Сказки на ночь

      Декабрь, 1998 год. Москва.       Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась, отсекая шум ночной Москвы, но эхо этого удара ещё долго дрожало в высоких потолках прихожей. Филипп не выдержал первым. Он сорвал с себя пальто, и то с глухим стуком полетело на паркет, едва не сбив антикварную статуэтку.       — Ты издевалась надо мной! — его голос, сорванный после концерта, сменился на опасный, вибрирующий хрип. — Весь вечер! Ты стояла со всеми так, будто я — пустое место, просто декорация в твоём кругу! Ты шепталась с ними, ты смеялась… Я видел твои руки, Алла! Ты светилась рядом с ними, пока я задыхался от злости в трёх метрах! Как ты могла так унизить меня перед всеми?!       Алла даже не обернулась. Она медленно подошла к зеркалу в прихожей и начала неторопливо расстёгивать свою красивую чёрную накидку, которую ей любезно подарил Валентин вместе с потрясающим костюмом, в котором она сегодня выступала. Её движения были плавными, спокойными. Она видела в отражении его мечущуюся фигуру, его искажённое обидой лицо, но на её собственном лице не дрогнул ни один мускул.       — Филипп, не кричи, — голос был тихим, ледяным и настолько спокойным, что он подействовал на Киркорова как пощёчина. — Вечер за окном, а ты вопишь во всю голосину. И не смей бросать одежду на пол, мы не живём в свинарнике.       — Не ори?! — Филипп подлетел к ней, задыхаясь от негодования. — Это всё, что ты можешь сказать?! Я видел, как ты наклонялась ко всем, кому не лень, как ты позволила Косте опустить руки чуть ли не на зад! Ты — моя жена, Алла! А вела себя, как…       — Как кто? — она резко повернулась, и её взгляд, острый, как лезвие, заставил его запнуться на полуслове. — Договаривай, Филя. Ну же!       Она сделала шаг к нему, сокращая дистанцию до минимума. Её спокойствие было пугающим. Она смотрела на него снизу вверх, но в этот момент казалась в три раза выше него.       — Ты решил поучить меня приличиям? — в её голосе начала проявлятся жёсткость, от которой у всех дрожали коленки. — Ты, который весь вечер не мог оторваться от Иры? Ты думал, я не видела, как ты её лапал? Как ты млел, когда она шептала что-то тебе в ухо? Ты стоял там, сияя от восторга, прямо на глазах у жены. И ты смеешь после этого открывать рот и обвинять меня?!       — Она мой друг! Она делилась просто эмоциями, и мы разговаривали! — Филипп попытался перехватить инициативу, но Алла уже не собиралась его слушать.       — Друг?! — она внезапно сорвалась на крик, и этот звук, казалось, заставил задрожать стёкла в буфете. — Я тоже была в кругу друзей, но ты опошляешь каждый мой вздох в их сторону! А теперь я должна просто отвалить от тебя, когда ты мне говоришь, что она — твой друг?! Друг, с которым ты мило зажимаешься?! Тебе мало моей жизни, которую я положила в твои руки! Тебе нужны все эти «друзья», все эти дешёвые восторги, лишь бы твоё раздутое эго не лопнуло! Не смей обвинять меня в чём-то, ты ведь прекрасно знаешь, кто мои друзья, и как я к ним отношусь!       Она схватила со столика винтажную хрустальную вазу, которую им подарили на годовщину свадьбы, и с силой запустила её в стену рядом с ним. Хрусталь разбился на бесконечные осколки, заставив Киркорова ещё больше злится.       — Кто сегодня перешёл черту, Филипп, так это ты! Я не зажимаюсь перед всеми даже с теми, кого знаю сотни лет, потому что я замужем! А ты лапал её при всех! — она снова схватила какую-то безделушку и швырнула её в пол. — Как ты мог во мне усомниться?! Видеть тебя не хочу! Ты смеешь на меня кричать после того, как сам облажался! Убирайся!       Они стояли друг напротив друга в узком пространстве прихожей, тяжело дыша, как два боксера после двенадцатого раунда, но гонг всё никак не давал отбоя.       — Убирайся?! — Филипп повторил это слово так, будто оно обожгло ему гортань. Он горько усмехнулся, и эта гримаса была полна боли. — Мой дом! Ты выгоняешь меня из моего же дома, потому что я посмел разделить чьё-то горе и попытаться развеселить?! Ты выгоняешь меня из дома, потому что я утешал обычными словами женщину, у которой случилось горе, пока на тебя смотрели как на трофей?! А ты стояла и принимала это, как должное! Ты хоть раз подумала, что я чувствую, когда вижу, как моя жена шепчет что-то на ухо другому мужчине так, что у него колени дрожат?       — Твоя жена? — Алла выплюнула это слово, как яд. — Жён не предают, Филипп! Ты стоял там, в фойе, и расплывался от счастья, когда тебе отвечали ласками. Ты жадный! Ты ненасытный! Тебе мало того, что я выбрала тебя. Тебе нужно подтверждение от каждой сучки, от каждой курицы этого шоу-бизнеса! Тебе нужно, чтобы они все хотели тебя, а ты стоял и выбирал, кому сегодня позволить поцеловать твою руку!       — Ты лжёшь! — взревел он, ударив кулаком по дубовой панели шкафа так, что зеркальные дверцы жалобно зазвенели. — Я не выбирал никого, кроме тебя! Никогда! А ты… Ты холодная, Алла! Ты каменная! Ты наказываешь меня своим равнодушием, ты доводишь меня до этого крика, а потом стоишь и смотришь на меня, как на умалишённого! Ты провокатор! Ты то к лицу Димы прикасалась, то поправляла воротник пиджака Лёне. Я видел! У тебя рука не дрогнула!       — Потому что я свободный человек! — закричала она, подаваясь вперёд и едва не упираясь пальцем в его грудь. — А ты — собственник! Ты хочешь запереть меня в золотую клетку своего обожания, чтобы я дышала только по твоему разрешению! Но при этом сам ты не считаешь нужным сдерживаться. Ты считаешь, что тебе можно всё: обниматься с кем-угодно, заигрывать с залом, строить глазки фанаткам, а я должна сидеть и ждать, когда ты наиграешься, и поправлять паранджу?!       — Я заигрываю?! — Филипп схватил со столика фарфоровую статуэтку и с силой кинул её на пол. — Да я дышать боюсь без твоего одобрения! Все эти песни — они были для тебя! Всё для тебя! А ты сидела в гримёрке и принимала гостей, будто меня нет! Ты заставила меня чувствовать себя лишним в окружении собственной жены!       — Так стань сейчас лишним по-настоящему! Уходи к тем, кто оценит твои скандалы! Я устала от твоих вечных истерик, Филипп! Я устала быть твоей нянькой, твоей мамкой и твоей мишенью для ревности! Я выходила замуж, будучи уверенной, что мне предоставят покой, а не индийские драмы! Сколько можно?!       Она бросилась вглубь коридора, сбивая по пути вазу с цветами, которые буквально утром принёс ей Филипп. Киркоров бросился за ней, перехватывая её в гостиной. Он развернул её к себе, его пальцы больно впились в её предплечья.       — Не смей уходить, когда я с тобой разговариваю! — прохрипел он. Его глаза были красными, волосы растрепались, по щеке ползла капля пота. — Ты не уйдёшь! Ты будешь слушать! Ты будешь смотреть мне в глаза и скажешь: тебе было приятно, когда тебя обнимали? Тебе было приятно видеть, как я схожу с ума от ревности?! Скажи это!       — Да! — выкрикнула она ему прямо в лицо, её дыхание обжигало. — Да, мне было приятно! Мне было приятно чувствовать себя женщиной, а не твоей собственностью! Мне было приятно видеть, что я всё ещё нахожусь в компании, которая меня любит! Это мои друзья, Киркоров, с которыми я была знакома ещё тогда, когда тебя в помине не было! Ты хотел это услышать? Получай! Ты жалок в своей ревности, Филипп! Ты просто жалок!       — Жалкий? — Филипп повторил это слово так, будто оно было пропитано желчью. Он придвинулся ещё ближе, так что его нос почти касался её носа. — А ты? Ты, Алла? Ты ведь не можешь без этого, да? Тебе мало одного мужа, тебе нужно целое кладбище из разбитых мужских сердец! Ты же коллекционерка! Сколько их было до меня? И сколько ты ещё хочешь принести в жертву своему самолюбию?!       — Не смей! — Алла дернулась, её голос задрожал от ярости. — Не смей трогать моё прошлое своими грязными руками! Тебе до тех людей — как до Луны пешком! Они были личностями, Филипп! А ты… Ты просто раздутый павлин, который боится, что под всеми этими перьями и стразами никто не заметит пустоты! Тебе страшно, что, если я перестану на тебя смотреть, ты просто исчезнешь, испаришься, как утренний туман! Кто ты без меня?!       — Пустоты?! — Филипп отпрянул на миллиметр, и его лицо исказилось от боли. — Я отдал тебе всё! Я превратил свою жизнь в попытке добиться тебя! Я посвящаю тебе песни, посвящаю каждое признание только тебе! А ты попрекаешь меня моей любовью? Ты смеешься над тем, что я сделал тебя центром своей вселенной? Да ты просто боишься, Алла! Ты боишься, что я — единственный, кто любил тебя по-настоящему!        Алла горько рассмеялась, и в этом смехе было столько яда, что он, казалось, мог разъесть стены.       — Я ничего не боюсь, Филипп. Кроме твоей удушающей, больной любви. Ты не любишь меня — ты хочешь мной обладать! Ты хочешь выставить меня в своей витрине, как самый ценный экспонат, и сдувать пылинки, пока я задыхаюсь! Я не хочу так жить!       — Да потому что ты постоянно флиртуешь! — закричал он, срывая голос. —Ты улыбаешься, ты предельно долго и близко к губам их целуешь, ты их обнимаешь, ты их касаешься… Ножка левая, ножка правая! Тебе нравится их внимание! А со мной ты ледяная, Алла! Ты замораживаешь всё вокруг себя! Видите ли, мол: «Филипп, я не люблю счастье на показ». Ты пьешь мою энергию, ты питаешься моим обожанием, а взамен даёшь только крошки!       — Крошки?! — Алла рванула фотографии на комоде, и те вдребезги разбились, оставив лишь воспоминание о них, как о какой-то значимой вещи. — Ты называешь это крошками? Я сделала тебя! Я вывела тебя на эту орбиту! Без меня ты бы так и остался начинающим певцом в блёстках! Я дала тебе всё — имя, статус, себя! Я даю тебе свою любовь! Я ради тебя ушла со сцены, чтобы сделать семью! А тебе всё мало! Ты как бездонная бочка, Киркоров! Сколько в тебя ни вливай любви, ты всё равно будешь голодным и будешь искать утешения в других, даже если я надрываюсь, чтобы ты купался в моей заботе и любви!       Филипп буквально протолкнул Аллу к стене и ударил рукой по стене прямо над её ухом. Звук был такой сильный, что казалось, сейчас посыпется штукатурка и отвалится потолок.       — Я никогда не искал утешения на стороне! — прохрипел он, его лицо было в сантиметре от её. — Но сегодня я понял, почему от тебя уходили. Не от нелюбви, Алла, а от твоего холода! От твоего вечного желания доминировать, ломать, подчинять! Ты же не умеешь просто любить. Тебе нужно, чтобы человек был разрушен до основания, чтобы он ползал перед тобой!       — Так иди! — Алла попыталась его толкнуть назад, дабы он от неё отошёл, её глаза горели безумием. — Иди к тем, кто будет тебя обжигать страстью! Иди! Я тебя не держу! Слышишь? Убирайся из моей жизни! Ты — моя самая большая ошибка!       Филипп замер. Его лицо, до этого искажённое гневом, внезапно стало мертвенно-бледным. Глаза сузились до щелочек, а желваки заходили под кожей.       — Ошибка? — прошипел он, и этот шёпот был хуже любого крика, пропитанный такой ледяной яростью, что Аллу пробрала дрожь. — Ты называешь ошибкой то, что я отдал тебе всю свою жизнь? Все свои мечты, всю свою гребаную душу?!       Он наклонился к ней, и она, вопреки всему, не отступила. Лицом к лицу, дыша одним воздухом, пропахшим их гневом, они стояли, как два загнанных зверя.       — А ты — моя расплата! — выплюнула она, и в её глазах мелькнула боль. — Моя расплата за то, что я поверила в твою красивую сказку! Ты ненормальный, Киркоров! Ты не любишь — ты потребляешь! Ты высасываешь из меня всё до последней капли!       — Ну так давай, уйди от меня! Дай место другим, раз ты не веришь мне!       — Придурок, я тебя ненавижу! — крикнула она, и хлестнула ему по щеке, оставив красный отпечаток на коже.       Он схватил её за плечи, встряхнул так, что её голова мотнулась. Алла попыталась ударить его коленом, но Филипп был быстрее. Он перехватил её ногу, и в следующую секунду её тело было прижато к холодной стене. Мужчина не дал ей опомниться, не дал даже вдохнуть. Его поцелуй был яростным захватом, где не было места нежности — только дикая, первобытная потребность. Она мычала в его губы, кусала его до крови, но Филипп лишь глубже впивался в неё, одной рукой мёртвой хваткой прижимая её запястья к стене, другой — с оглушительным треском разрывая её блузку и приподнимая юбку. Алла была в чулках, что значительно облегчило задачу болгарину, и он только со злобой скинул её пиджак, втиснув в стену.       — Нет! — выкрикнула она, и этот крик утонул в его рте.       Он не слушал. Филипп повернул её лицом к стене, прижался всем телом, чтобы та не вырвалась, и в темпе расстегнул брюки, опустив их на уровне бёдер. Поменяв расположение, Киркоров смёл всё, что осталось на комоде и заставил Аллу нагнуться, силой прижимая её к дорогому дереву. Не давая ей ни секунды передышки, одним мощным, яростным толчком он вошёл в неё, предварительно смочив слюной член. Алла сорвалась на высокий, надрывный стон, который тут же перешёл в хриплый, гортанный вой. Это было резко, грубо и совершенно необратимо.       — Признай это! — хрипел он ей в затылок, вцепляясь пальцами в её плечи так, что оставались синяки. — Признай, что ты хочешь! Ну же!       Он двигался с ужасающей силой, буквально вбивая свою обиду и свою страсть в её тело. Алла ёрзала по поверхности комода в такт его резким толчкам, её стоны становились всё громче, всё откровеннее. Она больше не пыталась вырваться — её руки судорожно искали опору, чтобы немного упростить весь этот акт для себя. Каждый его удар вызывал в ней новую волну протеста, которая тут же тонула в необратимом удовольствии.       Филипп не давал ей передышки. Каждый его толчок был пронизан той самой невыносимой смесью обожания и ярости, которую он копил весь вечер. Он шлёпал жену по заднице, оставляя красные следы, вырывая с неё стоны наслаждения, и двигался ещё сильнее. Алла не просила остановиться.       — Слышишь? — хрипел он ей в ухо, его губы обжигали её кожу. — Ты моя. Вся. До последнего вздоха.       Он резко вышел и тут же развернул её к себе лицом, подхватывая под бёдра с такой лёгкостью, будто она ничего не весила. Алла рефлекторно обхватила его талию ногами, и этот новый уровень близости сорвал последние барьеры. Филипп посадил её на комод, грубо войдя в жаждущее нутро, и продолжил двигаться ритмично, мощно, вколачивая себя в неё снова, и снова. Звуки их стонов, стук мебели по стене и влажный, пошлый звук движений заполняли пространство, перекрывая гул крови в ушах.       Алла разорвала на Филиппе рубашку, которая открывала ей взлохмаченную грудь, и прижалась ближе. Её пальцы, впившиеся в его плечи, раздирали кожу, оставляя глубокие борозды, а стоны становились всё более бессвязными, переходя в хриплый шёпот. Она закинула голову назад, её рыжие волосы рассыпались по его рукам. Она захлёбывалась от ощущений. Каждый его толчок вызывал в ней волну, которая поднималась из самых глубин и накрывала её с головой. Она кусала его за плечо, чтобы не закричать слишком громко, чувствовала вкус соли на его коже, и это только подстегивало её страсть.       Время для них перестало существовать. Филипп не сбавлял темпа, его выносливость была запредельной, подпитанной тем самым адреналином, который он выплёскивал на сцене и набирал во время ссоры. Он трахал так, будто хотел стереть из её памяти всё, кроме этих минут удовольствия.       Алла выгибалась, её стоны перешли в ритмичное, надрывное дыхание. Она чувствовала, как внутри неё всё натягивается, как струна, готовая вот-вот лопнуть. Она сама задавала темп, притягивая его за затылок, заставляя его входить ещё глубже, ещё жестче. Это был бесконечный цикл боли и наслаждения, который длился, казалось, целую вечность.       — Филипп, сильнее, — прошептала она, укусив его за шею, от чего получила пару смачных толчков и невероятный кайф.       Алла чувствовала, как внутри неё всё натягивается до предела. Гнев, который ещё десять минут назад заставлял её думать о б разрыве каких-либо отношений, переплавился в густую, обжигающую пульсацию. Когда Филипп в очередной раз ударил членом куда-то глубоко, эта нить лопнула.       Её накрыло внезапно и беспощадно. Наслаждение было таким сильным, что в глазах потемнело. Алла резко закинула голову назад, её затылок глухо ударился о стену, а из горла вырвался долгий, надрывный стон, перешедший в отчаянный всхлип. Она чувствовала, как внутри начинает мелко и часто сокращаться, буквально захватывая Филиппа в свои тиски. Это была серия неконтролируемых, мощных спазмов, которые заставляли её выгибаться в его руках, впиваясь ногтями в его плечи и раздирая кожу. Она захлебывалась этим ощущением, всё ещё не в силах остановиться, содрогаясь в его руках и отдаваясь этой сокрушительной разрядке, которая вымывала из неё остатки ярости.       Филипп, чувствовавший каждое её движение, каждое внутреннее содрогание, окончательно потерял связь с реальностью. Вид Аллы, такой беззащитной и одновременно неистовой в своём экстазе, ощущение её сокращений стали для него последним поворотом к удовольствию. Он замер на секунду, загоняя плоть как можно дальше, отдавая всего себя.       Киркоров сорвался на хриплый стон, его спина выгнулась дугой, а мышцы напряглись до предела. Он вколачивал себя в неё в последних, самых глубоких движениях, выплескивая всю ту боль, ревность и обожание, которые копились в нём весь этот проклятый вечер. Это было полное, абсолютное опустошение — он отдавал ей всё, до последней капли, пока мир вокруг них не перестал кружится, давая им немного спокойствия.       Когда последние волны удовольствия начали медленно затихать, в гостиной воцарилась тишина, нарушаемая только их рваным дыханием. Они еще несколько минут стояли так — вплавленные друг в друга, мокрые от пота и совершенно обессиленные. Филипп опустился на пол, увлекая за собой Аллу, не разрывая близости, и облокотился головой об комод.       Они лежали на холодном паркете ещё несколько минут, переплетясь ногами, среди обломков хрусталя. Тишина в квартире была такой звонкой, что казалось, можно услышать, как недовольны соседи. Первой зашевелилась Алла. Она покинула объятия Киркорова, заставив разорвать его непременное присутствие в её теле, и с трудом приподнялась на локтях, обведя взглядом разгромленную комнату и тяжело вздохнула, нащупывая на полу пачку «Мальборо», которая выпала из её пиджака.       — Ну что, — хрипло проговорила она, щелкая зажигалкой. — Концерт удался. Ваз в доме не осталось. Куда мне ставить цветы, которые ты завтра мне подаришь?       Филипп легко засмеялся. Он медленно сел, вытирая тыльной стороной ладони ссадину на щеке.       — Я куплю тебе всё. И цветы, и вазы. Всё на сто больше, чем было. Из самого дорогого фарфора, и из самых дорогих сортов, — ответил он, пытаясь пригладить свои безумные кудри. — Только чур, в следующую ссору мы бьём вазы попроще. Эта ваза, в которой были розы, стоила как какой-никакой автомобиль.       — Ты на цену не жалуйся, ты сам мне её подарил, — Алла выпустила густое облако дыма.       — Знаешь, — он потянулся за сигаретой Аллы, забирая её из её пальцев, — если бы нас сейчас сфотографировали и выставили в какой-то желтухе, тираж бы побил все рекорды, перегоняя новости с экономикой.       — И название: «Тихий семейный вечер в доме Пугачевой», — Алла усмехнулась, поднимаясь с пола и кутаясь в свой брошенный пиджак, дабы укрыться от наготы, и спустила юбку. — Давай, вставай, муженёк. Вставай и бери веник. Если Люся придёт утром и увидит этот ужас, она решит, что на нас напали. И, судя по твоей спине, ты отбивался до последнего.       Филипп с кряхтением поднялся, разминая затекшую спину. Он затушил сигарету об пепельницу, которая осталась уцелевшая после падения из комода.       — Между прочим, это боевые раны. Ты кусаешься, как настоящая хищница, Алла. Хорошо, что у меня выступления с открытой грудью, а не спиной. Как бы я им объяснил это? — Киркоров указал на свою спину.       — Сказал бы, что тигр в цирке из клетки сбежал, а ты его грудью встретил. Ты же у нас герой. Который утешит, обнимет и приласкает.       Филипп замер, когда надевал обратно брюки, собираясь было снова вспыхнуть, но увидел её хитрый прищур и просто улыбнулся.       — Ладно, 0:1 в Вашу пользу, Алла Борисовна.       — Признай, что я просто победила, — театрально вздохнула женщина, беря тряпку в руки.       — Это только потому, что я слишком добрый и не могу долго смотреть, как ты расстраиваешься из-за проигрыша, — ответил тот, и через секунду в него полетела тряпка.       Они провели остаток ночи, перешучиваясь и споря о том, кто из них круче разбил свою долю фарфора. Филипп ворчал на тяжелый пылесос, Алла командовала парадом, сидя на подоконнике с новой сигаретой, объясняя своё нежелание работать маникюром. Когда первые лучи солнца коснулись начищенного паркета, квартира выглядела почти пристойно. Ревность была сожжена, яд выпит, а осколки — надёжно спрятаны в мусорные мешки, унося с собой всё то лишнее, что они наговорили друг другу в порыве безумия.