Предубеждение и гордость

До Нового года остаётся три дня. За эту мысль Тоня цепляется, как за единственный якорь, удерживающий её в реальности, которая норовит расползтись по швам. Ночь она проводит, ворочаясь без сна. Стоит закрыть глаза и в сознании сразу всплывает густой тёмный лес, сдавленные голоса и лезвие ножа, ловящее редкие блики уличных фонарей. Картины возникают сами, без спроса, будто кто-то снова и снова прокручивает их у неё под веками. И чем упорнее она старается не возвращаться к увиденному, тем плотнее эти образы забивают голову, не оставляя места. Вместе с этим разговор с отцом так и не состоялся. Ни вчерашним вечером, когда Тоня, сидя в комнате, жадно прислушивалась к скрипу дома, пытаясь поймать тяжёлую отцовскую поступь. Ни сегодня, когда они завтракали все вместе на кухне под ворчливые вздохи матери, которая пыталась составить список покупок на предстоящий праздник. Только Олег, похоже, не улавливал общую атмосферу, бегая по дому, перекладывая кассеты с мультфильмами с места на место и поправляя на ёлке украшения. Все его мысли были заняты предстоящим празднованием и гаданием о том, что в этом году принесёт Дед Мороз. Тоня же гадала, какое наказание её ждёт, и это ожидание казалось хуже любого придуманного исхода. Сначала она старалась не ловить отцовский взгляд. Было страшно увидеть в нём разочарование или злость. Потом, когда тишина затянулась и начала давить, она уже сама искала его глаза, цеплялась за них, пытаясь уловить хоть какой-то знак, намёк, что вчерашнее не прошло бесследно. Но папа вёл себя как обычно. Мама тоже вполне буднично поинтересовалась о дискотеке и о том, почему они так поздно вернулись домой. Тоня машинально наврала, что Полина попросила подвезти её до дома после дискотеки, и разговор на этом был исчерпан. Только для самой Петровой эта ложь оседает внутри тяжёлым, липким комком. Ещё одной монетой в копилку стыда. После завтрака родители начинают собираться в местный магазин. Нужно докупить продукты к новогоднему столу или хотя бы попытаться найти их на полках. Мама настаивает на рынке в райцентре: там выбор больше. Папа спорит. Возможно, они бы ещё долго препирались, если бы в разговор не вмешался Олег, неожиданно изъявивший желание поехать вместе со всеми. Её тоже позвали с собой, но Петрова отказалась. Сослалась на усталость после вчерашнего, на отсутствие времени, чтобы подготовить подарки для ребят и так, по мелочи. Да и не то, чтобы её сильно уговаривали. Ещё около тридцати минут в доме то и дело слышатся шаги по поскрипывающим доскам, хлопки дверей, шуршание одежды и обрывки голосов. Всё это тянется, наслаиваясь одно на другое, пока вдруг не обрывается разом, будто кто-то выключил звук. Тоня несколько секунд смотрит на захлопнувшуюся входную дверь, словно проверяя, не распахнётся ли она снова, а потом поспешно идёт на кухню и выглядывает в окно. Несколько минут ничего не происходило, пока, наконец, черный бумер не появляется из-за ворот, буксуя в вязком снегу. Теперь она точно остаётся одна. Вместе с одиночеством её одолевает вязкая растерянность. Она медленно ползёт по телу снизу вверх, заставляет хмуриться и ёжиться, будто в доме внезапно стало холоднее. Делать вид, что всё в полном порядке, Тоне было легче, когда жизнь в доме текла своим чередом. На фоне общей нормальности её внутренние метания казались совсем маленькими. Незначительными. Но теперь, наедине с самой собой, они вновь подступают и ощущаются непреодолимо удушающими. От вязких мыслей её резко отвлекает трель зазвонившего телефона. От неожиданности Тоня дёргается так, что едва не подпрыгивает на месте. Сердце пару раз глухо ударяется о рёбра. Она машинально поправляет очки, сползшие на нос. Кто мог звонить в такое время? Перед глазами на мгновение вспыхивает гулкая рябь вчерашних событий, но Тоня усилием воли отмахивается от неё и торопливо выходит в коридор. Отсчитывает пару секунд, прежде чем снять трубку, а после говорит слишком быстро и резко: — Алло? — Наконец-то! — по ту сторону доносится голос Морозовой. Глухой, словно сквозь помехи и трескучий мороз. — Я уж было решила, что ты вообще трубку не возьмёшь. — Я не сразу услышала звонок, — ложь легко сходит с языка, и Тоне почти стыдно за это. — Что-то случилось? — Не знаю. Это ты мне скажи, что у тебя случилось? Голос Полины был ровным, возможно, даже слишком. Нахмурившись, Петрова упирается плечом в стену коридора и начинает медленно наматывать белый спиральный провод на палец: — В каком смысле? — Она ещё спрашивает, — фыркает Полина. — Ты почему вчера молча ушла? Не предупредила? Я же волновалась за тебя! Танцую, смотрю по сторонам, а тебя всё нет и нет. Уже у наших расспрашивать начала, никто тебя не видел. Только потом Попов подошёл, сказал, что ты домой ушла. Между ними ненадолго повисает тишина. — Прости, — тихо выдыхает Тоня. — У меня голова заболела, да и настроения как-то не было танцевать. И я решила, что позвоню отцу и попрошу, чтобы он меня домой забрал. Я не специально убежала. — Да знаю я, Попов сказал, — выдыхает Полина, чуть смягчаясь. — Просто… ты уже не первый раз так пропадаешь. И я не знаю, как в таких ситуациях реагировать. Мы вроде вместе танцевали, смеялись, всё было хорошо, а потом раз и ты исчезаешь, и никто ничего не знает. Тоня молчит пару секунд, сжимая трубку. — Я не хотела никого напрягать. — Ты не напрягаешь, — Полина тут же перебивает, и в этом «не» слышится обида. — Просто… мы же подруги, Тонь. И я чувствую, что с тобой что-то происходит, но не понимаю, почему ты никогда мне об этом не рассказываешь. Ты как будто мне не доверяешь, что ли. По ту сторону повисает пауза. В ней Тоня различает чужое дыхание, тихое, неровное, и какой-то глухой стук на заднем плане, будто Полина машинально перебирает пальцами по столу или бьёт ногой о ножку стула. На мгновение Петрова прикрывает глаза, пытаясь понять, что нужно сказать. Доверяет ли она Полине? Да, определённо доверяет. Но доверяет ли полностью? Тут уже сложно сказать. Не после того разговора об их совместном с Ромой прошлом. Хотя Тоня старалась больше к нему не возвращаться, задвинув тему как можно дальше, осадок так никуда не делся. И теперь она ловит себя на том, что удерживает Полину на расстоянии вытянутой руки. Машинально. — Прости, — наконец, отвечает она. — Я правда не специально. Просто… я иногда не знаю, как говорить. И когда. — Я понимаю, — Полина вздыхает. Не раздражённо, а устало. — Я не требую, чтобы ты мне всё выкладывала. Не в этом дело. Просто если тебе плохо или что-то ещё, то ты скажи прямо, а не молчи до последнего, а потом исчезай. Я ж волнуюсь. — Я постараюсь. — Давай уж, — командует Морозова, и в голосе наконец появляется лёгкая улыбка. Похоже, этот разговор тоже был ей не слишком приятен, и она ухватилась за первую попавшуюся возможность из него выбраться. — Ты сейчас-то как? Получше? — Немного, но всё равно какая-то вялость в теле. Родители с Олегом уехали в магазин, звали с собой, но я не поехала. Хочу немного побыть в одиночестве, да и дел дома много… подарки, вот, ещё не всем готовы. — Это вечная боль, — вздыхает Полина. — А мы с дедушкой сейчас хотим сесть, подумать, что в этом году готовить, чтобы потом всё это не стояло в холодильнике ещё неделю. К нам ещё тётя Ира собирается прийти праздновать. — А это кто? — Соседка наша. У неё сын в город уехал два года назад учиться и жену себе там нашёл, почти не приезжает, а ей грустно одной, вот она к нам иногда захаживает, по дому помогает, — Морозова осекается на полуслове. Замирает, будто прислушиваясь к чему-то. Тоня по инерции тоже напрягается, вслушивается в тишину на том конце провода, но ничего не различает. — Ой, прости, мне бежать нужно, дедушка зовёт. — Ага. — Ты звони, если что, не пропадай. Я всегда рада поболтать, — поспешно говорит она, а потом кричит куда-то в сторону. — Всё, я бегу-бегу! Пока, Тонь. Петрова не успевает толком ответить, как Полина уже вешает трубку. Тоня стоит ещё какое-то время, держа телефон у уха и глядя в сгустившуюся в углу коридора тьму. Она будто плотнеет, наливается тяжестью. Вместе с ней внутри самой скапливается что-то вязкое и неприятное, давящее изнутри, не имеющее формы. В ушах снова слышится хруст снега под ногами, грозный крик в спину, морозный воздух, вставший поперёк горла и не дающий вдохнуть до конца. Снаружи раздаётся глухой удар, с которым с крыши дома срывается пласт снега и падает вниз. Тоня вздрагивает и резко опускает трубку на рычаг. Прижимает ладонь к груди, где сердце вдруг начинает биться слишком быстро, будто пытается вырваться. Не стоит так много об этом думать. Она разворачивается почти резко, будто отталкиваясь от стены, и возвращается на кухню. Рука сама тянется к радио на подоконнике. Щелчок, и помещение заполняется помехами вперемешку с новогодней музыкой. Сквозь расписанное морозом окно в комнату льётся яркий, почти слепящий солнечный свет. В раковине стоит гора посуды, оставленная после завтрака, и Тоня включает едва тёплую воду, приступая к делу. За монотонной работой она сама не замечает, как постепенно успокаивается, возвращая себе мнимый контроль. Тарелки занимают своё место в навесном шкафчике над раковиной, мытые кружки встают в ряд на полотенце недалеко от плиты. После Тоня протирает обеденный стол, хотя тот и без того чистый. Проходит тряпкой по подоконнику, собирая тонкий слой пыли и еловые иголки, осыпавшиеся с веток, которые Олег вчера притащил с улицы. Потребность в том, чтобы всё было на своих местах, становится почти болезненной. Почему-то кажется, что если всё будет лежать правильно, то в её жизни тоже всё изменится. Вернётся в прежнее русло. Следующие полтора часа Тоня занимается домом. Вытирает пыль с полок и фотографий в деревянных рамках, поливает цветы, подметает и моет полы. Движения повторяются, тело работает само, без лишних мыслей. Где-то в этом промежутке ей звонит Ваня. Спрашивает, как она добралась до дома, что делает, как собирается праздновать Новый год. Его голос звучит немного смущённо, но в нём есть что-то тёплое и мягкое. С ним не нужно подбирать слова или быть настороже. Тоня ловит себя на том, что расслабляется, отвечая ему, и впервые за утро чувствует себя по-настоящему спокойно. На мгновение в ней даже просыпается нечто незнакомое. Что-то, что тонко нашёптывает на ухо, что Попов подходящий кандидат, чтобы вернуть свою жизнь в привычное русло. В безопасность. И Тоня неожиданно для себя цепляется за эту возможность. Почти перебивает его на полуслове, предлагает погулять на январских каникулах. Вдвоём. Ваня на секунду осекается, но почти сразу соглашается. Его радость слышна слишком явно, и Петровой даже становится совестно, но менять планы уже поздно. Впрочем, их разговор всё равно оставляет в ней какое-то приятное послевкусие. Оставшиеся домашние дела Тоня заканчивает за ближайшие полчаса, а потом перетаскивает из комнаты картонную коробку со всеми нужными принадлежностями и усаживается за кухонный стол, чтобы продолжить мастерить подарки к предстоящему празднику. Начала она ещё в ноябре, но всё никак не находила времени довести всё до конца. На клеенку ложатся ножницы, цветная бумага, разноцветные карандаши и всё то, что Тоня так тщательно лелеяла после переезда. Новогодние песни из радио сменяются голосом ведущего. Он говорит о том, что в районном центре сегодня снова перебои с автобусами из-за морозов и нехватки топлива, советует заранее запасаться продуктами, а потом, словно между делом, зачитывает короткое объявление: в ДК на выходных будет ёлка для детей сотрудников леспромхоза, вход по спискам, подарки при наличии. Тоня слушает вполуха, вырезая мелкие снежинки из синей бумаги для открытки. Ей нравится делать что-то своими руками, особенно рисовать. В этом году ей отчего-то особенно хочется выложиться на максимум, будто от этого зависит не только настроение близких, но и что-то внутри неё самой. Ведущий продолжает монотонно бубнить, и Тоня переключает волну, позволяя музыке заполнить пространство. В коридоре мирно тикают настенные часы. Она наклоняется ниже, напевая под нос знакомый мотив и сосредотачиваясь на тонких лучах снежинки, когда сквозь музыку вдруг прорывается другой звук. Глухой стук. Она замирает. Ножницы зависают в воздухе. Секунду Тоня просто сидит, прислушиваясь. Сердце сбивается с ритма, будто опережает мысли. Кто мог прийти в такое время? Это точно не родители, она бы услышала звук подъезжающей машины или то, как открываются ворота. Может, показалось? Но стук повторяется вновь. Намного настойчивее, чем раньше. Нахмурившись, Тоня откладывает ножницы в сторону и поднимается с места. Оглядывается по сторонам, будто окружающее пространство может дать подсказки о личности неожиданного гостя, а после идёт к двери. Глазка здесь нет. Кричать «кто там» кажется глупым и почему-то неправильным. Она кладёт ладонь на холодную ручку и на секунду задерживает дыхание не от страха, скорее от странного предчувствия. Потом тянет дверь на себя. Холод сразу забирается в дом, щиплет щёки, проносясь по коридору узкой струёй. Тоня поднимает глаза и замирает, будто налетает на что-то невидимое и жёсткое. Перед ней стоит Рома. Она не успевает подумать. Взгляд сам срывается с места и бежит по нему, цепляясь за то, что вчера в полумраке ускользнуло. Дырка на куртке у плеча. Тёмный синяк, расползающийся по скуле и уходящий вниз, к шее. Фингал под глазом. Рассечённая бровь. И ухо. Левая раковина стянута коркой. Грубой, тёмной. Там, где вчера был нож. Тоня смотрит именно туда и только потом понимает, что молчит слишком долго. Рома тоже смотрит на неё, но как-то странно, словно пытается пролезть глубже, под кожу, в самое нутро. Стоит на крыльце, засунув руки в карманы. Куртка расстёгнута, от него тянет холодом и сигаретами. Он выглядит старше, но не из-за побоев, а из-за этого упрямого, жестокого выражения лица. Слова застревают в горле, но Рома опережает её: — Привет. — Привет, — отвечает Тоня и тут же замечает, что слишком сильно сжимает край двери. Пальцы ноют, но она не разжимает их сразу. — Твои дома? — он заглядывает ей за плечо, вглубь коридора. — Машины во дворе нет. — Я одна… они в магазин уехали. Он коротко кивает, будто ставит в голове галочку. — Поговорим? Во рту появляется мерзкий металлический привкус. Сомнение поднимается откуда-то изнутри, холодное и липкое. Тоня делает шаг назад и махает рукой, почти не глядя на него: — Заходи. Рома переступает порог и закрывает за собой дверь. Коридор сразу становится тесным. Тоня машинально отходит назад и упирается лопатками в холодную стену. Складывает руки на груди. Она не понимает, куда себя деть, куда смотреть, что делать с телом. После вчерашнего между ними будто появилась щель, узкая и глубокая, и к её краю страшно даже подходить. Рома раздеваться не спешит. Стоит на входном коврике, засунув руки в карманы спортивных штанов, хмурится, глядя в пол. Будто собирает мысли в кучу и не может решить, с какой начать. Тишина тянется. — Чай будешь? — спрашивает Тоня, чтобы заполнить паузу. — Я ненадолго, — он дёргает головой. — Только спросить хотел… вы как вчера до дома вообще добрались? Нормально? — Нормально. — Батёк сильно тебя ругал? — Нет, — Тоня качает головой, вспоминая утреннее напряжение между ними. — Вообще ничего не сказал. — Везёт. — А тебя? — поспешно спрашивает она. — Тебя сильно ругали? Рома пожимает плечами, словно речь идёт о чём-то проходном. — Ну… мать, конечно, не в восторге была. Когда я вчера на порог такой заявился, орала полвечера. Типа я совсем кукухой поехал. Но подлатала. Так что жить буду. Тоня невольно смотрит ему в лицо ещё раз, задерживаясь на синяках. — Она… видела всё это? — А куда денешься, — хмыкает Рома. — У неё глаз на такое намётан. Да и не первый раз. Привыкла. Тоня хмурится и опускает взгляд на его ботинки с избитыми носами. С подошвы медленно тает снег, тёмным пятном расползается по коврику. Вода капает неровно, будто отсчитывает секунды. Наигранная небрежность Ромы начинает её злить. Не сразу, исподволь, но всё сильнее. Она не понимает, как он может стоять здесь вот так, пожимать плечами, будто вчера ничего по-настоящему страшного не произошло. Будто это было пустяком. Но ведь это не так. Тоня знает. Она видела глаза Серого. Так не смотрят просто чтобы поугрожать. Он не собирался отступать. Точно не в тот раз. — Ром, — говорит она глухо, не поднимая головы. — Зачем ты пришёл? Ей не нужно на него смотреть, чтобы почувствовать, как меняется воздух. Как он напрягается. Как у него темнеет лицо. Рома тяжело вздыхает. Стягивает с головы шапку, проводит рукой по отросшим волосам, будто пытается привести мысли в порядок. Или просто тянет время. Ходить вокруг да около больше не получится. И делать вид, будто ничего не было, тоже. — Потому что я одного не понимаю, — резко говорит он. — Нахрена ты вообще туда полезла? Что ты забыла в лесу? — Я не специально, — Тоня вскидывает голову. — Шла домой и услышала шум драки. — И решила проверить? — Да. — Нахера? — Рома делает шаг в сторону, упирается плечом в стену, но взгляд с неё не спускает. — Мало ли кто там разборки устраивает. Ты хоть иногда мозги включай, прежде чем лезть в самую жопу. — А что мне надо было сделать? — Тоня резко разводит руками. — Я развернулась, хотела уйти, а потом услышала тебя. Твой голос. — И решила, что ты типа сможешь мне помочь? — насмешливо вскидывает брови Рома. — Залететь и всех раскидать? — Нет. — А как тогда? Попробовать договориться? — А что мне нужно было делать? Их было двое. У него был нож. Это не шутки. Я видела, что там было, Ром. — Он бы ничего не сделал. — Только вот дуру из меня не делай, — отсекает она жёстко. В висках начинает ломить. — Я знаю, что видела. Он хотел отрезать тебе ухо. У меня это в голове не укладывается. Что я, по-твоему, должна была сделать? Просто развернуться и уйти? — Пятёрку нашей отличнице за догадливость! — Прекрати. — Что «прекрати»? — Рома резко выпрямляется, будто стряхивая с себя тормоза. Злость наконец прорывается наружу. — Ты думаешь, мне нормально было видеть, как ты там стоишь? Думаешь, я не охуел? Я вообще не понял, откуда ты взялась. Ты должна была на этой сраной дискотеке танцевать, а не шариться по лесу среди этого дерьма! — Я не специально, — упрямо повторяет Тоня. — И я не могла просто уйти. — Могла. — Не могла. Они замолкают. Стоят напротив, слишком близко, дышат тяжело, будто только что марафон пробежали. Воздух между ними натянут, как леска: ещё секунда и либо рванёт, либо порежет. — Ты не понимаешь, как тут всё работает, — говорит Рома наконец. — Это не кино. Тут не разрулится, если начать орать и звать на помощь. Либо молчишь, либо потом долго расхлёбываешь. — То есть ты хотел, чтобы я сбежала? Как трусиха какая-то? — Блять, да! — он резко сокращает расстояние, почти вжимает её в стену. От него тянет холодом, табаком, злостью. — Какая нахер разница: трусиха или нет? Я тебя вообще понять не могу, Петрова. Ты то умная, что пиздец, то тупишь так, что страшно. Ты хоть на секунду подумай, что этот хер с тобой бы сделал, если бы поймал. Думаешь, поговорил бы и отпустил? — Так объясни мне! — Тоня упирается ладонями ему в грудь и толкает. Не сильно, но достаточно, чтобы между ними появилась узкая щель воздуха. — Что вообще происходит? Куда ты влез? Зачем Тихонов приходил в школу? О чём вы говорили? Что такого ты знаешь, что не должен ему говорить? Она говорит быстро, почти не делая пауз между вопросами, будто боится, что если остановится, он снова уйдёт в молчание. Слова цепляются друг за друга, срываясь с языка вместе с дыханием. Рома молчит. В коридоре тикают часы. Этот звук вдруг становится слишком громким, давит на уши. Он отводит взгляд в сторону, сжимает челюсть. На секунду кажется, что он действительно думает, подбирает слова. Что сейчас скажет хоть что-то. Потом Рома резко поднимает на неё глаза. — Это не твоё дело. — Что? — она не сразу улавливает смысл. — Кто ты такая, Петрова, чтобы лезть в это? — голос срывается, становится резче. — Какое ты вообще ко мне имеешь отношение? Слова падают между ними и остаются лежать. Тоня не сразу понимает, что ответить. Мысль вроде бы есть, но она рассыпается, не успев оформиться. Пол кажется непривычно ненадёжным, и она машинально сжимает ткань домашней кофты в пальцах, словно это единственная точка опоры, которая ещё удерживает её в этом разговоре. — Понятно, — говорит она после короткой паузы. Рома морщится. Он уже понял, что переборщил. Это видно по дёрнувшейся челюсти, по тому, как он отводит взгляд в сторону, будто ищет выход из угла, в который сам себя загнал. — Я не так, — начинает он и тут же обрывает себя. — Короче, не важно. — Да, ты прав. Не важно, — сухо кивает Тоня. — Просто… забудь, что это вообще было, ладно? Как будто тебя там вообще не было, а с ними… я чё-нибудь придумаю. Скажу, что ты просто испугалась и всё. Ты ж ничё не знаешь, они к тебе не полезут. — Ладно, я поняла тебя. Что-то ещё? Рома смотрит на неё хмуро, словно не верит ни единому слову. Но в этот раз Петрова не отводит взгляд, не после того, как в ей груди образовалась дыра размером с марианскую впадину. Тишина между ними растягивается. Делается плотной, почти осязаемой. Пятифанов мнёт шапку в руках, прежде чем натянуть её на голову и похлопать себя руками по куртки, будто в поисках чего-то, наконец, произносит: — Ну, я пойду тогда. — Ага. Он идёт к двери, останавливается на пороге. На секунду кажется, что сейчас он обернётся. Скажет что-то другое. Нечто, что может исправить этот разговор. Вернуть их к прежним отношениям. Но он этого не делает. — Тогда с наступающим, что ли, — бросает через плечо. — И тебя тоже. Дверь хлопает. В доме становится тихо. Тоня ещё несколько секунд остаётся стоять на месте, будто не сразу верит, что он и правда ушёл. Потом медленно возвращается на кухню и опускается на стул, упираясь локтями в стол. На клеёнке так и лежат обрезки бумаги, карандаши, ножницы. Она смотрит в одну точку. Дышит ровно. Слишком ровно, как учат на физкультуре, когда нужно «взять себя в руки». Внутри всё держится на этом дыхании. За окном скрипит снег, после петли на калитке. Шагов она практически не слышит, но всё равно почему-то прислушивается к шуму с улицы. И когда тот полностью исчезает, внутри неё что-то сдвигается. Не резко. Как трещина в стекле, которая сначала почти незаметна. Тоня медленно закрывает глаза. Горло сжимается, но она проглатывает это ощущение, прижимая язык к нёбу. Плечи остаются прямыми. Лицо спокойным. Почти. Она не плачет. Но мир перед глазами всё равно начинает плыть.