Предубеждение и гордость

— Тоня, сколько можно спать? — недовольно бросает мама, на мгновение обернувшись через плечо. — Режь давай, а то так и будем до полуночи ковыряться. — Я не сплю, — отзывается Тоня, сжимая в пальцах нож. В доме с самого утра творится предновогодняя суета, от которой к вечеру уже начинает болеть голова. В коридоре не гаснет гирлянда на ёлке. Мишура и серебристый дождик, которыми Олег щедро украсил все углы, переливаются в жёлтом свете ламп и отражаются в тёмных окнах. На кухне играет музыка, доносящаяся из пузатого телевизора. Папа перенёс его из их с мамой спальни ещё днём и поставил на холодильник, чтобы всем было видно. Тоня вытирает струйку пота с виска. На кухне невыносимо жарко из-за работающей духовки, в которой запекается курица. Папа достал её несколько дней назад у соседа, обменяв на что-то из своих московских запасов. Мама тогда только закатила глаза и что-то пробурчала под нос, но сейчас, накрашенная, в платье с фартуком поверх, выглядит довольной. Тоню она тоже заставила принарядиться, хотя сама Петрова считала, что встречать Новый год в пижаме было бы куда лучше. Вместо этого она стоит на кухне в простом цветастом платье и фартуке, нарезая овощи и вполуха слушая, как Олег крутится рядом и в который раз спрашивает, сколько осталось до двенадцати. Сама же Тоня его настроения не разделяла, и даже эта мнимая атмосфера уюта не могла вернуть её в привычный ритм. Разговор с отцом всё же состоялся вчера в обед, когда он попросил её помочь с уборкой снега перед сараем. Мороз стоял крепкий. Снег скрипел под лопатами, и какое-то время они работали молча, будто оба надеялись, что всё разрешится само собой. Но папа заговорил первым. Он не кричал и не смотрел в её сторону, словно до сих пор пребывал где-то далеко в своих мыслях. Размеренно откидывал снег, как бы подчёркивая, что разговор для него не был поводом останавливать работу. И всё же Тоня чувствовала, что той ситуацией он по-прежнему недоволен. Сильно. И всё равно вместо нотаций, которые мама вылила бы на неё сразу, папа начал издалека. Сказал, что в следующий раз нужно быть осторожнее. Что такие маленькие посёлки, как этот, обманчивы. Кажется, будто всё на виду и все друг друга знают, а на деле выходит наоборот. У местных много своих дел и слишком мало понятия о личном пространстве и морали. Свои порядки. И из-за этого здесь куда опаснее, чем в большом городе. Там хотя бы есть видимость закона, газеты, хоть какая-то огласка. А здесь многое решается молча и не всегда так, как кажется со стороны. Тоня только кивала, уперевшись взглядом в белый снег, от которого слезились глаза. Она знала, к чему он ведёт, и не ошибалась. В итоге папа посоветовал ей держаться подальше от Ромы. Имени он не назвал, ограничился чем-то вроде «мальчишек из этой среды», но Тоня всё поняла. Она с детства была умной девочкой, хотя из-за любопытства и привычки брать на себя лишнее нередко попадала в истории. Но самым неприятным в этом разговоре оказалось даже не мнимое спокойствие, а пустое обещание, которое папа дал так легко, будто оно ничего ему не стоило. Он сказал, что им нужно продержаться ещё немного, может быть, до весны или до лета, а потом они вернутся обратно в Москву. Для него это звучало как что-то решённое, но с каждым словом сердце Тони только сильнее сжималось, и она ловила себя на мысли, что больше ему не верит. Из этих мыслей её выдёргивает хлопок на втором этаже. Папа что-то искал в шкафу в коридоре и, видимо, уронил. Обернувшись, мама недовольно качает головой: — Олег, сходи посмотри, что там случилось. — Сейчас. Олег срывается с места так, будто только этого и ждал, и исчезает в коридоре. Через пару секунд сверху доносится глухой топот и неразборчивые голоса. Мама возвращается к столу. Подвигает тарелки с закусками и салатами, мельком проверяет, хватает ли приборов. Тоня становится рядом, подавая кружки и освобождая место на плите для противня. Мысли у неё текут вяло. Ощущение праздника приходит с запозданием и чувствуется не напрямую, а будто сквозь что-то плотное, полупрозрачное. Спустя несколько минут папа заходит на кухню с небольшой коробкой в руках. Следом за ним почти вприпрыжку влетает Олег, пытаясь заглянуть внутрь. Борис ставит коробку на край столешницы и открывает крышку. Внутри лежат бенгальские огоньки, хлопушки и несколько небольших фейерверков. — Уже было подумал, что мы их в городе забыли, — говорит он, и в голосе слышится довольство. — Зажжём сейчас? Хотя бы одну, — тут же тянется Олег. — После двенадцати, — отрезает мама. — И только на улице. Олег тяжело вздыхает, но не отходит далеко. Он начинает пересчитывать огоньки, вслух рассуждая, какие лучше и какие в прошлом году плохо горели. Папа мимоходом треплет его по волосам и отодвигает коробку подальше, чтобы не мешалась. В этот момент раздаётся звонок домашнего телефона, резкий и перекрывающий музыку из телевизора. Все на кухне переглядываются. Олег оказывается быстрее всех, выскакивает в коридор и поднимает трубку. — Алло? — он слушает пару секунд, хмурясь, а потом его лицо светлеет. — Хорошо, — он оборачивается и кричит в сторону кухни. — Тоня! Это тебя. — Кто? — спрашивает мама, не отрываясь от стола. — Полина, — отвечает Олег и протягивает трубку. Тоня вытирает руки о фартук и спешит к нему, перехватывая трубку. Отходит чуть глубже в коридор, туда, где свет не достаёт и единственный отблеск даёт мигающая на ёлке гирлянда. — Алло? — тянет Тоня, зажимая трубку между ухом и плечом, чтобы поправить съехавшую юбку платья. — С наступающим, — радостно говорит Полина. Даже не видя её лица, Тоня уверена, что та сейчас широко улыбается. — Не отвлекаю? — Нет, — отвечает она и бросает взгляд в сторону кухонного проёма, где видны тени родителей. — Мы ещё не сели. — Хорошо, — Полина выдыхает. — А то я переживала, что позвоню не вовремя. — Всё нормально. На несколько секунд повисает пауза. После того разговора они так и не виделись и почти не общались. Формально всё было улажено, но неприятный осадок никуда не делся. Слова Полины будто застряли где-то внутри и время от времени всплывали сами по себе, не спрашивая разрешения. — Как вы? — снова подаёт голос Полина, словно тоже чувствуя неловкость. — Всё приготовили? — Да. Мы с мамой с самого утра на кухне, папа уже в магазин днём успел съездить за хлебом. Последний батон еле как достал, — Тоня усмехается. — Олег уже минуты считает. — Понимаю, — Полина тихо смеётся. — Дедушка тоже с утра суетится. Мы в этот раз столько наготовили, будто всем классом праздновать будем, а не втроём. Она на секунду замолкает, будто собираясь с духом. — Я чего звоню-то, — продолжает Полина чуть тише. — Хотела тебя поздравить. И сказать… что я рада, что мы в этом году познакомились и подружились. Ты мне очень близка стала за эти месяцы. От этой прямоты Тоне вдруг становится зябко. В школе у неё были приятели, с которыми можно было сидеть за одной партой и обсуждать домашку. Были те, кто списывал, и те, кто здоровался в коридоре. Но друзей не было. Никто не знал, как она на самом деле живёт. Никто не звонил просто так. Никто не говорил, что они близки. И Тоня давно привыкла считать, что так и должно быть. Что ей проще одной. Что она не умеет дружить так, как это делают другие. А здесь, в этом посёлке, среди холода, снега и чужих людей, всё вдруг вышло иначе. Не сразу и не специально. Просто рядом оказалась Полина, которая не побоялась пробиться сквозь её отчуждённость и вытянуть на свет. И пусть тоска по дому и прежней жизни иногда накрывала с головой, Тоня не могла не признать, что именно здесь она впервые за долгое время начала чувствовать себя живой и нужной. — Я тоже, — говорит она и упирается плечом в стену. — Правда. — Жалко, что мы не можем вместе отметить, — добавляет Полина уже тише. — Да. Мне тоже. — Я думала, вдруг получится что-нибудь придумать, но дедушка даже слушать не стал, — Полина усмехается без веселья. — Говорит, нечего ночью по улице шастать. Да ещё и зимой. — Ну, он в чём-то прав. Тебе до меня идти далеко, да ещё и с фонарями у вас в посёлке беда. — У нас, — поправляет Полина, пожимая плечами, будто Тоня и правда может это увидеть. — Но ладно, ничего не поделать. На январских увидимся, значит. — Да, — соглашается Тоня. — Но всё равно грустно. Было бы здорово увидеться прямо в Новый год. — Ага. Из кухонного проёма появляется отец. Он окидывает тёмный коридор хмурым взглядом, щурится, словно пытается разглядеть Тоню в глубине. — Ты чего там прячешься? — спрашивает он, когда наконец находит её глазами. — С Полиной разговариваю, — отвечает Тоня и прикрывает трубку ладонью. Отец кивает, но не уходит. Несколько секунд смотрит на неё, словно чего-то ожидая. — Гулять пойдёте? Вопрос звучит буднично, почти между делом, но взгляд остаётся настороженным. Тоня сразу понимает, о чём он на самом деле спрашивает. Она качает головой. — Её дедушка не отпускает. Отец медленно выдыхает и кивает ещё раз, будто отмечая про себя ответ. Напряжение в его плечах чуть ослабевает. Он молчит несколько секунд, явно взвешивая что-то внутри, а потом говорит ровно, без нажима: — Тогда можем за ней заехать после двенадцати. Посидите у нас. Тоня удивляется так явно, что даже не успевает это скрыть. Она смотрит на отца, будто проверяя, не передумает ли он в следующую секунду. — Правда? — Ну а что, — пожимает он плечами. — Новый год всё-таки. Если разрешат, заедем. Привезём. Мама, услышав разговор, бросает короткий взгляд, но не вмешивается. Тоня снова подносит трубку к уху. — Полин, — говорит она, и в голосе впервые за вечер появляется оживление. — Папа сказал, что если тебя отпустят, мы можем после двенадцати за тобой заехать и привезти к нам. На том конце ненадолго повисает тишина, будто линию перерезали, а после Полина резко выдыхает: — Серьёзно? — Да. — Подожди… ты серьёзно? — она смеётся, уже не скрывая радости. — Прямо сейчас? — После двенадцати, — уточняет Тоня. — Если дедушка разрешит. — Мне надо спросить, — Полина говорит быстро, будто боится, что передумают. — Я сейчас, ладно? Пять минут. — Давай, — Тоня улыбается. — Перезвони. — Конечно. Я сразу, — торопливо добавляет Полина. — Не уходи никуда. — Жду. Связь обрывается. Тоня опускает трубку и оборачивается, но отца в коридоре уже нет. Из кухни доносится мамин голос: — Давайте уже садиться за стол. Обратно Петрова возвращается уже в приподнятом настроении. До этого ей доводилось встречать Новый год только в кругу семьи, и сама мысль о том, что Полина может провести эту ночь у них дома, неожиданно её волнует. Она ловит себя на том, что уже представляет, как они будут сидеть вместе, обмениваться подарками и разговаривать до самого утра, не оглядываясь на время. Стол укрыт цветастой скатертью, которую мама нашла на верхней полке кухонного шкафа. Она досталась ещё от бабушки, но сохранилась удивительно хорошо. На ткани уже видны капли майонеза и крошки овощей из салата, которые Олег не донёс до тарелки. Мама хозяйничает уверенно, раскладывает курицу и варёную картошку, следит, чтобы всем хватило. Тоня тянется за солёными огурцами, но думает совсем о другом. Прислушивается к дому, будто телефон может зазвонить сам по себе, без повода. По телевизору одна песня сменяет другую, затем начинается новогоднее шоу с ведущими в блёстках и громким смехом. Экран слегка рябит, но Тоня почти не замечает этого. Она не вслушивается в чужие слова и едва слышит Олега, который рассуждает о том, что в этом году ему принесёт Дед Мороз. Она ждёт. Думает о том, как Полина сейчас стоит рядом с дедушкой, как объясняет, уговаривает. Прокручивает в голове разные варианты ответа: и хорошие, и не очень. Надеется, что отпустят. Слишком сильно надеется. Телефон молчит. — Тоня, тебе салата положить? — спрашивает мама. — Да, — отвечает она и пододвигает картошку, освобождая место на тарелке. Проходит ещё несколько минут. Телевизор становится громче, кто-то из ведущих начинает отсчёт до полуночи «в тренировочном режиме». Олег вскакивает, возмущённо заявляя, что ещё рано. И в этот момент телефон наконец оживает, разрезая дом резкой трелью звонка. Тоня поднимается почти сразу: — Я возьму. И за несколько быстрых шагов преодолевает коридор, снимая трубку. В голове сразу начинают крутиться самые неприятные варианты. Сейчас Полина скажет, что её не отпустили. Начнёт извиняться, объяснять. Или просто замолчит. — Ну что, Полин? — выпаливает она, не успев подумать. На том конце повисает короткая пауза. В трубке слышится лёгкое потрескивание, будто кто-то не сразу решается заговорить. — Это не Полина. Тоня замирает. Пальцы сжимают трубку сильнее, чем нужно. — Рома? — тихо переспрашивает она. — Ага. Не отвлекаю? — голос у него ровный, привычный, будто между ними ничего не происходило. Словно несколько дней назад он не стоял у её двери с этим своим тяжёлым взглядом. — Немного, — отвечает Тоня сдержанно. — Ты что-то хотел? — Да… слушай, — он замолкает, словно ищет правильные слова. Потом говорит быстрее, будто боится снова остановиться. — Я по поводу того разговора. Ну, ты поняла. Я тогда… не очень себя повёл. Сорвался, наговорил лишнего. Бля… — он осекается, — то есть, блин. Короче, я извиниться звоню. За то, что был дураком. — Уже три дня прошло. — Я знаю, — сразу отвечает он. — Просто… я не знал, как это сказать. И был занят, — он явно понимает, как это звучит, и тут же добавляет тише. — Придурок, короче. Тоня хмурится, упираясь взглядом в край тумбы, на которой стоит телефон. — Может быть. — И я знаю, что ты злишься на меня, и я, ну, пойму, если ты не захочешь со мной разговаривать дальше, — продолжает распинаться Рома. — Разговариваю же. — Это по телефону, — упрямо отвечает он. — А ты как хочешь? — Можно я зайду? — резко выпаливает Пятифанов. — После двенадцати. Ненадолго. Поговорим нормально. Без этой мишуры. Тоня поджимает губы. Внутри всё сразу собирается в тугой, тяжёлый комок. Злость никуда не делась. Обида тоже. Она чувствует их почти физически, где-то под рёбрами. И мысль о том, что он появится сейчас, в её доме, в эту ночь, вдруг кажется невыносимой. Ей хочется сказать «нет». Просто и чётко. Закрыть эту дверь и остаться в привычной тишине, где ничего не нужно решать. Но за этим «нет» сразу встаёт другое. Глупое, но цепкое. А если больше не будет возможности? Если это единственный момент, когда он вообще решился позвонить. Когда ещё не передумал. Когда ещё ждёт ответа. В памяти всплывает тот день, после которого всё пошло не так. Слова, сказанные на эмоциях. Его взгляд. Собственная растерянность. И вместе с этим приходит чёткое, неприятно ясное понимание. Она уже знает ответ. — Хорошо, — говорит Тоня. — Приходи. На кухню она возвращается другой. Садится на своё место, берёт вилку, кивает на чьи-то слова, но почти не слышит их. Внутри всё смещено, будто пол под ногами слегка уехал в сторону. Разговор по телефону продолжает звенеть в ушах, и Тоня ловит себя на том, что снова и снова прокручивает в голове Ромины фразы. До двенадцати остаётся совсем немного. На экране идёт новогоднее шоу. Поют разные певцы. Какие-то песни Тоня узнаёт, какие-то слышит впервые. У родителей удивительно хорошее настроение. Они пьют настойку из маленьких рюмок, переглядываются, шутят. Олег таскает бутерброды, запивая их соком. Когда начинает играть «Я тебе пригожусь», папа поднимается из-за стола и, смеясь, приглашает маму на танец, заявляя, что это их песня. Мама сначала отмахивается, но всё-таки выходит к нему. Они танцуют на маленьком пятачке под хлопки Олега. И на мгновение кажется, что в следующем году всё действительно может быть чуть лучше, чем в этом. Между всем этим Полина перезванивает. Говорит быстро, взахлёб, будто боится, что решение будет отменено. Дедушка отпустил её, ненадолго. Она будет готова к часу и просит, чтобы Тоня позвонила, когда они поедут за ней, чтобы Морозова вышла к калитке. Тоня возвращается за стол с лёгким, почти невесомым чувством радости, которое неожиданно оказывается настоящим. Перед боем курантов папа ненадолго встаёт и уходит в туалет. Его нет подозрительно долго, и Олег уже порывается выйти в коридор проверить, что с ним, но мама отвлекает его, прося помочь убрать со стола пустые тарелки. Когда Борис возвращается, он выглядит как обычно спокойным, будто никуда и не выходил. Они разливают по рюмкам и кружкам остатки напитков и разворачиваются к телевизору, когда наконец начинается бой курантов. Телевизор становится главным звуком в комнате. Первый удар. Второй. Двенадцатый. Родители чокаются рюмками. Олег подскакивает и тянется через весь стол, едва не расплескав сок. Мама смеётся и придерживает его руку. Щёки у неё красные, в глазах блестит веселье. Тоня делает глоток сладкого сока. — С Новым годом, — говорит папа. — С Новым годом, — отвечает мама. — С Новым годом! — почти кричит Олег. Куранты затихают. На несколько секунд в комнате повисает тишина, будто всем нужно перевести дыхание. Потом телевизор снова оживает. Ведущие говорят громче, смеются, музыка становится навязчивее, и праздник возвращается в комнату, заполняя её до краёв. — Ну что, чай попьём? — предлагает мама, поднимаясь из-за стола. — Кому сколько ложек сахара? Тоня, достань плюшки. — Пап, а когда Дед Мороз придёт? — спрашивает Олег, оборачиваясь к тёмному окну за спиной, словно надеясь увидеть там красную мантию. — Не знаю. Может, он уже успел прийти. Пока ты телевизор смотрел. Глаза у Олега округляются. В следующую секунду он срывается с места, едва не опрокинув стул. Мама говорит ему быть аккуратнее, но он уже не слышит, восхищённо восклицая: — Он приходил! Когда успел? Как? — потом ещё громче. — Тоня! Тут и тебе подарок есть. И маме. Ма-ам! Ничего не остаётся, как выйти следом в коридор. Олег уже сидит у ёлки и с восторгом разглядывает деревянные сани с цветастой обивкой. Чуть в стороне стоят два пакета с яркими рисунками. Папа остаётся в дверном проёме, опершись о косяк и сложив руки на груди. Тоня подходит ближе. Свой пакет она узнаёт сразу. Из него торчит альбом для рисования, следом видны кисти, карандаши, краски. Такие в посёлке не купить. Последний раз она видела что-то похожее в Москве, на рынке, и то мельком, через витрину. Она вытаскивает альбом, проводит пальцами по гладкой обложке, словно проверяя, настоящий ли он. Бумага внутри плотная, белая, не та, что сереет от первого же штриха. Тоня на секунду забывает обо всём на свете. В груди становится тепло и странно тесно, как будто ей подарили что-то большее, чем просто вещи. Она резко оборачивается и смотрит на отца. Тот коротко кивает, будто всё так и должно быть. — Мам, посмотри свой подарок, — требует Олег, уже заглядывая в Тонин пакет. — Потом. — Ну посмотри сейчас. Пожалуйста. Мама вздыхает и всё-таки берёт пакет. Заглядывает внутрь без особого интереса, будто делает это больше ради Олега, чем из любопытства. Но уже через секунду её лицо меняется. Брови сходятся, она медлит, словно не до конца понимая, что именно видит. Помедлив, она засовывает руку и вытаскивает норковую шапку с брошкой в виде алого цветка. Держит её перед собой слишком осторожно, будто боится уронить или испортить. — Борис, — выдыхает она и оборачивается. В голосе нет упрёка. Только удивление и что-то ещё, непривычное. Растерянность. — Это ещё не всё, — спокойно отвечает он. Мама хмурится и снова заглядывает в пакет. Достаёт небольшую золотистую коробку. Узнаёт её сразу. Замирает. Несколько секунд просто смотрит, не открывая, будто проверяет, не ошибка ли это. Тоня замечает, как мама поджимает губы. Так она делает всегда, когда старается не показать лишнего. Когда ей неловко или больно. — Но как? — наконец говорит она. — Борис, это же… Он не даёт ей договорить: — Новогоднее чудо. — Пап, а твоего подарка тут нет, — тянет Олег, обходя ёлку с одной стороны и с другой. — А мне Дед Мороз подарок раньше всех принёс, — отвечает он. — Только это секрет. — Так нечестно. — Честно-честно. Давайте за стол, чай стынет, а то мне ещё за Полиной ехать. Олег ещё раз оглядывается на ёлку, будто проверяет, не появилось ли под ней что-нибудь новое, и нехотя идёт следом. Мама аккуратно прижимает пакет к груди, словно ещё прокручивает в голове содержимое, и только потом ставит на тумбу. Чайник уже вскипел. Карина разливает чай по кружкам, снова спрашивает про сахар, но по привычке кладёт всем одинаково. Плюшки оказываются на столе. Олег тут же тянется за самой большой, всё гадая, как так Дед Мороз прошёл мимо него незаметно и когда они наконец пойдут кататься на новых санках. Тоня садится и обхватывает кружку ладонями. Чай горячий, обжигает пальцы, но она не убирает рук. Папа пьёт молча. Мама поправляет съехавшую в сторону скатерть и время от времени поглядывает на работающий телевизор. Именно в этот момент в дверь стучат. Звук резкий, чужой. Он не вписывается в тёплый гул кухни. Тоня вздрагивает раньше, чем успевает понять почему. Внутри что-то сжимается, будто тело узнаёт этот стук само, без подсказок. — Я открою, — говорит папа и встаёт. Он выходит в коридор. Мама и Олег переглядываются. Олег приподнимается со стула, но мама удерживает его взглядом. Из коридора доносятся приглушённые голоса. Потом шаги. Папа возвращается почти сразу, останавливается в дверях кухни и смотрит прямо на Тоню. — Это к тебе, — говорит он. Она кивает. В глубине души она ждала этого, но всё равно оказалась не готова. И теперь тянула время, как могла. Не потому что не хотела его видеть, а потому что боялась. В коридоре, у самой двери, стоит Рома. Он выглядит так, будто вышел из дома в спешке. Куртка застёгнута не до конца, шарф намотан кое-как. Щёки горят от мороза, дыхание тяжёлое, рваное, будто он шёл быстро и всё время сомневался, идти ли вообще. — С Новым годом, — говорит Рома и почти сразу тише добавляет. — Выйдем? Тоня смотрит на него пару секунд, чувствуя спиной родительское внимание. Потом тянется к куртке, торопливо меняет тапочки на ботинки и кивает. Дверь за спиной закрывается. Холодный воздух сразу выталкивает из головы запах чая и сладкого сахара. Ветер щиплет ноги, спрятанные за тонкими колготками. На улице темно и тихо. Посёлок будто затаился. За забором тянется пустая улица с редкими фонарями. Они горят жёлтым, неровным светом, выхватывая из темноты сугробы и сбитый наст. Дальше свет обрывается, и дома растворяются в черноте, словно их и нет. Снега навалило много. Он лежит плотным слоем, приглушая шаги. Скрипит под ногами. Воздух морозный, чистый, щиплет лёгкие с первого вдоха. Над головой чистое небо, усыпанное россыпью ярких звёзд. Они холодные и острые, словно вырезаны на чёрной бумаге. Где-то вдалеке уже отгремели хлопушки и петарды. В воздухе держится слабый запах дыма, быстро растворяющийся в морозе. Рома встаёт чуть сбоку от дома, на углу, подальше от окон. Переминается с ноги на ногу, суёт руки в карманы. Пачка сигарет хрустит, но он так и не вытаскивает её. Вид у него непривычный, сбитый с толку. Тоня его таким не помнит, но молчит. Она не знает, с чего начинать, и не хочет делать первый шаг. Просто стоит, вдыхает морозный воздух и чувствует, как сердце бьётся где-то в горле. — Я, — Рома кашляет, будто прочищая горло. — Короче, — он замолкает, выдыхает. — Я не умею нормально говорить такие вещи, — признаётся наконец. — Так что если сейчас скажу глупость… ну. Тоня едва заметно пожимает плечами. — Говори уже. Он кивает, словно решаясь, и вытаскивает руку из кармана куртки. — Это тебе, — говорит Рома и протягивает ладонь. — С Новым годом. Тоня смотрит на подарок, не сразу понимая, что именно видит. Потом осторожно берёт его пальцами. Это брелок. Вырезанный из тёмного дерева, тёплый от его ладоней. Маленький заяц с острыми ушами и короткими лапами стоит настороженно, словно прислушивается к миру вокруг. Форма неровная, живая. Тоня проводит большим пальцем по шероховатой поверхности, задевает острый край уха и вдруг ясно понимает, сколько времени и внимания в это вложено. Это не вещь из магазина. Не что-то, что можно купить между делом. Это то, к чему прикасались долго и думали о ней. На мгновение всё вокруг отступает. Холод, ночь, неловкость. Остаётся только этот маленький заяц у неё в ладони и странное, тихое чувство, от которого становится тепло внутри. — Ты сам сделал? — тихо спрашивает она. — Ну да, — Рома пожимает плечами, будто речь идёт о пустяке. — У дяди Серёжи в гараже. Я раньше иногда, — он осекается. — Неважно. Он шаркает ногами, собирая носком ботинка рыхлый снег, потом снова смотрит на Тоню. — Ты на него похожа, — говорит он быстрее, словно боится передумать. — С виду такая мягкая, спокойная. Добрая. А на деле, — он криво усмехается, — можешь и врезать, если надо. Ты знала, что зайцы задними лапами кого угодно могут огреть? Там когти такие… — Я поняла, — перебивает Тоня, и в её голосе впервые появляется улыбка. Она снова смотрит на брелок. Сжимает его чуть сильнее, чем нужно. В груди разливается тепло, странное и непривычное, от которого слегка подкашиваются ноги. — Мне нравится, — говорит она после короткой паузы. — Спасибо. — Я рад, — Рома чешет затылок сквозь шапку, коротко улыбаясь, а потом снова становится серьёзным. Даже чуть задумчивым. — И по поводу того разговора… Я много думал после. Про то, что сказал. И как сказал, — он хмурится, но не пытается отшутиться. — И понял, что я тогда хрень нёс. Зря на тебя наехал. — Правда? — Тоня смотрит внимательно. — Ага, — он кивает. — Я тогда вообще не соображал. Ляпнул, что в голову пришло. — А сейчас соображаешь? — она чуть склоняет голову. Рома поднимает на неё взгляд. Серьёзный, прямой. — Сейчас да, — говорит просто. — Ты мне не лишняя, Тонь. И никогда не была. Она не успевает ничего ответить. Рома вдруг делает шаг вперёд. Резко, без раздумий, словно решение принимается не головой, а телом. Между ними не остаётся расстояния. От него пахнет морозом и сигаретами. Слабо, почти незаметно, но этого хватает, чтобы Тоня узнала этот запах сразу и навсегда. В следующий миг его губы находят её. Неловко. Без осторожности, но уверенно, как будто он больше не может стоять на месте. Его губы задерживаются чуть дольше. Слишком горячие, чтобы сделать вид, что этого не было. Слишком настоящие. У Тони внутри всё обрывается. Мысли исчезают. Остаётся только ощущение близости, холодного воздуха и тепла, которое вдруг разливается изнутри. Она стоит, не двигаясь, сжимая в ладони деревянного зайца так крепко, что чувствует острые края. Мгновение тянется долго, непривычно, будто время даёт им лишнюю секунду. Рома отстраняется первым. Делает шаг назад. Ровно настолько, чтобы между ними снова появился воздух. Он смотрит на неё внимательно, тяжело дыша, и в этом взгляде нет растерянности. Только напряжение и понимание того, что что-то уже изменилось. — Чёрт, — выдыхает он и тут же выпрямляется. — Ладно. Тоню накрывает резко. Будто она прыгнула с вышки и ушла слишком глубоко, туда, где закладывает уши и трудно дышать. Щёки горят. До головы с трудом доходит, что всё это не придумалось и не приснилось. Это происходит с ней. Здесь. Сейчас. Рома снова смотрит на неё. — Ты мне нравишься, — говорит он быстро, будто боится остановиться. — По-настоящему. Я не прикалываюсь, — добавляет сразу. — И я не давлю, если что. Ничего от тебя не требую, — он чуть пожимает плечами. — Ни сейчас, ни потом. Можешь вообще молчать. Я подожду. Сколько надо. Он делает шаг назад, возвращая между ними расстояние. Слов не находится. Тоня ждала чего угодно. Злости, неловкости, ещё одной ссоры. Но точно не этого. Внутри всё крутится, сбивается, не укладываясь в привычный порядок. От продолжения разговора её спасает мама, выглядывающая на улицу: — Тоня! Вы долго ещё там? Чай весь остыл. — Мы сейчас, — отвечает Тоня и сама удивляется, что голос звучит ровно. Рома отступает ещё на шаг. — Я, наверное, пойду, — говорит он быстро. — Меня ждут. Мама переводит взгляд на него, будто только теперь замечает. — Рома, ты тоже заходи, — предлагает она. — И друзей своих зови. Чего по темноте шататься? Он заметно теряется. — Да неудобно как-то, — бурчит. — Мы так, на минуту. — Посидите пять минут и пойдёте, — спокойно отрезает мама. — За столом всем место найдётся. Мама уже разворачивается обратно к дому, не сомневаясь, что её услышали. Рома на секунду задерживается и смотрит на Тоню, будто спрашивает разрешения. Словно одного её слова хватит, чтобы он сейчас же развернулся и ушёл. Тоня взгляда не ловит. Просто убирает ладонь с брелком в карман куртки и едва заметно кивает. — Ладно, — выдыхает Рома. — Сейчас. Он идёт к калитке и, выглянув на улицу, негромко зовёт: — Бях! Иди сюда. Из темноты почти сразу появляется Бяша. Куртка на нём застёгнута под самый подбородок. Нос красный от мороза, дыхание идёт паром. Руки он спрятал в рукава, плечи приподняты, словно от холода или просто по привычке держаться так. — Чё, к вам? — уточняет он, окидывая двор взглядом. — Ага, — коротко отвечает Рома. Бяша заходит во двор, хлопает калиткой и машет Тоне: — Привет, Тоха. С наступившим тебя, что ли. — Спасибо. И тебя, — отвечает она. — А Семён где? — С бабкой остался, — пожимает плечами Бяша. — Говорит, не пойдёт никуда. Типа не отпускает. Разговор не клеится, и они почти сразу заходят в дом. Там уже начинается перестановка. Папа с Олегом таскают стулья со второго этажа, расставляют их кое-как, лишь бы хватило мест. За столом быстро становится тесно, часть тарелок с закусками убирают в сторону, освобождая место для кружек. Мама берёт всё в свои руки так, будто только этого и ждала. Разливает горячий чай, подкладывает картошку и курицу, пододвигает плюшки. Олег тут же прилипает к Роме и начинает взахлёб рассказывать про новые санки, перебивая сам себя. Пятифанов коротко кивает, но держится обособленно, неловко переминаясь с ноги на ногу. На предложенный стул он садится прямо, почти не двигаясь. В одной руке держит вилку, вторую прячет под столом, так и не решив, что с ней делать. В чужом доме ему непривычно. Здесь тепло и шумно, слишком много людей и звуков. Совсем не так, как в его маленькой кухне, где сегодня были только он и мать, усталая, как обычно. Почти сразу он ловит на себе взгляд Бориса. Оценивающий, внимательный. После того вечера появляться у него на глазах всё ещё не по себе, но Рома не из тех, кто начинает мяться. Хотя смотреть ему в глаза после того, как десять минут назад он целовал его дочь, всё равно странно. Бяша, поначалу тоже притихший, долго не выдерживает. Через пару минут он уже втягивается в разговор с Олегом. Про салюты, про санки, про места в округе, где можно прокатиться с ветерком. Он смеётся громко, размахивает руками, и Олег принимает его так, будто они знакомы уже сто лет. Рома иногда кивает, поддакивает, вставляет пару слов, но всё равно остаётся чуть в стороне. Время от времени он поглядывает на Тоню, сидящую напротив. Сама Петрова старается на него не смотреть. Честно старается. Её взгляд скользит по тарелкам, кружкам, маме, Олегу. Куда угодно, только не на Пятифанова. Но любопытство и короткие вспышки желания, от которых подрагивают кончики пальцев, всё равно тянут её к нему. Она снова и снова возвращается к тому моменту. Холодный воздух. Шаг вперёд. Его губы. Сердце каждый раз отзывается одинаково тяжёлыми, быстрыми ударами. В груди становится тесно, будто не хватает воздуха, и она не понимает, куда это всё девать. Рома в её доме смотрится странно. Чужой. И в то же время неожиданно правильный. В какой-то момент он поднимает взгляд и ловит её. Тоня не успевает отвернуться. Их глаза встречаются через стол. Всего на секунду, но этого хватает, чтобы дыхание сбилось. Рома смотрит внимательно, без привычной ухмылки и без вызова. Будто в его взгляде появилось что-то новое, незнакомое, и от этого становится ещё тревожнее. Она выдерживает долю секунды и резко опускает глаза, пойманная жгучей, почти болезненной мыслью. Ей тоже нравится Рома. Не «может быть». Не «кажется». А вот так сразу. Целиком. Тоня сжимает ладони под столом, чувствуя, как внутри всё тянется и рвётся одновременно. За окном хлопают одиночные фейерверки, родители негромко переговариваются, а у неё внутри будто что-то сдвинулось с места и уже не встанет обратно. Как ключ, который наконец подошёл к замку, долго не поддававшемуся. И сделать вид, будто ничего не было, больше не получится. Но вместе с этим приходит другое. Глупое и совсем не героическое. Тоня вдруг понимает, что не знает, как теперь с ним быть. Что говорить. Куда смотреть. Как сидеть с ним за одним столом и делать вид, что ничего не произошло. У неё никогда не было отношений. Ни «серьёзных», ни несерьёзных. Не было этих разговоров, взглядов, прикосновений, после которых всё становится сложнее. Она не знает, как люди ведут себя после признаний. После поцелуев. Что положено отвечать, а что нет. Она ведь так и не сказала ему ничего. Не «да». Не «нет». Ни вообще чего-нибудь. И теперь это висит между ними, плотное и неловкое, как не проговорённое слово, которое уже поздно проглатывать. Голос Олега врезается ей в голову неожиданно резко: — А когда уже салюты будем запускать? — он заглядывает отцу в глаза через стол. — Мы же не зря их доставали. — Попозже, — отвечает папа, допивая чай. — Сначала за Полиной съезжу. А там уже видно будет. Тоня поднимает голову, ловя момент. — Я с тобой могу, — говорит она почти сразу. — Быстрее будет. Отец смотрит на неё внимательно, будто прикидывает что-то, но недолго. — Не надо, — отвечает спокойно. — Я дорогу знаю. А ты дома останься, гостями займись. По тону ясно: спорить бессмысленно. — Ладно, — кивает Тоня. — Тогда я ей позвоню. Предупрежу, что ты выезжаешь. Она выскальзывает из-за стола и уходит в коридор. Длинные гудки тянутся неприятно долго, и только потом Полина берёт трубку. По голосу понятно, что та уже готова и просто ждёт. Когда разговор заканчивается, в коридор выходят родители с Олегом, чтобы проводить Бориса. Тоня ловко проскальзывает мимо них обратно на кухню. В коридоре становится теснее и громче. Слишком. — Пойдём ко мне? — говорит она, не глядя прямо на Рому. — Тут всё равно шумно. — Давай, — легко отзывается Бяша. Рома кивает не сразу. Будто ему нужно ещё мгновение, чтобы решить, стоит ли вставать. Они поднимаются по лестнице, когда входная дверь хлопает. В доме сразу становится чуть тише. Всё семейство Петровых вышло во двор. В комнате у Тони царит уютный полумрак, который разгоняет гирлянда, пущенная по карнизу над окном. Комната небольшая, вытянутая, с низким потолком. У стены стоит узкая кровать, застеленная покрывалом с выцветшим узором, на спинке небрежно перекинут свитер. Справа от окна стол, заваленный тетрадями, карандашами и листами с набросками. На подоконнике забытая книга с самодельной закладкой из ниток мулине. В углу приютился мольберт. Запах здесь смешанный: бумага, краска, немного пыли и что-то тёплое, домашнее, что Тоня давно перестала замечать. Щёлкает выключатель, заливая пространство тёплым желтоватым светом. Бяша с любопытством заходит внутрь, оглядывается по сторонам, будто попал в музей. — Ого, — тянет он. — Это ты рисовала? Он останавливается у стены над столом, где висят её рисунки. Их стало чуть больше, чем в прошлый раз, когда здесь был Рома, но ничего принципиально нового всё равно не появилось. — Ага, — отвечает Тоня. — Так… по мелочи. — Нифига себе «по мелочи», — фыркает Бяша. — Это ж нормально так. Он подходит ближе, разглядывает, комментирует вслух, тычет пальцем в отдельные детали. Тоня слушает вполуха. Рома тем временем проходит к кровати и садится прямо на ковёр, упираясь спиной в край матраса. Одёргивает задравшуюся кофту, будто не до конца понимает, куда ему себя деть. Будто и правда не был здесь раньше. Он молчит, смотрит в сторону окна, на тёмное небо и мигающую гирлянду. Тоня остаётся стоять посреди комнаты и вдруг ловит себя на том, что тоже не знает, что делать дальше. Сесть? Остаться на месте? Сказать что-то? Тишина между ними ощущается слишком отчётливо. Она делает вдох, заставляя себя собраться. Нужно просто вести себя как обычно. Будто между ними ничего не произошло. Будто не было поцелуя. — Подождите, — говорит Тоня и подходит к столу. Она открывает нижний ящик, немного роется внутри и достаёт два небольших свёртка. — Я вообще-то, — она запинается, — подарки вам приготовила. Бяша тут же оборачивается. — Чего? — Подарки, — пожимает плечами Тоня. — Просто так. Она протягивает первый Бяше. Он берёт его осторожно, с таким выражением лица, будто до конца не уверен, что это действительно для него. — Серьёзно? — переспрашивает он. — Мне? — Тебе. Бяша разворачивает свёрток медленно. Бумага шуршит громко, неловко, будто нарочно тянет момент. Он вытаскивает кассету и на секунду замирает, разглядывая её. На вкладыше криво выведено название, подчёркнутое два раза, и в углу мелкий рисунок, сделанный от руки. — Ты это… сама писала? — он поднимает на неё взгляд. — Ага, — Тоня пожимает плечами. — Подумала, вдруг зайдёт. Бяша коротко выдыхает, почти смеётся. — Да ты что, — тянет он. — Это ж вообще, — на секунду замолкает, подбирая слово. — Офигенно, — он переворачивает кассету, читает названия треков, кивает, будто что-то для себя отмечает. — Реально круто. Спасибо. Бяша аккуратно кладёт кассету на стол и тянется к ней, заключая в крепкие, немного неуклюжие объятия. Спина Тони на мгновение деревенеет, а после она позволяет себе расслабиться, уткнувшись носом в его плечо. Отстранившись, Петрова чувствует чуть больше уверенности, когда поворачивается к Роме. Второй свёрток в её руках выглядит чуть иначе. Тоньше. Она подходит чуть ближе, протягивая ему подарок. — А это… тебе. — Да не надо было, — бурчит Рома, но свёрток всё равно берёт. Разворачивает не спеша, стараясь не порвать бумагу. Внутри лист плотной бумаги. Он сначала даже не понимает, на что именно смотрит. Просто видит знакомые линии. Слишком знакомые. А потом понимает, что это он сам. Сидит вполоборота, словно его окликнули и он повернулся не сразу, а с задержкой. Плечи напряжены, спина прямая. Поза простая. Так он сидит, когда ждёт или думает, что делать дальше. Рома хмурится, сам не понимая почему. Первым делом цепляется взглядом за глаза. Зелёные. Слишком заметные. Он даже не думал, что у него такие. Не стеклянные и не злые, как ему иногда говорят. В них видится только лёгкий прищур и задумчивость, словно он что-то решает в голове. Рома невольно задерживается именно на них. Потом замечает руки. Они нарисованы подробно. Пальцы длинные, чуть напряжённые, будто он только что разжал кулак или вот-вот снова сожмёт его. Видны костяшки, привычные ссадины, следы старых царапин. Руки человека, который не привык сидеть без дела. Он даже не помнит, чтобы кто-то когда-то так на них смотрел. Остальное складывается уже потом. Неровные волосы, падающие на лоб. Тени под глазами. Линия губ, сжатых так, как у него бывает, когда он молчит и злится одновременно. Ничего не приглажено. Ничего не приукрашено. Рома молчит слишком долго. Стоит и смотрит. Потом неловко сглатывает и, не глядя на Тоню, бурчит: — Чё ты так, — он запинается, бросает взгляд на рисунок снова. — Чё ты так нормально нарисовала-то. Тоня дёргается рядом. — Если не нравится… — Да нравится, — перебивает он. — Нормально всё. Снова смотрит. Уже внимательнее. — Глаза прям, — он осекается, хмыкая. — Ладно, — бурчит и быстро добавляет. — Круто. Давно нарисовала? — Перед Новым годом. — А, — кивает он. — Понял. Он аккуратно складывает лист. Слишком аккуратно для себя. Прячет обратно, словно боится, что кто-то ещё увидит. Когда Бяша тянется заглянуть, Рома отрезает резко: — Не лезь. Бяша фыркает, но отстаёт. Постепенно неловкость сходит. Ребята решают устроиться на ковре недалеко от Ромы. Он так и остаётся сидеть, прислонившись спиной к кровати. Бяша первым нарушает тишину. — Слушай, — говорит он, глядя на Тоню. — Я тебе тоже, походу, подарок должен. Просто… — он чешет затылок. — Я вообще не ожидал. И не знал, что готовить. — Не нужно, — отмахивается Петрова. — Я просто так. Без умысла. — Всё равно, — упрямо мотает он головой. — Я так не могу. На днях что-нибудь придумаю. — Бяш, — она улыбается. — Честно, не надо. Он хмыкает, но больше не настаивает. Разговор постепенно перетекает в обычный. Про школу, про то, что каникулы снова пролетят незаметно, про погоду, которая в этом году морозит по-настоящему жёстко. Бяша болтает больше всех, перескакивая с темы на тему. Рома иногда вставляет короткие реплики, уже не такой зажатый, но всё ещё собранный, будто держит себя на поводке. Тоня сидит чуть в стороне, поджав под себя ноги. Слушает, отвечает, ловит себя на том, что ей просто хорошо. Без напряжения. Просто так. Это длится примерно полчаса, пока с улицы не доносятся несколько коротких, знакомых гудков. Тоня поднимается первой. — Это папа, — говорит она. — Полину привёз. Она выходит из комнаты, и парням не остаётся ничего другого, как пойти следом. Внизу открывается входная дверь, и в дом вместе с холодным воздухом заходит Полина. В куртке и шапке, с красными от мороза щеками, она улыбается широко и немного растерянно, будто до конца не верит, что всё получилось. Морозова делает пару шагов вперёд и почти сразу замирает, заметив Рому и Бяшу, спускающихся по лестнице. Удивление мелькает на лице, короткое и плохо скрытое. Полина моргает, будто проверяя, не ошиблась ли, а потом быстро берёт себя в руки. — С Новым годом, — говорит она всем сразу, слишком бодро. Тоню она обнимает крепко, почти пряча лицо у неё на плече. — Я так рада, что получилось. Папа заглядывает следом, расстёгивая ворот куртки. — Олег! — зовёт он. — Тащи фейерверки. — Уже! — доносится с кухни. Олег уже начал суетиться. — Проходите пока за стол, — говорит мама. — Полина, хоть чаю попей, замёрзла же. Полина раздевается аккуратно, вешает куртку, снимает шапку и машинально поправляет волосы. Когда она выпрямляется, то на мгновение цепляется взглядом за Рому. Он стоит чуть в стороне, засунув руки в карманы, и выглядит так, будто тоже не совсем понимает, что здесь делает. Они смотрят друг на друга слишком коротко, чтобы это можно было назвать взглядом, но и слишком долго, чтобы не заметить неловкость. — Привет, — всё-таки говорит Полина первой. — Привет, — отзывается Рома и кивает. — С Новым годом. — С Новым, — отвечает она и тут же отводит взгляд, словно этого обмена было более чем достаточно. За столом они оказываются почти напротив друг друга, но стараются этого не замечать. Мама греет чай, суетится, проверяет, всем ли хватает кружек, а потом уходит вместе с Борисом и Олегом на улицу, следить, чтобы фейерверки не превратились в пожар. Полина сидит ровно, сжав пальцы вокруг кружки, и почти не смотрит по сторонам. Особенно в сторону Ромы. Видно, что она его не ожидала. И теперь не до конца понимает, как себя вести. Тоня это замечает. И, если честно, понимает. Сама она до конца не знает, какие именно отношения связывают её с Ромой. Да и до этой ночи, если быть совсем честной, она и сама это представляла смутно. От этой мысли её снова пробирает лёгкой дрожью. Чтобы хоть немного взять себя в руки, Петрова решает сбегать в комнату за подарком. Когда Тоня возвращается, то, кажется, будто ничего не изменилось. Только над столом висит какая-то напряжённая пауза, но она старается этого не замечать, занимая свободный стул и разворачиваясь к Морозовой со свёртком в руках. — Подожди, я первая, — говорит Полина и тянется к сумке, доставая небольшой пакетик и протягивая его Тоне. — Это тебе. Надеюсь, понравится. Внутри тетрадь с плотной обложкой, набор цветных гелевых ручек с блёстками и несколько ярких наклеек с героями мультфильмов. Вещи простые, но явно выбранные с мыслью о ней. — Я в киоске их увидела, — смущённо говорит Полина. — Подумала, что тебе подойдёт. Для рисунков… или просто. — Спасибо, — Тоня улыбается и протягивает свой подарок. — А это тебе. Полина разворачивает бумагу и замирает. Сначала в руках оказывается кассета в прозрачном футляре. На вкладыше аккуратно подписано: «Скрипка». Под ней тонкая нотная тетрадь с чётко расчерченными строчками. Она поднимает взгляд. — Это… откуда? — Мы с родителями в город ездили, — отвечает Тоня. — Я вспомнила, что ты говорила про соло. Потом послушала, как ты играешь, и решила, что подойдёт. Полина медленно переворачивает кассету, проводит пальцами по краю футляра, потом берёт тетрадь. На секунду замирает, будто проверяя, настоящая ли она. — Я такую искала, — говорит негромко. — У нас же тут вообще ничего не купишь. — Я знаю, — кивает Тоня. Полина выдыхает и коротко улыбается. Без слов прижимает тетрадь к себе. — Спасибо, — говорит она уже тише. — Не за что. Полина смотрит на неё иначе. Не просто с благодарностью, а с чем-то новым, тёплым и внимательным, будто вдруг увидела Тоню под другим углом. За столом они сидят недолго. Пьют чай, тянутся к плюшкам, говорят о пустяках. Сначала чуть напряжённо. Видно, что Полина всячески избегает смотреть в сторону Роме и вообще как-либо к нему обращаться. Тоня следит за их общением украдкой. Она помнит тот случай, когда Пятифанов ждал Морозову после выступления, чтобы поговорить, но старается не зацикливаться на этом. Не сейчас. К тому же думать об этом после всего кажется неправильным. Тоня слишком хорошо знает, что Рома нравится Полине. Давно и безответно. На этом фоне их поцелуй ощущается особенно неловким, будто лишним. К счастью, долго задерживаться на этих мыслях не приходится. В дом возвращается Олег. — Вы чего тут расселись? — кричит он прямо с порога, стягивая варежки. — Давайте быстрее, папа уже всё выставил! — Идём, — первой отзывается Тоня, поднимаясь. Они всей гурьбой выходят в коридор, начиная торопливо одеваться. Полина стоит чуть в стороне, застёгивает куртку, пока Бяша помогает ей распутать шарф. Рома молча натягивает капюшон. Во дворе светло от лампы над дверью и оконного света, и при этом удивительно тихо. Папа уже расставил фейерверки на утоптанном участке и стоит чуть поодаль, проверяя фитили. Ребята замирают неподалёку в ожидании. Тоня переступает с ноги на ногу, пряча руки в рукава куртки. Она чувствует взгляд и, не сразу, но всё-таки оборачивается. Рома смотрит на неё почти украдкой, будто проверяет, здесь ли она. Их взгляды встречаются на долю секунды. Он тут же отводит глаза, делает вид, что разглядывает снег под ногами. Тоня тоже поспешно отворачивается, будто ничего не произошло, наощупь находя в кармане подаренный брелок. — Сейчас, — говорит папа и чиркает зажигалкой. Первый не загорается. Второй тоже. — Отсырели, небось, — доносится мамин голос от крыльца. Папа пробует ещё раз. Фитиль вдруг вспыхивает, тонко шипит, и в небо с резким свистом взлетает первый огонёк, рассыпаясь яркими искрами. — Ух ты, — выдыхает Олег. Следом взлетают другие. Один за другим. Огоньки раскрываются над двором, осыпаются, гаснут, оставляя после себя светлые следы на тёмном небе. Кто-то смеётся, кто-то хлопает в ладоши. Шум разносится по посёлку. Олег стоит, задрав голову, будто боится моргнуть. Полина улыбается, прижимая руки к груди. Бяша что-то комментирует вполголоса, но быстро замолкает. Тоня тоже смотрит вверх. Ей кажется, что внутри у неё происходит то же самое. Что-то вспыхивает, взлетает, ослепляет на мгновение и тут же исчезает, оставляя после себя странное, щемящее тепло. И от этого становится одновременно радостно и тревожно. Она ловит себя на мысли, что хочет, чтобы этот момент длился чуть дольше. Чтобы не нужно было ни о чём говорить, ни что-то решать. Просто стоять вот так, среди снега, шума и света, зная, что сегодня всё уже изменилось. Даже если пока непонятно как именно.