Предубеждение и гордость

Чем Тоне нравится утро первого января, так это послевкусием праздника и тем, что почти до самого вечера никто не приходит её будить. В такие дни она может позволить себе валяться в тёплой кровати, почитывая книги или проваливаясь в дремоту. Но в этот раз нечто разбудило её ещё до обеда. Какое-то непонятное волнение, поселившееся в груди, и не дающее расслабиться до конца. Воспоминания. Открыв глаза в половину десятого утра и щурясь от солнечного света, бьющего в окно, Тоня почти сразу вспоминает всё произошедшее ночью. Поначалу это кажется и вовсе слишком ярким и нелепым сном. Однако стоит накинуть домашнюю кофту, спуститься в ванную и умыться прохладной водой, как реальность начинает приобретать пугающую чёткость. И эта чёткость пробегает вдоль позвоночника странно взволнованной дрожью. Теперь Тоня точно помнит, что Полина пробыла у них почти до четырёх утра. Они много разговаривали, смеялись и даже слепили снеговика, который теперь стоял на углу дома, чуть перекосившись набок, будто карауля калитку в ожидании первых гостей. За это время Полина так ни разу и не спросила ни про Рому, ни про Бяшу, которые внезапно оказались в доме Петровых в Новогоднюю ночь. Даже после того, как парни поспешили уйти, отказавшись от предложения отца их подвезти, Морозова и виду не подала, что у неё есть вопросы. А Тоня уверена, что вопросы были. И целая куча. И если их не задали ночью, то зададут чуть позже, возможно, уже в школе, но тогда Петрова уже будет хоть немного готова на них отвечать. Потому что сейчас она даже не могла самой себе сказать, что именно с ней произошло. Ведь стоило только мыслям зайти чуть дальше, как всё внутри сразу отзывалось сладкой дрожью с привкусом сигарет и ускользающим теплом чужого тела. Сколько бы Тоня ни гнала этот образ, он раз за разом нагло вставал перед её взглядом, сверкая уверенной усмешкой. Даже теперь, сидя за столом напротив Олега, который с важным видом рассуждал, где лучше опробовать подарок, Тоня не может толком сосредоточиться. Взгляд, то и дело, соскальзывает к окну, расписанному морозными узорами, пока мысли проваливаются в зелёные глубины. — Ты меня вообще слушаешь? — вклинивается в её задумчивость голос Олега. Тоня рассеянно моргает и переводит взгляд на наиграно обиженное лицо брата. — Конечно, слушаю. — И что я говорил? — Про горку, которую посоветовал Бяша, — хватается Тоня за последнюю фразу, оставшуюся в памяти. — А ещё? — Ещё, — тянет она, пытаясь лихорадочно вспомнить суть их разговора. Взгляд Олега становится подозрительнее. — Я говорил, что нам надо идти туда прямо сейчас, пока снегопад не начался. По радио утром сказали, что к вечеру всё завалит. Я тебе это уже сто раз повторил. — Прости. Олег щурится, склоняя голову к плечу. — Ты случайно не заболела? А то всё утро какая-то странная. Будто не здесь сидишь. — Да нет, — Тоня пожимает плечами, обхватывая ладонями горячую кружку с чаем. — Просто, наверное, до сих пор не проснулась. Олег утвердительно мычит, и почти сразу где-то в глубине дома раздаётся глухой звук передвигаемой мебели. Родители встали раньше, уже успели позавтракать и теперь что-то искали на чердаке. После праздника они ещё ни разу не поругались, и Тоня считала это маленькой, почти хрупкой победой. — Ну, так что? Пойдём? Только у мамы отпроситься надо, — возвращается к прерванному разговору Олег. Тяжёлый вздох рвётся из груди, но Петрова ловит его за самый хвост, вынуждена признаться хотя бы себе, что ей и правда не помешает немного проветриться и наконец переключиться. Она чуть поворачивает голову к окну. За стеклом снег лежит рыхлыми нетронутыми волнами, и на секунду мысль выбраться из дома кажется почти спасительной. Тоня уже открывает рот, собираясь ответить, но её опережает настойчивый стук во входную дверь. Звонкий и сухой, он проносится по дому, отдаваясь эхом в ушах. Олег сразу выпрямляется и удивлённо переглядывается с сестрой. Потом чуть понижает голос: — Ты кого-то ждёшь? — Нет, — качает головой Тоня. Стук нетерпеливо повторяется. — Пойду посмотрю. Она отталкивается от стола, и Олег тут же подскакивает следом, будто его кто-то дёрнул. Обернувшись, Тоня смеряет его предупредительным взглядом, но он предпочитает делать вид, что не видит его вовсе. Дом продолжает жить собственной жизнью. Родители не спешат спускаться, похоже, ничего не услышав. Слишком заняты чердаком и друг другом. Тоня выходит в коридор, зябко поджимая пальцы на ногах из-за тянущегося по полу сквозняка, и щёлкает выключателем. Пространство озаряется жёлтым светом. В голове крутятся разные предположения о личности незваного гостя, начиная от соседей и заканчивая неожиданным появлением Серого. Хотя последнее даже ей кажется смешным. На мгновение Тоня даже злится на собственную нерешительность и резко распахивает дверь, даже не взглянув в глазок. На пороге стоит Тихонов. В привычной зимней форме, ушанке и кожаных перчатках. Воротник шинели поднят, снег неровно лежит на плечах, будто мужчина забыл его стряхнуть. Он выглядит уставшим, как человек, для которого прошедшая ночь обернулась не праздничным чудом, а чем-то тяжёлым и печальным. По крайней мере так кажется Тоне, когда взгляд Тихонова встречается с её собственным. Они разглядывают друг друга пару секунд, будто видят впервые, а после мужчина смотрит чуть выше, поверх её плеча, вглубь коридора. На мгновение Тоня будто забывает, что вообще следует говорить в таких случаях. Последний раз они виделись перед концертом, когда Тихонов увёл Рому на «пару слов». После она видела только его машину, притаившуюся подле школы. И вот, когда Петрова уже решила не думать об этом, запихнув воспоминания куда подальше, милиционер появляется на пороге её дома, заставляя внутренне подобраться. — Здравствуйте, — говорит Константин Владимирович, когда пауза чересчур затягивается. — Родители дома? — Да, — отвечает Тоня с запозданием и тут же оборачивается, находя глазами брата. — Олег, позови маму с папой. — А зачем? — моментально настораживается он. — Быстро. Олег ещё секунду мнётся, разглядывая участкового с откровенным любопытством, потом всё-таки срывается с места и убегает наверх, громко топая. С его уходом в коридоре становится совсем уж неуютно. Тоня остаётся стоять на пороге, не зная куда деть руки. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки, и только спустя секунду она заставляет себя разжать их и спрятать ладони в карманы кофты. Тихонов переступает с ноги на ногу, будто давая ей время собраться. Мельком оглядывается по сторонам и достаёт из папки аккуратно сложенный лист. — Не переживай. Я ненадолго, — говорит он спокойно. — Пара вопросов. Тоня кивает, хотя своих вопросов у неё в этот момент становится только больше. — Родители на чердаке, наверное, не слышали, что вы пришли. — Не страшно, — пожимает плечами Тихонов. — Я не спешу. Тоня молча отступает в сторону, пропуская его в дом. Мужчина заходит внутрь, стряхивая снег с ботинок, и закрывает дверь. В коридоре сразу становится теплее, но вместе с этим у Тони внутри только сильнее нарастает беспокойство. Она невольно опускает взгляд на его ботинки. Тёмные, мокрые, они оставляют следы на коврике. И мысли сами собой возвращаются туда, куда она всё это время старалась их не пускать. Почему он здесь? Что случилось? Память упрямо цепляется за недавнее. За тот вечер после дискотеки, который Тоня так старательно пытается утопить в других воспоминаниях. За подслушанный разговор Ромы с Серым. За кровь на снегу. За порванные на коленях колготки, которые Петрова после стыдливо выбросила на самое дно мусорного ведра. Рома сказал ей забыть о произошедшем, сделать вид, будто ничего не было. И она очень старалась так и поступить. Но теперь Тихонов хочет что-то спросить, и Тоня всё отчётливее понимает, что ждёт и боится того, что он каким-то образом мог всё узнать. — Что-то серьёзное случилось? — всё же не выдерживает она. — Не бери в голову. Легче не становится. Тоня хочет сказать что-то ещё, но на лестнице, наконец, раздаются шаги. Сначала тяжёлые, размеренные. Следом за ними лёгкие и быстрые. Первым в коридоре появляется отец, сразу цепляясь взглядом за Тихонова. Мама появляется чуть позже, на ходу отдёргивая рукава кофты. Олег останавливается на последних ступенях, выглядывая из-за её плеча, словно не решаясь, какое место ему следует занять. Тоня поспешно отходит в сторону, чувствуя, как пространство разом сжимается до маленькой точки. Папа выходит вперёд, останавливаясь посредине коридора, хмурясь и едва заметно напрягаясь. Он будто и сам того не замечая, перекрывает собой проход, не давая Тихонову разглядывать дом дольше положенного. Впрочем, участкового это нисколько не задевает. Он вполне дружелюбно протягивает руку, произнося привычное: — Здравствуйте. Старший лейтенант, Константин Владимирович Тихонов. Прошу прощения, что вошёл без спроса. — Борис, — отец коротко жмёт ему руку. — Ничего страшного. Чем-то можем помочь? — Можно сказать и так, я прошу вас посодействовать в одном вопросе, — участковый протягивает плотный лист, который всё это время держал в другой руке. — Взгляните, пожалуйста, на фотографию и скажите, не видели ли вы эту девушку в посёлке или кого-то похожего на неё? Борис медлит всего секунду, потом берёт фотографию и недолго смотрит на неё, хмуря густые брови. После коротко качает головой и передаёт лист Карине. Мама, напротив, задерживает взгляд дольше. Разглядывает снимок так внимательно, будто пытается вытащить из памяти что-то важное, что вот-вот должно всплыть. Но в конце концов тоже отрицательно качает головой и возвращает фотографию обратно. — Не видели, — отвечает за всех Борис. Тихонов уже собирается убрать фотографию, но замечает, что Карина продолжает сверлить снимок напряжённым взглядом. — Точно не встречалась? — спрашивает он уже не так формально. Мама моргает, будто выныривает из собственных мыслей, и только потом качает головой: — Нет. — Понятно. На этом всё. Прошу прощения за беспокойство. Милиционер разворачивается, уже собираясь выйти, когда Карина окликает его: — Кость, а что с ней случилось? Тоня невольно косится на мать, кажется, впервые слыша у неё такой мягкий и одновременно требовательный голос. Ещё и обращение такое… значит, Тихонов в тот раз не солгал, когда говорил, что они были со школы знакомы. — Мы пока не знаем, но… — Олег, иди к себе в комнату, — резко обрывает его Борис, обернувшись. — Почему? — тут же возмущённо вспыхивает Олег. — Я тоже хочу послушать. — Не нужно тебе такое слушать. Иди. Олег оглядывает всех по очереди возмущённо-несчастным взглядом, прежде чем, демонстративно развернувшись, подняться наверх. Через несколько секунд дверь на втором этаже хлопает. Мама морщится, сдерживаясь от замечания только из-за присутствия посторонних в доме, и Тихонов, восприняв это как разрешение говорить, продолжает: — Сеня Талалаева пропала полтора месяца назад. Бросила институт и приехала жить к бабушке в соседний посёлок. В один из вечеров поехала гулять с друзьями. Компания местная. Но домой так и не вернулась, — он на мгновение замолкает, будто восстанавливая в памяти детали. — Сначала решили, что загуляла. Анастасия Дмитриевна, её бабушка, сказала, что у внучки есть ухажёр из городских и она часто с ним пропадает. Думали, погуляет и вернётся. Поэтому заявление сразу не подали. Из-за этого первые двое суток мы упустили. Карина едва заметно напрягается, и Тоня чувствует это почти физически. — А сейчас что изменилось? — спрашивает мама. — На днях её вещи нашли в местной лесополосе. — А её саму? — уточняет Борис. — Нет, — качает головой Тихонов. — Не нашли. Поэтому я и хожу, спрашиваю. Может, кто-то видел. У неё ещё особенность такая примечательная есть: на левой руке шрам от ожога. Тоня, стоящая в стороне, замирает, чувствуя, как чужие слова проходят мимо взрослых и оседают где-то внутри её самой. Медленно и тяжело. Как крупные снежные хлопья. Лесополоса. Полтора месяца назад. Девушка из соседнего посёлка. Она делает шаг вперёд раньше, чем успевает подумать. — А это не рядом со школой было? — Не совсем, но насколько мне известно, там иногда на лыжах катаются на уроках физкультуры, — милиционер переводит на неё заинтересованный взгляд. — Вспомнила что-то? — Нет, — качает головой Тоня. — А можно фотографию посмотреть? Папа не успевает ничего сказать. Тихонов уже протягивает ей снимок. — Посмотри, — говорит он спокойно. — Может, вспомнишь что. Только внимательно смотри. Тоня кивает, забирая фотографию осторожно, почти самыми кончиками пальцев. Бумага на ощупь кажется гладкой, на вид уже начала желтеть. Взрослые продолжают о чём-то разговаривать, но Петрова больше не вслушивается в их слова, целиком сосредоточившись на снимке. Девушка улыбается. Обычной улыбкой, какие бывают на школьных фотографиях в альбоме или на снимках на полароид в домашних архивах, когда родители просят тебя не хмуриться. Светлое лицо, чуть пухлые щёки, тёмные волосы убраны назад, куртка нараспашку. На вид лет двадцать. Совсем не похожая на тех, кого обычно ищут. Тоня уже собирается вернуть фотографию обратно, когда взгляд вдруг цепляется за низ снимка. За мелочь в чужой руке. Брелок в виде сердечка. Внутри него красные блёстки. Они будто поймали свет, да так и застыли в пластике неровным слоем, как снег в талой воде. На долю секунды Тоня забывает как дышать. Тело реагирует раньше, чем она успевает хоть что-то подумать. Плечи напрягаются, будто в коридоре внезапно стало холоднее. В горле пересыхает. Она медленно втягивает воздух, и запах мокрой одежды режет нос сильнее, чем прежде. Взгляд намертво приковывается к брелку, пока в голове кадрами из старой кинохроники перещёлкиваются воспоминания: конец ноября, урок на лыжах, скрип сухого снега, плотный темный лес и красное пятно в снегу. Тот самый брелок-сердечко. Она нашла его случайно и тогда просто забрала с собой, решив, что кто-то потерял его в лесу. Ей и в голову не пришло показать находку хоть кому-то. Да и зачем? Потом брелок отправился в ящик стола и постепенно забылся. До этого самого момента. Это, наверное, совпадение. Мысль приходит почти сразу. Таких брелков много. Прозрачные сердечки продаются в каждом киоске. В своё время Петрова тоже хотела такой. Тоня вновь смотрит на фотографию. Вглядывается в зажатый в пальцах чужой брелок так, словно пытается прожечь его насквозь. Ищет отличия. Любые. Царапину, трещину, скол. Что-то, за что можно было бы уцепиться и посмеяться над собственной мнительностью. Но не находит ничего. Рука невольно сжимает фотографию сильнее. Бумага мнётся, оставляя полукруглый след от ногтя на поверхности. И Тоня, заметив это, заставляет себя ослабить хватку. Сердце бьётся слишком быстро. Это точно совпадение. Они ведь не в фильме. Да и с чего она решила, что с ней обязательно могло что-то случиться? Она могла сбежать из дома, гулять в лесу с друзьями и выронить брелок. Или брелок мог вовсе принадлежат не ей, а кому-то из местных, гуляющих там с собакой или на лыжах. Да кому угодно. Она повторяет это про себя как правило. Как объяснение, которое обязано сработать. Голоса взрослых понемногу возвращаются. Кто-то говорит про поиски, свидетелей, родителей пропавшей. Под ногами поскрипывают доски, когда Борис смещается чуть вперёд. Дом живёт своей медленной, глухой жизнью, будто здесь по-прежнему ничего не происходит. — Ну что? — спрашивает Тихонов, замечая, как Тоня поднимает голову. — Видела? Она неловко вздрагивает, отводя взгляд в сторону. Почему-то смотреть на милиционера кажется невыносимо, вместо этого Петрова разглядывает сначала отца, а после маму, которая вопросительно выгибает брови, как бы подталкивая её ответить. Тоня сглатывает, думая, что этот ужасный звук слышат все, кто стоит рядом с ней, а после поспешно возвращает фотографию обратно, стараясь, чтобы руки не дрожали слишком сильно. — Нет, — голос звучит ровно и сухо. — Не видела. Тихонов кивает, забирая снимок, чтобы убрать его в папку. Петрова отступает на полшага назад. Почти машинально. Спиной она уже чувствует стену, хотя до неё ещё есть расстояние. А перед глазами всё равно остаётся белый снег и маленькое красное пятно между деревьями. Оно не исчезает. Просто уходит глубже. Тихонов покидает их дом спустя несколько минут. Борис провожает его до самой калитки. Они ещё о чём-то негромко переговариваются, потом жмут друг другу руки и расходятся. Папа возвращается в дом, закрывает дверь и щёлкает замком. После этого ещё с секунду стоит неподвижно, не убирая руки с защёлки. Легче не становится. Отцовское лицо кажется Тоне слишком задумчивым и напряжённым, хоть он никак это не показывает. Только проводит ладонью по заросшему бородой подбородку и поднимает взгляд на маму. — Пойдём поговорим. — Тонь, иди в комнату, — распоряжается Карина, — займи себя чем-нибудь, я пока обед приготовлю. Тоня кивает, но ещё несколько секунд стоит на месте, глядя в дверной проём кухни, за которым скрываются родители. Внутри неприятно тянет. Хочется остаться, подслушать, поймать хоть обрывок фразы, за который можно будет уцепиться. Но вместе с этим поднимается другое чувство, более тяжёлое и упрямое: если она услышит что-то ещё, сделать вид, будто ничего не было, уже не получится. Тоня медленно выдыхает, разворачивается и почти бесшумно поднимается на второй этаж, скользя ладонью по холодным перилам. Наверху всё по-прежнему залито зимним светом. Солнечные прямоугольники лежат на полу, цепляются за ножки стула, за край ковра, за дверцу шкафа. И эта обычность вдруг кажется почти обидной. Будто после всего, что только что произошло, мир должен был хоть немного сдвинуться. Потемнеть. Дать трещину. Но ничего не меняется. Дверь в комнату закрывается чуть громче, чем хотелось бы. Щелчок замка отдаётся эхом в ушах. И только после этого напряжение, которое всё это время держалось где-то под кожей, наконец даёт трещину. Дыхание сбивается. Становится слишком прерывистым, будто кто-то незаметно стянул грудную клетку узким ремнём. Следом тяжелеют ноги. В висках начинает стучать. Тоня делает несколько шагов к столу, намереваясь сесть, выдохнуть, прийти в себя, но в какой-то момент понимает, что не может вдохнуть глубже. Воздуха хватает. Но его всё равно мало. Петрова хватается за край стола. Острый угол упирается в ладонь. Она зажмуривается, втягивает воздух через нос. Выдыхает. Снова. Помогает плохо. Сердце колотится часто и тяжело, как будто хочет не вырваться, а наоборот, оказаться как можно глубже, спрятавшись за рёбрами. Перед глазами хороводом вспыхивают: фотография, снег, брелок в чужих руках, а после её собственная рука, вытаскивающая такой же брелок из снежной каши под деревом. — Нет, — шепчет Тоня себе под нос. — Нет. Она резко опускается на колени на пол и дёргает нижний ящик стола. Тот выдвигается с мимолётным скрипом, и внутри всё сразу приходит в беспорядочное движение. Тетради, старые рисунки, ручки, ластики, сложенные пополам записки, какие-то вырезки, картонка из-под заколок. Тоня начинает рыться в этом слишком быстро, почти не разбирая, что именно отбрасывает в сторону. Бумага шуршит, цепляется за пальцы, сыплется на пол. Один карандаш с глухим стуком скатывается к ножке кровати, но она даже не оборачивается. Где-то здесь. Он был здесь. Она сама клала его. Сама прятала под тетради, как будто от этого вещь перестанет существовать. Пальцы натыкаются на холодный пластик неожиданно. Тоня замирает на долю секунды, а потом вытаскивает брелок наружу так резко, будто боится, что тот сейчас исчезнет, растворится, как дурная мысль. Но нет, вот он, в её руках. Прозрачное сердечко. Внутри плавают красные блёстки. Тоня смотрит на него не мигая. Потом подносит ближе к свету. Вертит из стороны в сторону. Блёстки двигаются внутри лениво, словно неохотно. На обратной стороне у самого края Петрова неожиданно замечает царапину. Совсем тоненькую. И тут же пытается вспомнить, была ли такая на снимке. Но не может. Свет на фотографии падал иначе. Рука девушки закрывала часть пластика. Всё было слишком быстро. Слишком издалека. Слишком… Просто слишком. Тоня заставляет себя подняться с пола только для того, чтобы присесть на край стула. Упирается расфокусированным взглядом в ящик, сжимая брелок в кулаке. Потом снова разжимает пальцы, боясь испортить, возможно, единственную вещь, которая могла бы связывать этот мир с пропавшей девушкой. И вместе с этим осознанием приходит другое, куда более неприятное и горькое: она солгала Тихонову. Зачем? Почему не сказала всё как есть сразу же, как только увидела этот несчастный брелок на фото? Чего испугалась? Что он начнёт расспрашивать у неё детали? Что заинтересуется тем, почему она прятала его всё это время и никому не показывала? Или что это всё каким-то образом поможет ему копнуть глубже, туда, где заканчивается свет фонарей и начинается бескрайняя таёжная мгла? Может, дело было даже не в этом. Просто рядом с Тихоновым всё сразу становилось слишком настоящим. Не догадкой, не глупым совпадением, а чем-то серьёзным, за чем обязательно потянутся новые вопросы. А Тоня сама ещё не знала, есть ли за этим хоть что-то на самом деле. Нет, она должна кому-то рассказать об этом. Даже если всё это лишь глупое совпадение, а пропавшая девушка предпочла сбежать со своим ухажёром и сейчас живёт где-то счастливо и беззаботно. Но кому? Маме? Папе? Полине? Она резко сглатывает. Нет. Папе нельзя. Он и так уже слишком напряжён после визита участкового. С мамой и вовсе всё пойдёт не так. Будет паника. Крики. Вопросы. Подозрения. И тогда уже не получится ничего удержать. Роме? Имя всплывает само. Быстрее, чем нужно. И Тоня тут же дёргает головой, будто отгоняя собственную мысль. Нет. Только не Роме. У него и без того проблем выше крыши. Серый. Тихонов. Всё то, о чём говорили в лесу. Он сам стоит на грани чего-то опасного, и если ещё Тоня полезет к нему с этим брелком, собственными подозрениями и страхами, то лучше от этого никому не станет. Нельзя. Она не имеет права втягивать его ещё и сюда. От этой мысли внутри становится только хуже. Будто все дороги внезапно оказались обрублены разом, и впереди осталась одна сплошная белая стена, как в пургу. Тоня опускает взгляд на брелок в руке. И в этот момент с первого этажа раздаётся мамин голос. Громкий и неожиданный настолько, что Тоня вздрагивает всем телом: — Тоня! Тебя тут к телефону! Тоня проводит ладонью по лицу, будто пытается стереть с него всё разом: липкий страх, тяжесть в груди, собственную ложь, которую уже не вернуть назад. Пальцы кажутся ледяными, мышцы все напряжены до предела. Несколько секунд она просто сидит, глядя на брелок в руке и не находя в себе сил даже разжать пальцы. С первого этажа вновь доносится мамин голос: — Тоня! Ты идёшь вообще? Тоня вздрагивает, резко втягивает воздух и только после этого убирает брелок обратно в выдвижной ящик. Потом. Она обязательно подумает, как лучше поступить, но потом. — Иду! — отзывается она, удивившись тому, что голос почти не дрогнул. Поднявшись, Тоня машинально поправляет кофту, проводит пальцами по волосам и только после этого выходит из комнаты. Ступени под ногами поскрипывают, когда она начинает спускаться вниз. Тревога никуда не девается, просто с каждым шагом её всё сильнее теснят другие вопросы. Кто вообще мог звонить ей первого января? Полина? Вряд ли, они и так полночи провели вместе. Тогда, может быть, Рома? От этой мысли сердце вдруг сжимается сильнее, чем нужно, но Тоня тут же одёргивает себя. Вместо этого оглядывается по сторонам, замечая, что Олега так и не слышно. Похоже, продолжает дуться в своей комнате. Мама успела уйти из коридора обратно на кухню и оттуда гремит посудой, папы не видно, но по глухим шагам понятно, что он где-то рядом. — Кто это? — спрашивает Тоня, остановившись в дверной проёме. Карина пожимает плечами, даже не оборачиваясь: — Какой-то мальчик. Какой-то мальчик. Мысль о Роме вспыхивает повторно, почти болезненной надеждой. На секунду Тоне даже кажется, что это было бы проще всего: не рассказывать всё, а сказать хотя бы часть. Достаточно, чтобы он понял. Чтобы сам догадался об остальном и придумал, что делать. Но она тут же одёргивает себя. Нет. Нельзя. Она сама решила не втягивать его в это. Вместо этого Тоня поспешно берёт трубку и прикладывает её к уху: — Алло? — Тоня? — раздаётся теплый голос по ту сторону. — С Новым годом! Ваня. Она на секунду закрывает глаза. Разочарование приходит первым, коротким, почти постыдным уколом. И почти сразу же уступает место спокойствию. Попов был для неё словно окном в обычный мир, в котором Петрова сейчас очень сильно хотела оказаться. — И тебя с Новым годом, — отвечает она негромко. — Привет. — Привет, — Ваня улыбается. Она уверена. — Я не помешал? — Нет, всё нормально. — Точно? Голос у тебя странный. Вы ещё не проснулись после праздника? Тоня невольно оглядывается в сторону кухни, откуда доносится стук тарелок. — Нет, всё нормально, у нас уже давно все на ногах. — Молодцы, — хмыкает Ваня. — А я, наоборот, надеялся поспать сегодня до обеда, но мама с бабушкой решили, что первого января тоже нужно нормально жить. В итоге мы ночью как Новый год встретили, так и спать почти сразу пошли. Скука смертная. Уголки Тониных губ всё-таки дёргаются вверх. — В этом тоже есть свои плюсы. Ты хотя бы выспался нормально. — Ничего подобного. Бабушка уже в половину восьмого радио на весь дом включила. Сначала там поздравления какие-то декламировали, потом песни, потом про погоду начали рассказывать, — он шумно выдыхает. — В общем, поспать мне не удалось. Тоня слабо посмеивается, думая о том, что разговор с Ваней словно отпугивает её взметнувшуюся тревожность. Не растворяя без следа, но заставляя затихнуть. Пусть даже ненадолго. — У нас тоже с утра радио играло, — говорит она, перехватывая трубку удобнее. — Олег уже за обедом начал канючить, что хочет на улицу. — На горку? — Ага. Бяша ему какую-то новую расхвалил. Теперь он носится с ней, будто она уже завтра растает. — Понимаю, — тянет Ваня. — Сам бы сейчас с радостью на чём-нибудь с горы скатился, лишь бы дома не сидеть. Несколько секунд они молчат. Без неловкости. Просто каждый как будто собирается с мыслями. Тоня машинально начинает наматывать телефонный провод на палец, глядя на темную дверь и лужицу на коврике, оставшуюся после ботиков милиционера. Наконец Ваня прочищает горло и говорит уже чуть серьёзнее: — Я вообще почему звоню… хотел спросить, ты не передумала насчёт прогулки? Тоня моргает, выныривая из подступающих мыслей: — В смысле? — Ну, мы же собирались, — напоминает он. — Ты ещё вчера говорила… ну, точнее до всего этого. Вот я и подумал: может, встретимся сегодня? Если ты не занята. А если занята, то можем договориться на любой другой день. Как тебе удобнее, в общем. Тоня задумывается. Вырваться из дома хотя бы на час кажется ей сейчас почти спасением. После всего, что произошло, и особенно после визита Тихонова оставаться здесь становится тяжелее с каждой новой минутой. Но вместе с тем Тоня почти уверена, что родители её не отпустят. — Можно хоть сегодня, — отвечает она вместо этого, — если родители отпустят. — Правда? — похоже, Ваня и сам не ожидал, что она так быстро согласится. — Тогда спроси. Я подожду. Тоня отводит трубку чуть в сторону и, не выпуская её из руки, повышает голос: — Мам, можно я погуляю? Из кухни почти сразу выглядывает Борис. Он появляется так быстро, будто всё это время стоял прямо за дверным косяком и только ждал, когда разговор дойдёт до нужного места. — Нет, — говорит он коротко. — Побудь сегодня с семьей лучше. И пусть она ждала подобного ответа, ощущение досады всё равно показалось кисло-неприятным. Кивнув, Тоня отворачивается, собираясь сказать Ване, что ничего не выйдет, как внезапно с кухни доносится мамин голос: — Пусть идёт, но только чтобы перед домом. Борис резко оборачивается. — Карин, ты серьёзно? Не слышала, что он сказал? Мама отвечает ему уже намного тише. Так, чтобы Тоня не могла разобрать ни слова, но уловить интонацию. Что-то между упрямством и усталостью. Борис стоит неподвижно ещё пару секунд, потом переводит взгляд на дочь. — Ладно, — говорит он наконец, — но недолго. И как только позову, чтоб сразу домой шла. Тоня поспешно кивает, боясь, что отец может передумать в любую секунду, а после подносит трубку ко рту: — Отпустили, — говорит она. — Только разрешили гулять рядом с домом. Если ты не против. Ваня отвечает моментально: — Я только за. Сейчас оденусь и приду. — Хорошо. — Тогда жди меня где-то через час. Ну, может, чуть пораньше. Смотря как быстро соберусь и дойду. — Ладно. — Не передумай только. — Я и не собиралась. Ваня усмехается. — Всё, тогда скоро буду. В трубке щёлкает, и Тоня ещё секунду держит её у уха, слушая короткие гудки. Потом медленно опускает на рычаг. На кухне вновь звенит посуда и доносятся родительские голоса. Со второго этажа едва слышно раздаются звуки работающего телевизора и скрип досок от порывов ветра. Дом понемногу возвращается к своему обычному ритму, будто ничего важного здесь и не произошло. Только Тоня уже не может подстроиться под эту обычность. Она думает о Ване. Он местный. Он знает здешние разговоры, знает, кто с кем дружит, кто где бывает, о чём шепчутся после школы и на улице. И если о пропавшей девушке здесь ходили хоть какие-то слухи, он наверняка мог что-то слышать. Это ещё не значит, что Петрова расскажет ему всё. Но расспросить его она должна. С этой мыслью Тоня быстро разворачивается и спешит наверх, к себе в комнату. До прихода Вани остаётся не так уж и много времени, а значит, нужно успеть собраться и решить, как именно завести разговор. Спросить прямо она не может. Значит, придётся осторожно. Издалека. Так, будто ей просто стало любопытно.