Сказки на ночь

      2003 год. Москва.       В приватном зале царил тот тип тишины, который бывает только в местах, где люди решают какие-то серьёзные делишки, имея состояние за спиной больше, чем у государства. Тяжелые портьеры отсекали шум города, оставляя лишь приглушенный джаз и сухой стук бильярдных шаров в углу, где свита, и юристы пытались изображать непринуждённое веселье после успешного подписания сделки. Люди в дальнем углу негромко переругивалась из-за мелких правок, Максим, прислонившись к колонне, что-то весело рассказывал начальнику охраны, и никто из них не решался нарушить личное пространство сея Величества — как её называли за излишнюю царственность, — Примадонны.       Алла сидела у барной стойки, абсолютно отстранённая от этого напускного шума. На ней было платье из плотного чёрного шёлка, которое в полумраке казалось текучим, как нефть, которое идеально подчёркивало пышное тело. Неудивительно, ведь оно от её давнишнего друга Валентина Юдашкина. Она лениво крутила в пальцах тонкую дамскую сигарету, глядя куда-то в пустоту, о чём-то непринуждённо раздумывая.       Филипп отделился от группы менеджеров, когда шум их голосов стал слишком навязчивым. Ему нужно было перекурить и смыть привкус наигранности чем-то крепким. Он подошёл к стойке, на ходу расстёгивая пуговицу пиджака и ослабляя узел галстука.       — Налей мне того же, что и даме, — бросил он бармену, даже не взглянув на него. Его взгляд был прикован к профилю Аллы.       Мужчина достал из внутреннего кармана пачку сигарет, щёлкнул зажигалкой и затянулся, выпуская густое облако дыма. Только после этого он повернулся к ней, облокотившись на стойку так, чтобы нарушить её личное пространство.       — Ты выглядишь слишком спокойной для женщины, которая только что поглотила половину медиарынка, — Филипп усмехнулся, его голос был низким, с той самой характерной хрипотцой.       Алла медленно повернула голову. Её взгляд прошёлся по его лицу — от дерзкой усмешки до идеальных кудрей, которые так идеально ниспадали на плечи. Она затянулась и выпустила дым ему прямо в лицо, ни на секунду не отведя глаза.       Филипп не отступил. Напротив, он усмехнулся ещё шире, и в его глазах вспыхнул опасный, хищный азарт. Он медленно поставил бокал на стойку и кивнул в сторону бильярдного стола, который пустовал в другом конце зала, окружённый мягким светом ламп.       — Сидеть здесь скучно, Алла Борисовна. Это для тех, кто уже всё всем доказал и просто доживает свой век, — он сделал шаг к ней, его высокая фигура почти полностью перекрыла свет. — А я хочу увидеть, осталась ли в тебе та страсть к игре, которая была раньше. Или ты теперь только филигранно подписываешь контракты?       Алла чуть приподняла бровь, и в этом жесте было столько пренебрежительной грации, что любой другой на месте Киркорова уже бы отступил.       — Ты пытаешься взять меня «на слабо», Филипп? — её голос прозвучал как бархат, скрывающий что-то предельно острое. — Это так… По-детски.       — Это не вызов, это предложение, — он, затянувшись, поднял руку, указывая на стол. — Давай сыграем. Один на один. А если ты боишься проиграть… Что ж, я пойму. Статус «Примадонны всея медиахолдинга» — штука хрупкая.       Алла затушила сигарету и медленно поднялась, шёлк платья скользнул по её бедрам, и это заставило Филиппа сглотнуть. Она прошла мимо него к столу, и шлейф её парфюма — что-то бархатное, с ноткой сладости — ударил ему в голову сильнее, чем выпитый виски.       — Я никогда не боюсь проиграть, Филипп, — бросила она через плечо, пока тот тушил сигарету и заказывал что-то выпить на двоих. — Потому что я всегда знаю, как превратить чужую победу в своё удовольствие.       Они подошли к столу. Алла лениво выбрала кий, проверяя его балансировку с видом эксперта. Филипп стоял напротив, наблюдая за каждым её микродвижением, Максим из дальнего угла провёл по ним рассеянным взглядом, но, увидев в руках Аллы кий, успокоился — для него это была лишь очередная светская причуда его начальницы.       — Твой напор сегодня на переговорах был впечатляющим, — Алла наклонилась над столом, выстраивая линию удара. Разрез платья дразняще приоткрыл, одетую в не то чулки, не то колготки, ногу, но она сохраняла лицо абсолютно бесстрастным. — Посмотрим, умеешь ли ты контролировать силу, когда дело доходит до тонкой механики.       Она нанесла удар. Щелчок, и шар послушно замер в паре сантиметров от лузы. Алла выпрямилась, обдавая Филиппа холодным, оценивающим взглядом.       — Осторожничаешь? — Филипп усмехнулся, заходя сбоку. — Или это такая стратегия — заманить противника ложной слабостью?       — Слабость не в моём приоритете. Я изучаю твоё терпение, — она отошла, уступая ему место, но сделала это так, что её плечо едва ощутимо задело его грудь.       Филипп замер на секунду, вдыхая её запах. Он подошёл к столу, но вместо того, чтобы ударить, обернулся к ней: — Терпение — это скучно. Я предпочитаю брать то, что хочу, не дожидаясь, пока оно само упадёт в руки. И ты это прекрасно знаешь, не так ли?       Он прицелился, и Алла подошла ближе. Она встала почти за его спиной, так, что её присутствие стало для него плотным напряжением. Приняв бокал виски, который он поставил на небольшой столик возле них, она немного наклонилась к нему:       — В бильярде за такую спешку штрафуют, — негромко заметила она. — Ты слишком напряжен в плечах. Это выдаёт твой страх перед промахом.       Киркоров точно ударил по шару, и они услышали, как другой шар упал в лунку. Филипп плавно выпрямился, оказавшись лицом к лицу с ней. Воздух между ними стал тягучим и плотным, но никто не мог допустить оплошности, лишь точная тактика.       — Промах возможен только там, где нет цели, — его голос стал на октаву ниже, и он выхватил из её рук бокал, поставив на бильярдный стол. — А я свою цель вижу предельно ясно. Позволь, я покажу тебе, как работает траектория.       Он подошёл к ней, когда пришла её очередь бить. Не делая резких движений, он накрыл её руку своей на кие. Это было сделано под видом совета, так, чтобы случайный взгляд свиты не зацепился за лишнее. Филипп плотно прижался к её спине. Алла не была уверена, что почувствовала именно жёсткую пряжку его ремня, упершуюся в поясницу, или выдающее настроение чего-то другого, что пробивалось сквозь плотную ткань брюк.       — Локоть… — прошептал он ей в самое ухо. — Держи его ровнее. Ты же не хочешь, чтобы наш контракт начался с твоего фиаско?       — Моё фиаско будет стоить тебе слишком дорого, — выдохнула она, не оборачиваясь, но чуть сильнее вжимаясь в него, словно бросая вызов его самообладанию.       Он на мгновение сжал её ладонь крепче, прежде чем отпустить и сделать шаг назад, возвращаясь к своему бокалу.       — Что ж, — Филипп усмехнулся, глядя, как шар после его «помощи» эффектно уходит в лузу. — Будем надеяться, что наша взаимная выгода только начинается.       Алла лениво мелила кий, глядя на Филиппа с неприкрытым изучением. Она не спешила возвращаться к столу, наслаждаясь тем, как под безупречным фасадом лица Киркорова скрывалось что-то большее, чем азарт к игре.       — Ты так гордишься этим ударом, Филипп, будто совершил переворот, — она сделала небольшой глоток из своего бокала, не отрывая взгляда от его глаз. — Но направлять чужую руку — это слишком просто. А заставить шар катиться туда, куда я хочу, одним лишь намерением — это уже искусство.       Филипп усмехнулся, держа в пальцах шар, словно взвешивал свои шансы на победу не только в этой партии.       — Самообладание — это нерешительность, Алла Борисовна, — он подошёл к столу, опираясь на него бедром и слегка нарушая дистанцию. — В бизнесе ты — лёд. Но здесь, у этого стола, я вижу, как этот лёд начинает подтаивать. Ты не так холодна, как пытаешься показать это.       — Смотри, не обожгись, Филипп Бедросович, — парировала она, подходя к столу для очередного хода. — Без должной изоляции, тебя может очень неприятно обдать жаром.       Она наклонилась, выстраивая сложный удар от двух бортов. Свет ламп подчёркивал ключицы и изгиб её шеи, на которой красовались едва заметные веснушки. Филипп, вопреки здравому смыслу и присутствию Максима в другом конце зала, снова оказался рядом. Он не касался её, но его близость была почти физически ощутимой преградой.       — Удар от борта? — он наклонился к ней так низко, что их плечи почти соприкоснулись. — Ты любишь сложные пути. Почему бы не ударить в лоб? Это честнее.       — Это будет слишком очевидно и легко, — Алла повернула к нему лицо, и их губы оказались в опасной близости. — А у меня хватает фантазии поиграться. Это ты был всегда любителем лёгкого и доступного.       — Я любитель ясности, а не лёгкого, а уж тем более доступного, — Филипп заговорил тише, так, что его голос стал едва слышным звуком, тонущим в шуме зала. — Я хочу ясности и знать, где заканчиваются бумажки и начинаются твои личные интересы.       Алла выпрямилась и обернулась, кий в её руках на мгновение уперся ему в грудь. Она медленно провела кончиком по дорогой ткани вверх, до самого узла галстука.       — Мои интересы стоят дороже, чем всё, что ты можешь мне предложить, Киркоров. Но мне нравится, как ты стараешься их угадать. Это придаёт некоторый интерес в наше скучное партнёрство.       Филипп перехватил кий за древко, не давая ей его убрать, и его пальцы снова оказались поверх её.       — Интерес быстро теряется, — его взгляд стал тёмным, тяжелым. — Если бы меж нами был интерес, я бы вряд ли был с тобой так близко столько лет, не так ли? Я здесь лишь потому, что предпочитаю глубину, — он улыбнулся. — Твой ход, Алла. Попробуй удивить меня чем-то, кроме своих попыток меня унизить.       Максим в это время громко рассмеялся в баре, и этот звук заставил Аллу на секунду отвести взгляд, но она тут же вернула его Филиппу — ещё более дерзкий и вызывающий.       — Удивлять тебя — слишком лёгкая задача, — бросила она, вырывая кий из его захвата. — Готовься к следующему раунду, а то вдруг дыхание собьётся, и ты промажешь.       Филипп не отступил и не отвёл взгляда. Вместо того, чтобы поддаться на её выпад, он лишь сильнее выпрямился, демонстрируя ту самую мощь, которая заставляла целые залы элиты вслушиваться в каждое сказанное слово. В его движениях не было суеты — только холодный расчёт игрока, который знает, что главный козырь всё ещё у него в рукаве.       — Ты слишком привыкла, что все вокруг стоят на цыпочках, боясь нарушить твоё спокойствие, — Филипп усмехнулся, и в этой усмешке было больше снисходительного превосходства, чем обиды. Он медленно обошёл стол, его шаги были бесшумными и властными. — Но ты забываешь, Алла, что я не из тех, кто будет преданно скакать на задних лапках, лишь бы удостоится твоего внимания.       Он остановился напротив неё, опираясь ладонями о борта стола так, что она оказалась в центре его личного пространства. В десяти метрах от них Галкин продолжал что-то оживлённо обсуждать, но здесь, в круге наэлектризованного воздуха, Филипп одним своим присутствием обрезал все пути к отступлению.       — Глубина, о которой я говорю, не является вопросом твоей благосклонности, — его голос вибрировал от скрытой силы. — Это вопрос того, готова ли ты признать, что в этой игре мы — равные величины. И если я решу промахнуться, то только для того, чтобы посмотреть, как ты будешь праздновать победу, которая тебе не принадлежит.       Алла чуть склонила голову, и в её взгляде на мгновение промелькнуло нечто похожее на уважение, тщательно скрытое за привычной маской иронии. Она видела, что Филипп не просто играет в кого-то, он действительно контролирует каждый дюйм этого зала.       — Смелое заявление, — она лениво мелила кий, сохраняя ледяное спокойствие. — Ты хочешь ясности? Хорошо. Но имей в виду: ясность ослепляет тех, кто привык жить в полумраке интриг.       — Меня сложно ослепить светом, к которому я привык с рождения, — парировал он, перехватывая инициативу. — Твой ход был эффектным, но я хочу увидеть настоящий класс. Бей. И помни: я смотрю не на шары, а на то, как ты пытаешься сохранить дистанцию, которой меж нами уже давно нет.       Алла прищурилась, принимая вызов. Она наклонилась над столом и увствовала, как Киркоров наблюдает за ней — не как фанат, а как критик, знающий цену каждому жесту.       — Дистанция — это гигиена, Филипп, — бросила она через плечо, прежде чем нанести резкий, идеально выверенный удар. — Но, если тебе так хочется сократить её… Будь готов к тому, что последствия тебе не понравятся.       Шар с сухим щелчком влетел в лузу. Филипп лишь коротко кивнул, признавая мастерство, но его взгляд оставался тяжелым и непроницаемым. Он медленно подошёл к ней, когда она выпрямилась, и на этот раз не стал поправлять её кий, а просто встал рядом, почти касаясь её плеча.       — Я люблю последствия, — негромко произнес он, глядя на её профиль. — И я намерен увидеть их. Но пока давай продолжим.       Филипп не сводил с неё глаз, и в этом взгляде не было ни тени подчинения — только холодный, расчётливый азарт игрока, который точно знает ценность своего следующего хода. Пока в дальнем углу зала свита продолжала неспешно чокаться бокалами, что-то обсуждая, здесь, у бильярдного стола, Филипп выстраивал собственную иерархию. Алла лениво прислонилась к краю стола, скрестив руки на груди. Шёлк её платья мягко засиял в лучах света, привлекая его внимание к ногам, но её лицо оставалось маской идеального спокойствия. Будто ничего нет.       — Ты всегда любил громкие слова, Филипп, — парировала она, дразняще прищурившись. — Это звучит красиво для интервью. Но пока я вижу только человека, который отчаянно пытается не выпустить из рук нить разговора.       Филипп сократил расстояние между ними до минимума, опираясь ладонями о борт стола по обе стороны от неё. Это не было попыткой зажать её — это был жест собственника, который обозначает свои границы.       — Нить разговора всегда в руках того, кто задает вопросы, — его голос стал тише, приобретая ту самую бархатистую глубину, которая пробирала до костей. — А мой вопрос прост: надолго ли хватит твоего хваленого льда, если я перестану быть просто партнёром в твоей папке? Ты так боишься потерять контроль, что даже держишь кий, как символ власти над этим залом.       Алла рассмеялась — легко, почти искренне, и в этом смехе проскользнула та самая игривая колкость, которая всегда была её главным оружием.       — Власть мне всегда подходила больше, не находишь? — она чуть подалась вперёд, так что кончик её носа почти коснулся его подбородка. — А по поводу льда… Не беспокойся. Он не тает, он только становится прозрачнее. Чтобы тебе было лучше видно, как далеко ты зашёл в своих фантазиях. Твой ход. Покажи мне свою точность, раз уж ты так уверен в своём лидерстве.       Филипп принял вызов. Он, не разрывая близкого контакта, взял у неё кий и нанёс резкий, точный удар. Шар, коснувшись цели, послушно откатился назад, замирая в идеальной позиции для продолжения. Киркоров выпрямился, поправляя пиджак с видом человека, который только что доказал теорему перед всем классом.       — Игра только начинается, — она перехватила кий, и её пальцы на мгновение сжали его ладонь, прежде чем он успел её отпустить. — Но имей в виду: я не люблю предсказуемых финалов.       Пугачёва снова наклонилась над столом, и Филипп, прислонившись к колонне, наблюдал, как пикантно разрез на платье приоткрывает кружевную резинку чулков. Для всех остальных они просто доигрывали партию, но между ними была далеко не игра.       Алла замерла в позиции для удара, но вместо того, чтобы бить, она медленно повернула голову к Филиппу. Свет лампы над столом падал так, что её глаза казались двумя глубокими омутами, в которых тонули любые попытки прочесть её истинные мысли. Это обескураживало.       — Ты заговорил о том, кто здесь главный, — начала она, и в её голосе проскользнула интонация, заставляющая Филиппа невольно поддаться вперёд. — Но ты забыл, что на любое давление всегда находится достойный отпор. Ты пытаешься перетянуть одеяло на себя, Филипп, и диктовать мне условия. Но хватит ли у тебя выдержки, чтобы играть на моём поле? Или ты просто сломаешься, как только я перестану тебе подыгрывать?       Филипп усмехнулся, медленно сокращая дистанцию. Он подошёл к ней почти вплотную, когда она ещё была наклонена над сукном. Мужчина не касался её рук, но его присутствие ощущалось очень хорошо.       — Правила в этой комнате устанавливает не тот, кто громче о них заявляет, Алла, — его голос стал опасно тихим, предназначенным только для её ушей. — А тот, кто заставляет другого забыть о самоконтроле. И если ты сейчас нервничаешь, то это не из-за сложного удара. Это ты, наконец-то, признаёшь, что встретила человека, которого не получится просто выставить за дверь с громким провалом, — Филипп склонился ещё ниже, почти касаясь губами её виска, и прикрыл глаза, вдыхая аромат её кожи. — Ты пахнешь по-особенному… Этот аромат невозможно забыть, — прошептал он ей в самое ухо.       Алла на секунду замерла, но затем лениво отстранилась:       — Странно. Мне казалось, что за последние годы ты окончательно потерял нюх на что-то стоящее.       Алла нанесла удар — резкий, почти злой. Шар пулей пролетел весь стол и с грохотом отскочил от борта, не попав в лузу. Она выпрямилась, её дыхание на мгновение стало чуть более глубоким.       — Видишь? — она дразняще приподняла бровь, глядя на него в упор. — Слишком много самоуверенности ведёт к промахам. Твой напор сбивает мне прицел, Филипп. Это плохой знак для нашего партнерства. Я не люблю, когда кто-то настигает моё спокойствие.       — Это отличный знак, — Филипп перехватил кий из её рук, и на этот раз его пальцы плотно обхватили её ладонь, удерживая её на долю секунды дольше положенного. — Это значит, что ты перестала просчитывать ходы и начала чувствовать. А чувства — это то, чем ты не можешь управлять через своих юристов.       Он медленно отошёл к другой стороне стола, готовясь к своему ходу. Максим в этот момент обернулся к ним, держа в руках телефон, и что-то весело крикнул об удачных новостях с биржи. Алла ответила ему дежурной, идеально выверенной улыбкой, но как только он отвернулся, её лицо снова стало полем битвы за власть.       — Чувства — это то, что я всегда выношу за скобки, — бросила она, наблюдая, как Филипп выстраивает безупречную линию атаки. — Они делают игрока уязвимым. А ты так отчаянно пытаешься сделать меня уязвимой, что сам становишься открытой книгой. Я вижу твоё желание победить, и это делает тебя предсказуемым. А это ужасно скучно.       Филипп нанёс удар, и шар ушёл в лузу с таким звуком, будто это был смертный приговор. Он выпрямился, поправляя галстук, и посмотрел на неё с тем самым выражением, от которого у конкурентов подгибались колени.       — В предсказуемости нет ничего плохого. Это надёжность, Алла Борисовна. Ты ведь сама говорила, что ценишь её в бизнесе и в отношениях с партнёрами, — он заманчиво улыбнулся, глядя на мимику женщины, которая понемногу грубела. — Твой ход. Попробуй вернуть себе лидерство, пока я не решил, что эта партия должна закончиться моей безоговорочной победой.       — Тебе не идёт быть таким оптимистом, — Алла подошла к столу, её каблуки сухо постукивали по паркету, отбивая ритм их затянувшейся дуэли. — Оптимизм без основательных причин становится блефом, приводя людей к крайнему разочарованию, — она посмотрела на него последний раз, чем склонится над столом. — Когда люди надеяться на удачу в покере, я скрываю улыбку. Ты же знаешь, что я профи в покере. На собственном примере, — закончила Пугачёва, и разорвала зрительный контакт.       Филипп не сводил с неё взгляда, и в этом взгляде читалось нечто большее, чем просто азарт — это было признание силы, столкнувшейся с равной силой. Он медленно обошёл стол, его шаги были бесшумными и властными, как у хищника, который не боится обнаружить себя.       — Когда ты играешь в покер, то ты прячешься, не раскрывая ни чувства, ни карт, — он остановился напротив, опираясь ладонями о борта стола так, что она оказалась в центре его личного пространства. — Но бильярд честнее. Здесь нельзя спрятаться за маской. Шар либо в лузе, либо нет. И твоё хладнокровие сейчас явно даёт сбой — я вижу это по тому, как бьётся жилка у тебя на шее.       Алла чуть приподняла подбородок, сохраняя ту самую дистанцию, которая отделяет светскую беседу от опасного признания.       — У меня бьётся пульс, потому что я жива, Филипп, а не даю сбои, — она лениво мелила кий, и в этом движении было столько ледяного изящества, что Филипп невольно засмотрелся на её тонкие пальцы. — Ты так настойчиво ищешь во мне слабое место, что рискуешь пропустить удар.       Филипп усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло нечто почти нежное, но по-прежнему острое, как лезвие бритвы. Он сократил расстояние так, что аромат его дорогого парфюма смешался с её запахом.       — Но ведь твоё дыхание стало тяжелее? Конечно, ты можешь назвать это усталостью или просто плохой игрой, но мы оба понимаем, что нас далеко не только объединяет контракт. Ты подписывала его, зная последствия.       Алла на секунду замерла, и в её глазах, обычно непроницаемых, на мгновение вспыхнул тот самый дьявольский огонёк, который Филипп так жаждал вызвать. Она медленно перевела взгляд на его губы, а затем снова в глаза.       — Я никогда не говорю чего-то, за что не смогу ответить, — она дразняще улыбнулась, и её голос стал почти невесомым. — Если ты надеешься, что этот вечер закончится твоей победой только потому, что ты научился вовремя наступать… Что ж, Филипп, твоя вера в успех будет самой милой из твоих ошибок, — Пугачёва «глупо» захлопала глазами, и предложила кий. — Твой ход. Мне важны действия, а не твои громкие слова.       Филипп принял кий, и на этот раз их пальцы не просто соприкоснулись — он намеренно сжал её ладонь, удерживая её в своей власти на несколько секунд дольше, чем позволял любой этикет.       — Ошибки делают нас живыми, — прошептал он, склоняясь к столу. — А идеальный порядок слишком скучен для такой дамы, как ты. Я лучше рискну и промахнусь, чем всю жизнь буду играть с тобой в правильную игру.       Удар был резким и точным. Шар влетел в лузу с таким звуком, будто подтверждал каждое его слово. Филипп выпрямился, поправляя манжету с видом абсолютного победителя, и посмотрел на неё — открыто, властно, без тени сомнения. Алла не отвела взгляда, приняв его триумф с ледяным взглядом. Она медленно поставила свой пустой бокал на край стола, и этот сухой звук в тишине прозвучал как вызов на новый раунд.       — Ты делаешь из риска, какой-то романтический подвиг, Филипп. Но риск хорош, только если приносит плоды, — она обернулась к столу, лениво оценивая оставшиеся шары. — Ты жаждешь от меня чувств, но сам бьёшь с точностью часового механизма. Тебе не кажется, что ты сам себе противоречишь?       Филипп усмехнулся, прислонившись к колонне и скрестив руки на груди. Он наблюдал за тем, как свет лампы играет на изгибах её фигуры, когда она снова наклонилась над изумрудным сукном.       — В любых правилах есть лазейки, — его голос стал тише, приобретая бархатистую глубину. — Ты ведь тоже сейчас не просто целишься, ты строишь баррикады. От кого ты на самом деле закрываешься? От меня или от того, что ты сама чувствуешь, когда я подхожу слишком близко.       Алла замерла, её рука с кием на мгновение застыла. Она медленно выпрямилась, не оборачиваясь, но Филипп мог покляться, что её глаза сузились.       — Я защищаюсь, потому что много лет живу в бизнесе, — она наконец повернулась к нему, дразняще прикусывая нижнюю губу. — Было бы глупо снимать броню из-за того, что кто-то пытается узнать мои истинные чувства. Я бы выглядела ужасно доверчивой, — Алла сделала шаг к нему, сокращая дистанцию до критической. В её взгляде не было страха, только тонкий, интеллектуальный расчет, смешанный с чистым вызовом. — А по поводу чувств… Знаешь, Филя, ты очень преувеличиваешь. Но если тебе так хочется верить в эти искры, то я не смею мешать твоей хорошей фантазии. Это делает тебя живым на фоне всех этих скучных людей.       — Ты называешь это воображением? — Филипп подался вперёд, так что их плечи почти соприкоснулись. — Тогда почему твои пальцы так крепко сжимают дерево кия каждый раз, когда я начинаю говорить не о бизнесе? Твоя броня, Алла, начинает вибрировать. И этот звук мне нравится гораздо больше, чем твои попытки меня оттолкнуть.       — Это вибрация от предвкушения финала, — парировала она, и в её голосе проскользнула та самая игривая колкость, которая всегда заставляла его кровь бежать быстрее. — Я не люблю затянувшиеся игры. Они теряют вкус.       — О, финал будет достойным. И давай мы в этом убедимся, — мужчина накрыл её руку на столе своей ладонью. На этот раз он не помогал ей целиться — он просто зафиксировал её руку, заставляя остановиться. — Но, прежде чем мы его увидим, я хочу убедиться, что ты осознаешь, что в этой комнате больше нет значимых фигур. Есть только два игрока, которые продолжат игру после её завершения.       Алла посмотрела на его руку, затем медленно подняла глаза на него. Её маска холодного безразличия дала едва заметную трещину, сквозь которую проглянул настоящий, обжигающий интерес.       — Ты очень смел в своих прогнозах, — прошептала она, и её дыхание коснулось его губ. — Но в моих сценариях последнее слово всегда остаётся за мной. Даже если мне нравится, как ты пытаешься его перехватить.       Между ними же в этот миг образовался невидимая стена, отрезавшая их от остального мира. Гул голосов и звон посуды в глубине зала стали лишь неразборчивым фоном, чем-то далёким и несущественным. Здесь, у бильярдного стола, начиналась буря.       — Последнее слово… — Филипп медленно отпустил её руку, но его взгляд продолжал удерживать её сильнее любой физической связи. — Хорошо, но позволь мне выбрать интонацию, с которой оно будет произнесено. Твой ход, Алла. Ну же, удиви меня.       Алла приняла вызов, но вместо того, чтобы сразу наклониться к столу, она медленно провела ладонью по зеленому сукну, словно стирая невидимые границы, которые они так тщательно выстраивали весь вечер. Её движения были полны той ленивой, кошачьей грации, которая всегда предвещала самый опасный выпад.       — Ты так торопишься дойти до конца, что рискуешь пропустить самое вкусное — момент, когда все твои заготовленные планы летят к черту и остаётся только импровизация, — женщина, наконец, прицелилась, её голос прозвучал, как шёпот заговорщика.       Она нанесла удар. Шар не просто пошел в лузу — он ударился о борт, задел другой шар и, описав сложную петлю, замер прямо у края, дразняще покачиваясь. Алла выпрямилась, её лицо было абсолютно спокойным, но в глазах сверкал неприкрытый азарт.       — Ты видишь? Он на грани, — она указала кием на замерший шар. — Один лишний вдох, одно неверное движение — и всё изменится. Ты уверен в надёжности, но готов ли ты к тому, что результат будет зависеть от такой мелочи, как направление ветра в этом зале?       Филипп подошёл вплотную, игнорируя расстояние, которое ещё минуту назад казалось уместным в их поединке. Он встал за её спиной и просто наклонился к нежному плечу так, что его дыхание отозвалось дрожью на её открытой шее.       — Ветер здесь создаем мы сами, Алла, — его голос стал еще глубже, почти переходя в рокот. — И твой шар не упал не потому, что ты ошиблась. Ты намеренно оставила его там. Чтобы посмотреть, хватит ли у меня смелости закончить то, что начала ты. Твоя импровизация является лишь формой контроля. Ты даёшь мне иллюзию выбора.       — Это всё, что я могу тебе предложить в рамках деловых отношениях, — Алла чуть повернула голову, и её губы оказались в миллиметрах от его щеки. — Всё, что выходит за его пределы стоит гораздо дороже. Ты уверен, что твоё многомилионное состояние покроет такие расходы?       — Я готов объявить себя банкротом, если ценой будет этот момент, — Филипп посмотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде не было места для колкостей. — Ты можешь сколько угодно прятаться за своим контролем, но ты ведь сама не хочешь, чтобы этот шар просто упал. Ты хочешь, чтобы его забил именно я.       Алла едва заметно улыбнулась — не той светской улыбкой, которую она дарила камерам, а той, настоящей, от которой у Филиппа по спине пробежал холод. Она медленно перехватила кий и протянула его ему рукояткой вперёд. — Тогда докажи, что ты стоишь своих амбиций, — прошептала она.       Филипп принял кий, их пальцы сплелись на дереве в коротком, болезненно-остром контакте. Он не сводил с неё взгляда, понимая, что этот ход станет последним в их сегодняшней игре на публику. Короткий, сухой удар — и шар, до этого замерший на грани, послушно исчез в лузе.       — Чувства никогда не лгут, Алла, — Филипп выпрямился, небрежно возвращая кий на стойку. Его взгляд оставался тяжёлым и властным, не оставляя места для светских излишеств. — Но в этом зале слишком много лишних ушей, чтобы обсуждать такие вещи.       Алла лениво проследила за тем, как он поправляет пиджак, и в её глазах мелькнуло одобрение. Она понимала, что эта публичная дуэль достигла своего пика: свита начала поглядывать на часы, а Максим, заметив их затянувшееся уединение у стола, уже направлялся к ним с дежурной улыбкой на губах.       — Ты прав, — она плавно поднялась, поправляя шёлк платья на бёдрах. — Мне кажется, такой разговор требует более детального изучения, — Алла посмотрела вокруг, и подытожила: — В тишине.       Она не стала дожидаться, пока Максим подойдёт, а сразу его остановила:       — Максим, дорогой, — бросила она через плечо, когда фаворит оказался в паре шагов. — У нас с Филиппом Бедросовичем остались нерешённые вопросы по страховым рискам. Юристы могут быть свободны. Мы закончим в малом зале.       В малом VIP-зале освещение было ещё более интимным, а бильярдный стол из тёмного дерева казался алтарём, который так подходил для разрешения дуэли. Как только тяжелая дубовая дверь за ними закрылась, отсекая шум джаза и голоса менеджеров, Филипп сбросил пиджак прямо на кожаное кресло и повернулся к ней.       — Здесь нет свидетелей, Алла, и нет ничего из реального мира, — мужчина медленно сократил расстояние между ними, его голос вибрировал от сдерживаемого порыва. — Только мы и твои истинные чувства, которые ты так тщательно скрывала весь вечер.       Алла подошла к столу, лениво проводя пальцами по его краю. Она выглядела абсолютно спокойной, но в этой тишине её аура власти стала почти осязаемой.       — Ты так стремился остаться со мной один на один… — она дразняще улыбнулась, глядя на него поверх плеча. — Надеюсь, твое хвалёное самообладание не подведёт тебя, когда защищаться больше не от кого.       Филипп усмехнулся, его взгляд потемнел, становясь почти чёрным. Он ещё немного ослабил галстук и, не сводя с неё глаз, медленно подошёл вплотную.       — Это ты любишь обороняться, а не я, — прошептал Киркоров, и его рука властно легла на край стола, перекрывая ей путь. — Я здесь для того, чтобы увидеть, что скрывается за твоим ледяным спокойствием, когда правила перестают существовать.       Филипп не стал ждать ответа. Он сделал последний шаг, сокращая дистанцию до того предела, когда случайные касания становятся неизбежностью. Его рука, всё еще лежащая на полированном дереве, медленно скользнула в сторону, накрывая ладонь женщины.       — Твоё спокойствие — это самая дорогая ложь, которую я когда-либо покупал, — прошептал он, и его голос, лишенный свидетелей, стал по-настоящему опасным. — Но здесь, в этом зале, курс валюты устанавливаю я.       Алла не отстранилась. Напротив, она чуть развернулась к нему, и её бедро коснулось его ноги. Она медленно подняла свободную руку и коснулась пальцами узла его галстука. Её движения были плавными, почти гипнотическими, но в глазах по-прежнему горел тот самый интеллектуальный вызов, который не давал этой сцене превратиться в банальность.       — Ты так уверен, что сможешь диктовать условия, Филипп? — её голос был едва слышным. — Переход в другой зал совершенно не делает тебя владельцем ситуации.       Она потянула за край его галстука, заставляя его наклониться ещё ниже. Филипп подчинился, но в ту же секунду его вторая рука легла ей на талию, властно сминая плотный шёлк платья. Он почувствовал, как она на мгновение задержала дыхание, что вызвало наглую усмешку. — Хватит колкостей, Алла, — его лицо было в миллиметрах от её. — Ты ведь не привела меня сюда, чтобы обсуждать планы или, Боже упаси, страховки. Ты хотела увидеть, в какой момент я перестану строить какие-то стратегии, и начну идти на риски, не так ли?       Он медленно провёл большим пальцем по её скуле, спускаясь к подбородку, принуждая её закинуть голову и встретиться с ним взглядом, в котором больше не было места для маски расчёта. Алла дразняще прикусила губу, и в этом жесте было столько же сексуальности, сколько и осознания своего превосходства.       — Риски — это моя специализация, — выдохнула она, и её пальцы на его галстуке сжались крепче. — И они меня очень будоражат.       Филипп усмехнулся — не той картинной улыбкой, которую он дарил залу, а хищно и искренне. Он не стал отвечать. Вместо этого он просто притянул её к себе, лишая последней возможности отстраниться, и сократил те последние миллиметры, которые отделяли его от её губ, но в самый последний момент замер, обдав её кожу своим горячим дыханием. Это была пытка ожиданием, которую он навязал ей с той же властностью, с какой вёл переговоры. Алла не выдержала этой паузы. Она сама подалась вперёд, и их губы наконец встретились — не в мягком поцелуе, а в столкновении двух стихий. Филипп прижал её к краю бильярдного стола, и Алла почувствовала за спиной холод полированного дерева, который резко контрастировал с жаром его тела.       Рука Киркорова скользнула с её талии выше, пальцы запутались в её волосах, заставляя её еще сильнее закинуть голову. Алла ответила на этот напор с той же страстью: её ладони, до этого сжимавшие галстук, теперь впопыхах расстёгивали белоснежную рубашку. Она больше не наблюдающей со стороны — она была в самом центре шторма, который сама же и спровоцировала. — Ты слишком долго заставлял меня ждать этого хода, — выдохнула женщина в его губы, когда они на секунду прервались, чтобы глотнуть воздуха. В её голосе больше не было притворства, только хриплая, неприкрытая сексуальность.       — Терпение — это залог успешной сделки, — прошептал Филипп, и его губы переместились к её шее, оставляя там обжигающие следы. — Но я предупреждал тебя, Алла: когда я берусь за дело, я иду до конца.       Он подхватил её под бёдра, и Алла интуитивно обхватила его ногами, прижимаясь к нему так плотно, что между ними не осталось места даже для тени сомнения. Филипп усадил её на край стола, не отрываясь от неё ни на миг. Мужчина снова накрыл её губы своими, и в этом жесте было столько властности и обладания, что любые слова окончательно потеряли смысл. Бильярдный зал с его тишиной и приглушённым светом стал для них целой вселенной, где существовала только эта острая, почти болезненная потребность друг в друге, которую они так долго и филигранно скрывали под масками колкостей и игрой.       Филипп не оставил ей времени на раздумья. Его ладони скользнули по шёлку её платья, изучая каждый изгиб с той же жадностью, с какой он когда-то их изучал визуально. Алла откинулась назад, опираясь локтями о зелёное сукно, и этот жест сделал её еще более беззащитной и одновременно властной в своей наготе чувств.       — Ты всегда… Слишком много на себя берешь, — выдохнула она, когда его губы коснулись ложбинки между ключиц. Её голос дрожал, но в нём всё еще слышались нотки той самой женщины, которая не привыкла сдаваться без боя. — Ты меня этим очень раздражаешь.       — Я беру ровно столько, сколько ты готова отдать. А ты готова на гораздо большее, чем признаёшь это вслух.       Он потянул бегунок её платья вниз, и ткань послушно соскользнула с плеч, обнажая бледную, фарфоровую кожу. В этот момент Алла поняла, что её дипломатия провалилась — она сама оказалась в ловушке, которую так искусно расставляла для него. Но это было самое приятное поражение в её жизни.       Её пальцы впились в его волосы, притягивая его лицо обратно к себе. Поцелуй стал глубже, требовательнее, в нём больше не было игры — только накопленное за недели напряжение, которое нашло выход. Шорох одежды, глухой стук бильярдного шара, который Алла случайно задела рукой и который теперь катился по столу, — всё это слилось в один ритмичный гул, заглушающий остатки разума и связи с реальностью.       Пугачёва услышала звук ремня, который касался внутренней стороны бедра, потом почувствовала, как член, который упирался гораздо раньше, когда они играли, в талию, теперь обнажился, встречаясь с тканью её стринг. По телу прошла волна жара, заставляя её выгнуться ему навстречу.       — Ты закрыл дверь? — прошептала она в самое его ухо, едва касаясь губами мочки.       — Я же сказал, что люблю идти на риск, — отозвался он, и его рука властно накрыла её колено, поднимаясь выше.       Филипп рывком поддался вперёд, заставляя Аллу окончательно лечь на изумрудное сукно. Он навис над ней, упираясь ладонями по обе стороны от её головы, и его взгляд, темный от первобытного желания, не давал ей ни единого шанса на отступление. Его пальцы, привыкшие к власти, теперь с почти лихорадочной точностью расправлялись с застежкой её платья. Когда плотный шёлк наконец сдался, соскользнув с её груди, Филипп на мгновение замер. Она была безупречна — бледная кожа, полная грудь, тяжело вздымающаяся от прерывистого дыхания. Он склонился, накрывая губами сосок, и Алла вскрикнула, выгибаясь в пояснице. Этот звук стона стал для него лучшим подтверждением его победы.       Женщина до конца расстегнула рубашку, желая почувствовать кожей его жар, его самого, словно это было необходимостью для выживания. Когда их тела встретились без преград воздух между ними, казалось, воспламенился. Филипп сорвал с неё стринги и подхватил её под бедра, заставляя обхватить его талию. Он прижал её к себе так плотно, что она чувствовала каждый удар его сердца, каждый напряженный мускул. Его губы не оставляли её ни на секунду: он целовал её шею, ключицы, спускаясь всё ниже, пока она не начала бессвязно шептать его имя, теряя себя в этом страстном моменте.       — Смотри на меня, — приказал он, и когда она открыла затуманенные глаза, он вошел в неё одним мощным, глубоким толчком.       Алла резко выдохнула, её пальцы мертвой хваткой вцепились в его плечи, а ногти глубоко вошли в кожу сквозь остатки рубашки. Этот первый толчок выбил из неё весь воздух, всю ту напускную холодность, которую она выстраивала годами. Она широко открыла глаза, встречаясь с его потемневшим, почти безумным взглядом, и увидела в нём не только жажду обладания, но и нежность на её искренность.       Филипп не давал ей опомниться. Он начал двигаться — медленно, глубоко, с каждым разом заставляя её бедра плотнее прижиматься к жёсткому краю бильярдного стола. Изумрудное сукно под её спиной казалось огненным, а каждый его вдох, опаляющий её шею, отзывался дрожью в самых кончиках пальцев.       Филипп перехватил её запястья, прижимая их к сукну по обе стороны от головы, и этот жест окончательно лишил её возможности даже для иллюзорного сопротивления. Теперь он видел её всю: со сбившимся дыханием, с блеском в глазах, полностью подчинённую тому ритму, который он диктовал. Он загнал член до самого упора, чтобы почувствовать, как она судорожно сжимается вокруг него, пытаясь удержать это невыносимо острое ощущение внутри.       — Ты хотела импровизации, Алла? — он выдохнул это ей в шею, и он слегка прикусил нежную кожу, оставляя багровый след. — Смотри, как рушится твоя идеальная выдержка.       Он начал двигаться снова, но теперь это были короткие, резкие и сокрушительные толчки. Каждый удар выбивал из неё рваный, гортанный стон, который эхом отдавался в пустом зале. Алла чувствовала жёсткое дерево стола под своей поясницей и невыносимый жар его кожи, который буквально плавил её. Она подавалась ему навстречу, инстинктивно выгибаясь, её бедра работали в унисон с его, требуя большего, требуя той самой финальной разрядки, которая уже пульсировала где-то на самой грани сознания.       Его свободная рука соскользнула с её запястья и спустилась вниз, между их телами. Он сжал правый сосок, заставив её закусить губу, и опустился ниже, не торопясь, доходя до тазовой кости, немного надавливая. Терпение женщины не было бесконечным — она крутила тазом, будто приглашая опуститься ниже, и тот, конечно, поддался. Длинные пальцы опустились на лобок, заставив затаить дыхание Аллы, а следом опустились и на клитор, медленно, но уверенно разгоняя скорость кистью. Пугачёва вскрикнула, её тело натянулось как струна, а перед глазами поплыли багровые круги. Она чувствовала, как Филипп, тяжело дыша, впивается губами в её плечо, пытаясь сдержать собственный рык.       Темп стал запредельным. Звуки в комнате слились в один сплошной гул: пошлое звучание их тел, тяжелое дыхание и тихая мольба Аллы ускориться. Филипп чувствовал, как её внутренние мышцы начинают сокращаться в первом спазме, и это выбило из него последние остатки контроля. Он отпустил её руки, обхватив соблазнительную талию, и вкладывал в свои движения всю ту ярость и страсть, которую копил долгие недели разлуки.       — Филипп, я... — сорвалось с её губ, переходя в долгий, хриплый стон.       В самый пик, когда движения Филиппа стали рваными и неистовыми, из-за двери донёсся отчётливый голос Максима. Он о чём-то весело спорил с друзьями, и звук его шагов, казалось, замер в паре метров от их убежища.       Алла почувствовала, как по телу прошла волна ледяного тока. Она резко вскинула голову, её глаза расширились, а пальцы мертвой хваткой впились в плечи Филиппа, едва ли не протыкая ткань его рубашки. Киркоров же, услышав присутствие нового фаворита, только сильнее завёлся. В его взгляде вспыхнул тёмный азарт — он намеренно ускорился, увеличивая напор. Каждый его толчок теперь был направлен на то, чтобы сокрушить её оборону, заставить её выдать себя. Она до боли закусила нижнюю губу, чувствуя на языке металлический привкус крови. Алла не могла позволить себе ни единого звука. Когда волна удовольствия накрыла её с головой, грозя вырваться гортанным стоном, она судорожно уткнулась лицом в изгиб плеча Филиппа, немного прикусив кожу, заглушая прерывистый, стон. Женщина дрожала от напряжения, сдерживая рвущийся наружу крик всеми силами, превращая свою страсть в безмолвную, изнуряющую судорогу. Филипп почувствовал эту её отчаянную борьбу и, коротко рыкнув, накрыл её рот ладонью, не то помогая ей скрыться, не то окончательно подчиняя своей воле. В ту же секунду Киркоров замер, загоняя член в самую глубь, яро кончая. Он уткнулся лицом в её волосы, задыхаясь от той полноты обладания, которой он так долго жаждал, сдерживая порывы застонать.       Когда шаги за дверью окончательно стихли, Алла прерывисто выдохнула, прижимаясь лбом к его плечу. Её губа, которую она так нещадно кусала, припухла и горела.       — Ты сумасшедший, Киркоров, — прошептала она, всё еще борясь с дрожью в голосе. — Если бы он вошёл… Ты хоть понимаешь, что бы было?       Филипп коснулся большим пальцем её подбородка, заставляя поднять голову.       — Ты ведь не сорвалась, Алла. Ни звука. Твоя выдержка — это всё еще самое сексуальное, что я когда-либо видел.       — Дурак, — она слабо ударила его в грудь. — Больше никогда не пытайся меня так сломать. Я не для того строила вокруг себя всё то, что крепко стоит, чтобы она рухнула из-за твоей жажды риска.       — Ты любишь этот риск не меньше моего. Иначе бы я вряд ли здесь был. Иди сюда, — он опустился поцелуем на её искусанные губы, опуская её обратно на стол.       Мир медленно возвращался в свои границы. Единственным звуком в тишине зала оставалось их тяжелое дыхание. Алла лежала на столе, её глаза были закрыты, а на губах блуждала едва заметная, слабая улыбка — улыбка женщины, которая только что проиграла партию, но получила в награду нечто гораздо более ценное, чем победа. Филипп целовал нежно её шею, будто успокаивая пульсирующую жилку, которая яро просачивалась через нежную кожу. Его сердце колотилось о её грудную клетку с такой силой, будто пыталось пробить ребра. Он не спешил отстраняться, наслаждаясь этой редкой минутой абсолютной капитуляции женщины, которая никогда не сдавалась. Алла лежала неподвижно, её пальцы были слабо запутаны в его волосах, а грудь высоко вздымалась.       — Здесь у нас ещё не было, — прохрипел он через несколько минут затишья, медленно приподнимаясь на локтях, чтобы заглянуть ей в лицо. — Мы пополняем список потрясающих мест для секса?       Алла открыла глаза. В них больше не было того ледяного блеска, только глубокое, затуманенное удовольствие. Она лениво провела пальцем по его нижней губе.       — Ты иногда слишком много говоришь, Филипп, — её голос был тихим и хриплым, лишённым привычного сценического образа, но он видел едва заметную улыбку, что выдавала её игривость.       Киркоров усмехнулся — на этот раз по-настоящему тепло. Он нехотя отстранился, и Алла почувствовала внезапный холод, когда их тела разомкнулись. Тишина комнаты снова стала тяжелой, но теперь она не давила, а укрывала их.       — Нам нужно… — Филипп неопределённо кивнул в сторону двери, за которой всё еще шел банкет, — Возвращаться. Тебя заждались.       Алла медленно села на краю стола, не заботясь о том, что шёлк платья безнадежно смят и сполз до талии. Она посмотрела на свои руки, на которых остались едва заметные покраснения от его хватки, и в её взгляде мелькнула тень той «дьявольской» усмешки.       — Не ревнуй, — она грациозно соскользнула со стола на пол, пока Киркоров застёгивал пуговицы на рубашке. — И постарайся сделать лицо попроще. От тебя сейчас так веет триумфом, что это заметно даже через дверь.       Филипп поднял с кресла свой пиджак. Он подошёл к ней сзади, галантно застёгивая платье до конца. На мгновение его руки снова задержались на её талии, притягивая к себе спиной. Он поцеловал её в макушку, вдыхая аромат её духов, смешанный с запахом их близости.       — Когда мы ещё встретимся? — прошептал он ей в затылок.       Алла обернулась, застёгивая пуговицы и восстанавливая свою безупречную броню. Она поправила ему галстук — на этот раз с заботой, а не с попыткой показать власть. Он пока надевал пиджак, стараясь придать внешнему виду как можно больше опрятности.       — Когда придёт время. А сейчас… — она надела свои туфли и подошла к зеркалу, быстрым движением возвращая прическе некий хаос, который привыкли видеть. — Сделай глубокий вдох и иди.       Он подошёл к двери и взялся за ручку, но, прежде чем открыть её, обернулся. Алла стояла в центре зала — снова великая, снова холодная, с тем самым непроницаемым лицом.       — Иди, — скомандовала она, и в её глазах на секунду снова вспыхнул тот огонь, который они только что делили на двоих. — Я выйду через три минуты. Не стоит давать им повода для лишних сплетен. Хватает, что мы и так видимся вне офиса после развода.       Филипп кивнул, открыл дверь и вышел в коридор, мгновенно надевая маску самоуверенного победителя. Алла осталась в тишине малого зала. Она посмотрела на изумрудное сукно бильярдного стола, на котором всё еще лежало несколько шаров, и тихо рассмеялась.