! Тоня вжимает подбородок в шарф, чувствуя, как сердце сбивается с ритма. Теперь, когда глаза привыкли к полумраку, она, наконец, может различить между стволами деревьев смазанные силуэты. Вдох подкатывает к горлу, но не выходит наружу. Она рассеянно оглядывается по сторонам, будто кто-то по счастливой случайности может оказаться здесь в эту самую секунду. Но окружающее пространство так и остаётся холодной молчаливой декорацией. Что ей делать? — Ты думаешь, я с тобой в игры играю? Заебал шкериться. С каких пор ты таким трусом стал, а? — Чё? Трусом? Ты не охерел ли? Двое на одного напали, ты хоть ножик свой убери, а потом заливай мне тут про смелость, петух хуев. — Ах ты! Раздаётся сдавленный вскрик. Такой же как после прошлой дискотеке, когда Бяша бежал спасать Рому из заварушки. Только теперь Бяши здесь не было. Только Тоня. Ох, блин. Блин-блин-блин. На долю секунды нерешительность сковывает каждую клетку её тела, как у животного, попавшего в свет фар. Потом Тоня осторожно опускает пакет у обочины, стараясь не выдать себя. И начинает медленно спускаться вниз по небольшому оврагу, где под ногами мягко оседает наст. Теперь она прислушивается не только к чужим голосам, но и к своим шагам. И они кажутся ей непозволительно громкими. Такое ощущение, что весь мир её слышит. Но парни слишком заняты, чтобы заметить. Спустившись, Тоня старается держаться деревьев, аккуратно приближаясь к небольшой поляне. Полусвет фонаря тянется только до первых стволов, дальше лишь чёрная бархатная масса. Но этого хватает, чтобы увидеть. Их трое. Двое выглядят рослыми. Лица разбиты: у одного кровавое пятно на скуле, другой прихрамывает и прижимает левую руку к груди, словно баюкает её. А между ними, тяжело дыша, стоит на четвереньках Рома. Куртка у него распахнута, кофта порвана у горла, на ключице тёмное пятно, и совсем непонятно: то ли кровь, то ли грязь. Грудь нервно вздымается, но подбородок упрямо поднят. Он предпринимает несколько попыток встать на ноги, но один из парней, стоит к нему слишком близко. Прищурившись, Тоня понимает, что тот держит ногу на Роминой руке, отчего тот не может подняться. В нём она с внезапной трезвостью узнаёт Серого. Нож блестит тонкой полоской, прижатый к уху Пятифанова. — Ну чё, герой, — сипит Серый, сплёвывая тёмный сгусток слюны в сторону. — Думал, самый умный? Думал, я не узнаю, что ты сливать собрался? Что к легавым ходишь, языком чешешь? Рома тянет воздух сквозь зубы: — Ты ебанулся? Нахер они мне сдались. — Да ладно? — Серый усмехается, но в этой усмешке нет ничего живого. — Тихонов, сука, уже третью неделю возле тебя трётся. Всё вынюхивает, всё спрашивает, — он сильнее прижимает нож. — А ты думаешь, просто так? Рома снова дёргается, пытаясь подняться, но Серый лишь давит ботинком сильнее. Тоня зажимает рот варежкой, чтобы не выдать себя, и дышит быстро-быстро. — Я ему ничего не говорил, — рычит Пятифанов. — Ничего. — Да мне похуй, говорил — не говорил, — пожимает плечами Серый. — Сам факт, что ты рядом с легавым трёшься уже дохера лишнего, — он наклоняется ближе, сокращая между ними расстояние, но вокруг так тихо, что Петрова слышит каждое едкое слово. — Ты уже вписался туда, где вопросы решают не языком. И если ты, Ромыч, не заткнёшься и не будешь делать, что говорят — тебе уши реально не пригодятся. Рома сдавленно всхлипывает от давления, но не сдаётся: — Я сказал ему, что нихуя не знаю. Понял? Ни-ху-я. — Да заткнись, — рявкает Серый и резко дёргает его за ворот. — Меньше слов. Меньше ушей. Меньше проблем. Я тебе по-хорошему объясняю. Второй парень фыркает, потирая прижатую к телу руку: — Серый, давай уже. Пора заканчивать. Шума много. Серый даже не поворачивает головы, всё ещё удерживая Рому, как добычу. — Пора тебе, Ромыч, напомнить, как у нас на самом деле дела ведутся. Он поворачивает нож — и на секунду всё вокруг будто проваливается в вязкую тишину. Тоня видит слишком ясно, как в дурном сне, где нельзя отвернуться: лезвие ложится точно в щель между ухом и виском, туда, где кожа плотнее всего прилегает к кости. Не напугать. Не царапнуть. Он собирается вести сверху вниз. И ведёт. Медленно. С тошнотворным, хрустящим сопротивлением кожи. Тонкая, ярко-красная полоска тут же расползается по Роминой шее. Рома взвывает. Так, что у Тони подкашиваются ноги. В груди что-то ломается. Всё сливается в один оглушающий удар. Она не понимает, как оказывается на корточках, как пальцы сквозь варежки сами роют снег, сжимают его до твёрдого, колкого комка. Просто в следующий миг она уже бросает. Бросает с той пугающей точностью, которая приходит только в состоянии шока. Ледяной снежок летит по идеальной дуге и врезается Серому в затылок с хлёстким, влажным звуком. Тот дёргается, нож срывается с линии разреза. И только тогда Тоня понимает, что это сделала она. Оба парня одновременно оборачиваются. Резкие, хищные, как встревоженные собаки. — Ты чё, блять, — Серый замирает на полуслове. И видит её. Тоня стоит между деревьями, вцепившись варежками в ствол ели, как в спасательный круг. Щёки белые. Глаза огромные. Снег прилип к воротнику. Она дрожит всем телом, но не от холода. Серый мгновенно усмехается. — Вот это поворот, — тянет он. — А я думал, только бабы из соседнего посёлка любят по ночам шариться… Намёк липкий, неприятный, будто что-то тянется из темноты и цепляется за кожу. Тоня не понимает, но внутри холод расползается ещё шире. Рома резко поднимает голову, будто только сейчас услышал её дыхание. — Уйди! — сипит он ей. — Тоня, уйди нахер отсюда! — А-а, так это она, — протягивает Серый, медленно поднимаясь с колен, будто растягивая удовольствие. — Та самая твоя… подружка. Снегурочка ночная, — он щурится. — Видишь, Ромыч, мир маленький. Кто в лесу ходит — тот много лишнего видит. Он делает шаг вперёд. Но не успевает. Рома рвётся вверх, как сорвавшийся с цепи зверь. Хватает Серого за ноги, тянет изо всех сил. Тот глухо падает в снег грудью. Нож выскальзывает из руки и исчезает в белом. — Сука! — успевает проклясть он, прежде чем рот ему набивает холодная плотная масса. — Жмур! — Голос срывается. — Жмур, сука, хватай её! Жмур, морда перекошенная от боли и страха, дергается взглядом на Серого, потом на Тоню. И мчится. Тоня разворачивается так резко, что снег под ботинками срывами летит в сторону. Она бежит наверх по оврагу, но снег рыхлый, глубокий, ноги проваливаются, каждый шаг даётся так, будто она тащит за собой бетонный блок. Она слышит, как позади Жмур отталкивается, как глухо хлюпает масса под его тяжёлыми ботинками, как он догоняет. Слишком быстро. Тоня хватается за склон. Пальцы скользят по ледяной корке, варежки мокрые, колени рвут наст. Она почти снова срывается вниз. — Стой, мразь малая! — орёт Жмур где-то в двух шагах. И в этот миг её ослепляет свет фар. Резкий, жёлтый, живой. Как будто сама ночь треснула пополам. Свет вырубает из её взгляда всё — лес, снег, голос Жмура — остаётся только слепящая вспышка, как раскалённый нож в глаза. Вывалившись на дорогу, Тоня резко выпрямляется и начинает махать руками, крича: — Папа! Папа! Это я! Машина не сразу тормозит, снег хрустит под колёсами, свет пляшет по стволам. И только потом она слышит резкий визг тормозов. Позади хрип, мат, тяжёлый звук ботинка, рванувшегося вверх по склону. Жмур не остановился. Он несётся к ней, закрывая лицо рукой от света фар, но не замедляя шага. — Стоять, блядь! — рявкает он и почти спотыкается о ледяную кромку, но удерживается. Машина дёргается, будто вот-вот заглохнет. Дверь со стороны водителя распахивается наполовину. Он выходит так резко, что снег взлетает под сапогами. В тёмном силуэте Тоня узнаёт знакомую папину дублёнку. Борис разворачивается на звук чужого голоса резко, в мгновение ока превращаясь в огромное каменное изваяние. Тоня делает несколько шагов к нему, цепляясь за протянутую горячую ладонь. Он сразу тянет её за себя, пряча за спину. — Это кто такой?! — папин голос звучит низко. Разъярённо. Возникший перед ним Жмур вдруг кажется уже не таким высоким и опасным. Похоже, он и сам это понимает, резко останавливаясь. Глаза мечутся от выглядывающей из-за плеча Петровой к Борису и обратно. — Слышь, мужик, давай мирно разойдёмся, а? — тянет он неожиданно елейно. — Типа ты ничего не видел. — Я ещё раз спрашиваю, — медленно говорит Борис, — ты кто, нахер, такой, и что тебе нужно от моей дочери? Жмур на секунду запинается, потом делает шаг вперёд, поднимая руки. В свете фар его лицо выглядит особенно мерзко: опухшее, красное, в кровавых разводах. — Да чё мне от твоей шалашовки может быть нужно? Мы её только… это… проучить хотели, она же... Он не успевает договорить. Борис перехватывает его обеими руками, под плечи, с такой силой, что Жмур глухо хрюкает. Они сталкиваются грудь в грудь, толчок рвёт воздух, снег летит в стороны. Жмур пытается упереться, но Борис снова толкает его назад, будто сдвигает не человека, а тяжёлую тушу. — Ты думай, кому говоришь это всё, — Борис сжимает хватку, — или я тебе хребет сложу. Жмур рычит, дёргается, но нога скользит по насту. Его ведёт вбок, и он с глухим звуком валится обратно на склон, матерясь и захлёбываясь дыханием. — Серый! — орёт он вниз. — Серый, тут её батя! Тоня слышит снизу кашель, злобное шипение, и только теперь понимает, что Серый всё это время пытается подняться. Снег у него на лице, на воротнике, но глаза холодные. Вот только если он здесь, то что с Ромой? Почему-то в голове вырисовывается наихудший сценарий событий, и Тоня обнимает себя руками, словно пытается удержаться на месте. Он отзывается низко, сипло: — Вали оттуда, дебил! Но Жмур всё ещё барахтается, пока Борис сам не отталкивает его ногой. Тот взмахивает руками и с воем падает обратно на копчик. — В машину, — тихо говорит Борис Тоне. Голос у него жёсткий, такой она слышала только один раз, когда папа говорил о Москве и о том, что им пришлось бросить. — Папа… там… Рома… — у Тони дрожат губы, слова вязнут в горле. — В машину, я сказал. Снизу Серый рычит: — Бля… Жмур, ты что творишь, сука?! Жмур пятится вниз, но на полпути снова срывается, съезжает на заднице по снегу, сплевывая: — Я ухожу… ухожу. Серый ничего не отвечает, Тоня его толком и не видит, только слышит скрип снега. Жмур, едва стоя на ногах, спешит следом за приятелем, пока не растворяется в темноте с треском веток и глухой руганью. И только когда звуки окончательно стихают, папа оборачивается. Окидывает её цепким, хмурым взглядом. — Антонина. Ты цела? Тоня кивает. Хотя это ложь. Она дрожит так, будто внутри всё разбилось на мелкие осколки и теперь режет изнутри при каждом вдохе. — Папа, там в лесу… Рома. — Какой Рома? — С которым я на дискотеку ходила, помнишь? — Тоня закрывает лицо руками, — они… они его… Борис моргает, словно возвращаясь в тело. Лицо у него темнеет. — Сядь в машину. Закрой двери. Не выходи, — говорит он и делает шаг к оврагу. — Я сейчас вернусь. Тоня остаётся на месте, напряжённо следя за тем, как отцовский силуэт медленно растворяется в таёжной темноте. Она не садится в машине. Не потому что не хочет, а потому что не может. Руки дрожат и от пережитого ужаса, и от пробирающего до костей холода: колготки порваны, варежки промокли насквозь, пальцы ноют. Вместо этого Тоня остаётся стоять в свете фар, будто этот жёлтый круг может защитить её от ночи, сгустившейся вокруг. Она вслушивается в тишину так напряжённо, что начинает различать собственный пульс. Несколько минут ничего не происходит, будто окружающий мир по щелчку пальцев забыл о том, что только что здесь творится. Но после откуда-то снизу доносится скрип снега, шуршание одежды и тихие разговоры. Тоня напрягает слух, и только после того, как различает в одном из говоривших отца, немного успокаивается. — Давай, — доносится папин голос, приглушённый, словно говорит он вполголоса, но от этого только страшнее. — Вставай. Держись за меня. Ответ сиплый, почти неразборчивый: — Я… могу сам… не тронь… Тоня резко втягивает воздух. Это Рома. Живой. Сознание не потерял. Значит, жить будет. Но в голосе папы появляется резкость, которой она никогда прежде от него не слышала: — Не геройствуй. Поднимайся. Быстро. Снова звук, будто кто-то оступился, и снег съехал под каблуком. Короткое, сдержанное ругательство. Потом глухой толчок и тяжёлое, неровное дыхание. Тоня делает шаг вперёд, ближе к самому краю, не осознавая, что подошла так близко, что снег начинает осыпаться под носком сапога. Она видит, как сначала появляется отцовская ладонь, хватающаяся за край оврага. Потом его рука на плече кого-то другого. Вторую фигуру в полутьме можно различить только по силуэту: согбённый подросток, шаркающий ногами. Рома. Бледный, в крови, опирающийся на Бориса обеими руками. Тоня чувствует, как внутри всё падает, как будто кто-то выдернул почву из-под ног. Рома поднимает голову. Свет фар выхватывает его лицо: рассечённая бровь, кровь, застывшая на скуле. Он щурится, будто свет обжигает. И на одно короткое мгновение она видит его взгляд. Не тот вызывающе яростный, которым он обычно смотрит на людей. Нет. Сейчас в его глазах боль. И усталость, которую он всегда так тщательно прятал. Борис подтягивает его выше, шаг за шагом выводя на дорогу. Голос у папы ровный, но командный: — Держись. Ещё немного. Рома по привычке пытается выпрямиться, но тут же перекашивается, зажимая плечо. — Бля… — шепчет он, почти не разжимая губ. — Сука… больно… — Потерпи, — глухо отзывается Борис. И только теперь Тоня делает глоток воздуха. Словно до этого она удерживала дыхание, чтобы не спугнуть само чудо возвращения. Она делает шаг. — Папа, — зовёт тихо. Он поднимает на неё глаза и впервые за ночь в них что-то надламывается. — Иди сюда, Антонина. Помоги открыть заднюю дверь. Тоня кивает, в последний момент вспоминая о сиротливо лежащем пакете со сменной обувью. Подхватывает его и подходит ближе, дрожащими пальцами распахивая дверцу машины. В машине тепло. Рома тяжело откидывает голову на подлокотник сидения и протяжно выдыхает сквозь плотно сжатые зубы. Тоня садится рядом с ним аккуратно, стараясь держать между ними дистанцию, но всё равно разглядывает исподтишка, пытаясь увидеть как можно больше. Водительская дверь хлопает. Папа прибавляет печку и оглядывается на притихших на заднем сидении подростков. В его глазах что-то тёмное, но не грозное. Просто задумчивое, будто он теперь решает, что делать. — Вы во что там влезли? — спрашивает он спокойно. Тоня вживается в сиденье. Она открывает рот, чтобы хоть что-то объяснить, но не успевает. Рома отвечает первым. — Да ни во что, — голос у него сиплый, но упрямо ровный. — Разборки… ну… местные, между пацанами. Бывает. Борис хмыкает так, что в этом звуке слышится и недоверие, и раздражение, и усталость. — Местные, значит, — повторяет он. — С ножами? Двое на одного? Рома молчит. Только дышит часто. Борис смотрит на него ещё пару секунд, потом переводит взгляд на Тоню. — А ты что тут забыла? Я вроде по телефону ясно сказал, чтобы ты меня в школе ждала. — Я… просто решила пройтись тебе навстречу, — Тоня опускает взгляд на варежки, к которым прицепились мелкие шарики слежавшегося снега. — И как? — уточняет он. — Прогулялась? — Прости. Он ничего не отвечает сразу. Только тянется к зеркалу заднего вида, настраивает его, будто откладывая разговор на потом. — Дома обсудим, — говорит наконец. И уже другим тоном добавляет, глянув на заднее сиденье: — Куда тебя, Роман? В больницу? Рома поднимает голову чуть выше, будто пытается сохранить достоинство, но тут же морщится от боли. — Не нужно в больницу, — выдыхает он. — Мне… домой. Борис коротко кивает. — Понял. Машина наконец плавно трогается. До дома Пятифанова они едут почти в полной тишине, прерываемой короткими репликами Ромы, когда он указывает дорогу. В тёплом салоне Тоня быстро обмякает: напряжение уходит из тела вместе с остатками сил, и к тому моменту, когда машина плавно останавливается у нужного дома, она почти засыпает. Папа оборачивается, чтобы попрощаться, но ограничивается рукопожатием и коротким напутствием быть осторожнее в следующий раз. Рома, словно очнувшись, кивает и смотрит на Тоню. В его взгляде явно читается желание что-то сказать, но присутствие чужого отца держит его в узде. В итоге Пятифанов просто выскальзывает через открытую дверь на улицу, бросив на прощание: — До свидания... и спасибо. Тоня провожает его взглядом, замечая свет в окнах дома. Не дожидаясь, пока Рома скроется за калиткой, папа нажимает на газ. Снег летит из-под колёс, машина натужно, но уверенно разворачивается на небольшом пятачке, возвращаясь на дорогу, с которой они съехали несколько минут назад. Без Пятифанова в салоне становится непривычно пусто, будто вместе с собой он унёс всё тепло и хрупкое спокойствие. Папа не разговаривает с ней, предпочитая сконцентрироваться на дороге, но Тоня никак не может перестать наблюдать за его хмурым лицом через зеркало заднего вида. Стыд от того, что он увидел её в таком положении, подбирается к ней, как холод. Скользит по шее, оседая где-то в груди. — Пап, — тихо зовёт она, не выдержав. — Прости меня, ладно? Я правда… я не должна была идти в лес. И… и я… Борис отвечает не сразу. Он ведёт машину по колее между избами, где фонари стоят через один, и каждая тень от заборов кажется живой. Только когда они выезжают на очищенную дорогу, что уходит через лес к дому, он наконец говорит: — Маме ни слова. Тоня моргает. — Что? Борис смотрит на неё через зеркало заднего вида усталым, но цепким взглядом. — Пусть думает, что я забрал тебя с дискотеки и привёз домой, — говорит он и снова переводит взгляд на дорогу. — Про лес ничего не говори. И про драку. И про этих… — он сжимает руль, и костяшки белеют. — И про тех двоих тоже. Тоня нервно сглатывает, стягивает варежки с озябших пальцев, пытаясь поймать тепло от печки. В горле саднит, будто она слишком долго дышала морозным воздухом. — Пап, но это… — она запинается, не находя нужного слова. — Я же… я бы рассказала… просто ты… — Антонина, — перебивает он так же тихо, но в этом голосе уже стена. — Поговорим обо всём дома. Но без матери. Карине лучше не знать подробностей. Ей так будет спокойнее… и нам тоже. Его слова падают в салон, как тяжёлые бревна. Машина подпрыгивает на кочке, фары выхватывают из темноты снежные барханы, чёрные стволы деревьев и мельтешащих перед лобовым стеклом снежинок, словно сотни маленьких надоедливых мух. Тоня прижимается к сиденью, смотрит в боковое стекло. В нём нет её отражения, только бесконечно тянущееся чёрное марево. Будто мир за пределами автомобиля перестал существовать, и они едут сквозь пустоту. — Ладно, — тихо говорит она. И заговорить больше не пытается. Через пятнадцать минут папа выруливает машину на их улицу. Дома здесь стоят чуть плотнее, чем в основной части посёлка, будто прижимаясь друг к другу из-за холода. Свет на их крыльце видно издалека. Мама всегда оставляет его включенным на ночь, чтобы отпугивать лесных зверей. Рыча, машина тормозит около ворот. Папа ненадолго выходит на улицу, чтобы распахнуть их, а после возвращается в салон, паркуясь во внутреннем дворе. Поворачивает ключ, выключая работающий двигатель. И Тоня сразу слышит, как в тишине хрустит мороз, потрескивают деревья под снежной шубой. Папа поворачивается к ней боком, скользит взглядом по лицу, будто проверяя, всё ли на месте, прежде чем сказать: — Иди. Разувайся тихо. Я через минуту зайду. — Ты злишься? — неожиданно упрямо спрашивает Тоня, поднимая глаза. Ей важно знать. Чтобы понять, как реагировать дальше. Как жить с тем, что произошло. Папа смотрит на неё ещё несколько секунд, словно тоже взвешивает весь этот вечер, начиная от звонка и заканчивая тёмной дорогой и лесом. — Я испугался, — говорит он наконец. — Это намного хуже. И тут же отворачивается, будто сказал лишнее. У Тони дрожит нижняя губа, но она лишь шмыгает носом и открывает дверь. Холодная ночь вырывает тепло из салона почти сразу. Она спускается на снег, слышит, как под сапогами хрустит наст, как ветер хлопает висящую на крюке калитку. Родной двор почему-то кажется чужим. Слишком тёмным, большим и строгим. Уже на крыльце, взявшись за деревянную ручку двери, Тоня в последний раз оборачивается. Машина стоит тёмной массой у распахнутых ворот. Папа всё ещё сидит в машине массивной фигурой за стеклом. Неподвижно, будто застыв в собственных мыслях. Он не торопится выходить. Словно пытается решить что-то важное. Тоня отворачивается и открывает дверь в дом. Тепло обдаёт её, но не успокаивает, потому что вместе с ним в голове начинают звенеть фразы, услышанные в лесу. Те, о которых она старалась не задумываться, пока была в салоне автомобиля. Но здесь, в безопасности, они подхватывают её мысли, будто снежный вихрь. Она прикрывает дверь, прислоняясь к ней спиной. Сердце подкатывает к горлу и бьётся где-то слишком высоко, мешая дышать. В руках просыпается мелкая дрожь, и вот непонятно: от перепада температуры или от случившегося. Рома что-то знал. То, чего она не должна была слышать. И то, что не должен был узнать Тихонов. Она моргает, будто надеется стряхнуть её, но та не исчезает. Наоборот, тянет за собой следующую — липкую, тяжёлую. Если Тихонов рядом, если он спрашивает, если он крутится… значит, всё это уже вышло за пределы школьных разговоров и дурацких слухов. Тоня сглатывает. Ей вдруг отчётливо становится ясно, что это не та история, в которую можно просто сунуть нос из любопытства и выйти сухой. Это чужая территория. Опасная. Та, где вопросы задают не для того, чтобы получить ответ. Мыслей становится слишком много. Они наслаиваются друг на друга, давят, как снег на крышу. Ещё немного, и что-то обязательно проломится. В груди снова поднимается тревога, мелкая, противная, та самая, от которой хочется сжаться и исчезнуть. Она чувствует, как начинает задыхаться. Нет. Тоня резко выдыхает и сжимает пальцы в кулаки. Она не обязана это понимать. Не сейчас. И, может быть, вообще никогда. Есть вещи, которые лучше не трогать, если хочешь остаться целой. Иногда единственный способ пережить что-то — сделать вид, что ты этого не заметила. Что не услышала. Что не поняла. Эта мысль не приносит облегчения, но приносит тишину. Искусственную, зато спасительную. Она отталкивается от двери и наклоняется, чтобы расстегнуть молнию на ботинках, почти нарочито сосредотачиваясь на этом простом, привычном движении. Мысли о произошедшем уходят на задний план не потому, что исчезают, а потому, что их туда загоняют силой.