Сказки на ночь

      Февраль, 1998 год. Москва.       Алла уже битый час мерила шагами гостиную. Дом, обычно уютный и живой, сейчас казался ей огромным гулким склепом, где тишина буквально давила на плечи. Она то и дело подходила к окну, отодвигала массивную штору и всматривалась в темноту двора, надеясь увидеть свет фар, но улица оставалась пустой и равнодушной.       Эти три недели разлуки и так выпили из неё все соки, но эти последние часы ожидания были самыми паршивыми. Двадцать один день женщина держалась, живя от звонка до звонка, привыкая к его хриплому голосу в трубке, который вечно перебивали помехи чужих городов. Она научилась игнорировать газетные сплетни, но сейчас, когда до встречи оставались считанные минуты, самообладание начало давать сбой.       Внутри, где-то под рёбрами, поселилось мерзкое, липкое чувство — не то страх, не то обида. Он опаздывал. Всего на полчаса, но для неё эти тридцать минут растянулись в вечность. Она машинально проводила пальцами по книжным полкам, чувствуя кожей прохладу старых переплётов и едва уловимую пыль, но мысли были не здесь. Алла прислушивалась к каждому шороху за дверью, к любому звуку лифта.       Она чувствовала себя перетянутой гитарной струной. Ещё немного — и она просто лопнет со звоном. Алла злилась на него за это опоздание, злилась на себя за то, что так сильно ждёт, и в то же время её буквально колотило от предвкушения. Пустота в доме казалась физической болью, которую мог излечить только один человек. Пугачёва измоталась, она перегорела, но, когда на улице наконец послышался приглушённый рокот мотора, всё внутри неё болезненно и сладко сжалось.       Алла замерла посреди комнаты, перестав терзать бахрому на диванной подушке. Звук захлопнувшейся двери машины на улице прорезал тишину как скальпель. Сердце тут же пустилось вскачь, ударяя в рёбра тяжёлым, неровным ритмом. Она затаила дыхание, боясь, что это просто случайный прохожий, но следом раздался знакомый, чуть тяжеловатый звук шагов в подъезде. Алла не бросилась к двери. Наоборот — застыла, словно приросшая к паркету, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Гнев на его опоздание, на эти недели одиночества, на дурацкие заголовки газет — всё это вдруг вскипело в ней горьким коктейлем. Но стоило ключу в замке повернуться с характерным мягким щелчком, как эта ярость начала предательски таять, сменяясь почти невыносимым, дрожащим облегчением.       Дверь открылась, впуская в стерильную тишину квартиры запах холода. Филипп стоял на пороге — взлохмаченный, в расстёгнутом пальто, с каким-то виноватым и одновременно жадным выражением лица.       — Аллусенька… — его голос прозвучал тише обычного, с той самой хрипотцой, от которой у неё всегда подкашивались ноги.       Она смотрела на него, и слова упрёка, которые она репетировала последний час, застряли в горле. В тусклом свете прихожей он казался ещё более огромным и заполняющим собой всё пространство. Алла почувствовала, как по щекам пополз горячий румянец — не от смущения, а от того самого внутреннего напряжения, которое наконец нашло выход. Та самая струна внутри неё не просто зазвенела — она запела, дико и нестройно.       Ей хотелось одновременно ударить его по плечу за то, что заставил так переживать, и вцепиться в него мёртвой хваткой, чтобы больше не отпускать ни на один день.       Филипп сгреб её в охапку так внезапно, что Алла охнула, чувствуя, как ноги оторвались от паркета. Но, прежде чем он начал её кружить, он жадно, почти отчаянно приник к её губам. Этот поцелуй не был коротким приветствием — это было глубокое, долгое столкновение, в котором смешались вкус дороги, холодного ветра и того самого томительного ожидания, которое они оба терпели целый месяц. Алла вцепилась пальцами в лацканы его пальто, отвечая с той же яростной нежностью, наконец-то чувствуя, что она больше не одна в этой пустой квартире, на пару с собаками, которые тоже побежали встречать хозяина.       Только после этого он чуть отстранился, чтобы поднять её выше, и начал кружить по прихожей, смеясь — громко, искренне, как умел только он, когда возвращался домой к ней. Его руки, обтянутые дорогой кожей перчаток, крепко прижимали её к себе, и в этом хаотичном движении Алла наконец почувствовала тот самый «удар по струне», которого ждала месяц. Музыка внутри неё зазвучала в полный голос, вибрируя в каждой клетке.       — Боже, как я соскучился… Весь месяц как в бреду, — выдохнул он, наконец поставив её на ноги, но так и не разрывая объятий, продолжая осыпать её лицо короткими, хаотичными поцелуями.       Его лицо было совсем близко — глаза сияли лихорадочным восторгом, на щеках горел румянец от мороза и возбуждения. Он начал что-то говорить, при этом гладя Ирму и Кузину, когда те подлетели к нему и начали ластиться об его ногу, слова сыпались градом: аншлаги, безумные фанаты, огни больших городов, бесконечные перелеты… Алла слушала его, всё еще чувствуя на губах вкус его поцелуя и не в силах перестать улыбаться. Её пальцы нежно поглаживали его плечи, пробираясь к шее, чтобы почувствовать биение его пульса.       Но в какой-то момент, когда Филипп особенно активно жестикулировал, описывая очередное приключение в самолёте, он чуть наклонил голову. Свет тяжелой хрустальной люстры в прихожей, беспощадный и яркий, упал на его белоснежный воротник под определённым углом.       Мир замер.       У Аллы перехватило дыхание, но не от нежности, а от резкого, ледяного спазма в груди. Прямо там, на ослепительной ткани, красовался мазок. Ярко-розовый, вульгарный, предательский след чужих губ. Он был таким чётким, что казалось, можно разглядеть рисунок кожи той, кто его оставил.       В ушах внезапно заложило, как при резком снижении самолета. Весь восторг, вся эта «окрылённость» испарились в доли секунды, оставив после себя лишь едкую, обжигающую горечь. Смех Филиппа, его восторженный рассказ — всё это в одно мгновение превратилось в белый шум, в пустую декорацию. Она смотрела на это пятно, и ей казалось, что оно разрастается, пожирая всё тепло, которое он привез с собой.       — Филипп… — её голос прозвучал неожиданно тихо и надтреснуто, прерывая его на полуслове.       — Что, родная? — он улыбнулся, ещё не заметив, как в одно мгновение изменились её глаза, как они превратились из тёплых озёр в два осколка тёмного льда.       Алла медленно убрала руки с его плеч. Это движение было подчеркнуто аккуратным, почти брезгливым. Она сделала шаг назад, разрывая ту интимную дистанцию, которая ещё секунду назад казалась ей спасением.       — Ты, наверное, зверски голоден после дороги, — произнесла она, и в этом голосе больше не было ни капли той женщины, что летела к нему по лестнице. — Идём.       Они прошли на кухню. Алла двигалась механически: достала фарфоровую тарелку, наполнила её ужином, который готовила с такой любовью ещё пару часов назад, и поставила перед ним. Филипп, ничего не подозревая, с шумом уселся за стол. Он всё ещё находился на той волне стадионного драйва, которая не отпускала его.       — Боже, Аллочка, как же это вкусно! Я впервые в жизни устал от Макдональдса, — он вонзил вилку в мясо, продолжая увлеченно размахивать свободной рукой. — Так вот, я выхожу из самолёта, и такое начинается!..       Алла опустилась на стул напротив. Она не притрагивалась к еде. Её ладонь сжимала вилку так крепко, что костяшки пальцев побелели. Пугачёва смотрела не на него, а в свою тарелку, где нетронутый ужин казался ей чем-то чужеродным и противным. Она начала возить вилкой по фарфору. Скрежет. Тонкий, противный звук металла о камень разрезал его восторженную речь. Скрежет.       — …Толя еле оттащил этих девиц! Уму непостижимо, зачем так толкаться! — Филипп замер, заметив её отрешённый взгляд. — Алл? Ты слушаешь?       — Да, — бросила она, не поднимая глаз. Слово упало между ними, как кусок льда.       — Ты сама не своя. Что-то случилось? — он попытался придать голосу мягкость, потянулся к ней через стол, но Алла едва заметно отодвинулась.       — Я слушаю про твои триумфы, Филипп. Рассказывай дальше. Про аншлаги… Про фанаток, которые, судя по всему, не давали тебе прохода даже в гримёрках, — она наконец подняла на него глаза. В них не было слёз, только холодное, пульсирующее пламя ревности, которое она упаковывала в ледяной сарказм.       — Что ты имеешь в виду? — он на мгновение замер с вилкой в воздухе, его брови поползли вверх в искреннем недоумении. — Ну да, было много народа, но это же работа…       — Работа, — повторила она, и это слово прозвучало как приговор.       Она снова принялась терзать тарелку. Скрежет. Этот звук в её голове теперь полностью совпадал с ритмом того самого тяжелого баса. Ей хотелось закричать, сорвать с него эту рубашку прямо здесь и швырнуть её в мусорник, но вместо этого она лишь сильнее сжала челюсти.       — Алл, ну честное слово, всё очень вкусно, мне очень нравится картошечка, а мясо получилось просто обалденным, — его голос уже дрогнул от зарождающегося напряжения. — Расскажи, как ты? Сходила к Вале? Что он сказал по поводу твоей идеи с клипом?       — Ничего, — она резко встала. Стул с противным скрипом отъехал назад. — Я наелась. И я устала от этого шума.       — От какого шума? Я же только приехал!       — Именно, Филипп. Ты приехал, и в доме стало слишком… Шумно. Пойду наверх. Доедай.       Она развернулась и вышла из кухни, чеканя шаг. Алла чувствовала, как внутри всё дрожит от невысказанных слов, от этой визуальной картины — розового следа на белоснежной ткани. Она зашла в спальню, не включая свет, и замерла у окна, хватая ртом холодный воздух, проникающий сквозь приоткрытую створку.       Тишина спальни была обманчивой — она не успокаивала, а лишь сильнее сдавливала грудную клетку. Холодный воздух из приоткрытой створки обжигал лицо, но внутри неё полыхал пожар, который не могла потушить ни одна февральская стужа. Перед глазами, как назойливый кадр испорченной плёнки, всё ещё стоял этот розовый мазок на его воротнике.       Дверь открылась без стука, впуская в полумрак комнаты полосу жёлтого света из коридора. Филипп вошёл, заполняя собой всё пространство, его силуэт казался огромным и почти пугающим в этой тишине.       — Алла, ну это уже ни в какие ворота, — его голос, хриплый от недоумения и нарастающего раздражения, разрезал воздух. — Недели разлуки. Я лечу к тебе, а ты убегаешь из-за стола, как обиженная девчонка. В чём дело? Что я опять сделал не так?       Он подошёл ближе, останавливаясь всего в паре шагов от неё. В полумраке она видела, что его рубашка расстёгнута на две верхние пуговицы, и тот самый воротник теперь бесстыдно завалился в сторону, выставляя напоказ чужую отметину. Филипп выглядел растерянным и злым одновременно, он искренне не понимал, почему его триумфальное возвращение превратилось в ледяную войну.       Она не произнесла ни слова. В её глазах, обычно мудрых и глубоких, сейчас плескалось такое первобытное, тёмное пламя, что Филипп невольно осёкся, так и не закончив следующую фразу. В этой тишине музыкальный ритм внутри неё достиг своего пика — тот самый гулкий, вибрирующий бас, который требовал немедленного выхода.       Алла не стала тратить время на обвинения. Одним стремительным, кошачьим движением она сократила расстояние между ними. Её ладони упёрлись в его грудь — не нежно, а с силой, которая заставила его пошатнуться. Филипп, ошеломлённый её внезапным напором, не успел даже выставить руки для опоры. Он повалился назад, на широкую кровать, и Алла моментально, не давая ему опомниться, оказалась сверху.       Она оседлала его бедра, придавливая его всем своим весом, чувствуя под собой твердость его тела. В её движениях больше не было ни капли той усталости, о которой она говорила на кухне. Она вцепилась в воротник его рубашки обеими руками, и тонкая, дорогая ткань жалобно затрещала под её пальцами. Алла рванула края в стороны, обнажая его грудь, словно хотела сорвать с него саму память о чужих прикосновениях.       Пугачёва жадно впилась в губы мужу. Этот поцелуй не имел ничего общего с той нежностью, которой они обменивались в прихожей всего несколько минут назад. Это был акт яростного и неоспоримого захвата территории. Её зубы остро, до боли задели его нижнюю губу, и когда на языке расцвёл горячий, солоноватый привкус крови, это лишь подстегнуло её. Она не отстранилась — она всосала этот вкус, заставляя Филиппа хрипло выдохнуть ей прямо в рот. Этот звук, наполовину стон, наполовину протест, мгновенно утонул в её доминирующем напоре.       Её ладони, обычно такие грациозные и мягкие, сейчас казались раскалёнными. Они двигались по его телу без тени сомнения, бесцеремонно и требовательно. Когда пальцы скользнули вниз, к пряжке ремня, их движения были быстрыми и точными. В каждом жесте чувствовалась железная уверенность женщины, которая не просит разрешения, а забирает своё по праву. Тяжёлый металл пряжки глухо звякнул, поддаваясь её напору, и это короткий, резкий щёлк прозвучал в тишине спальни как команда к капитуляции. Она действовала с той властной решимостью, которая не оставляла места для возражений или лишних слов — только голый инстинкт, только жажда стереть чужое присутствие с его кожи и заменить его своим неоспоримым присутствием.       Филипп был ошеломлён — не силой её рук, а той первобытной властью, которая исходила от неё в этот миг. Его ладони инстинктивно взметнулись вверх, намереваясь то ли отстранить её, чтобы заглянуть в глаза, то ли прижать ещё крепче, но Алла не дала ему шанса перехватить инициативу. Она перехватила его запястья, на мгновение пригвоздив их к покрывалу, и он почувствовал, как по его венам разливается парализующий жар.       Её пальцы снова вернулись к его одежде, действуя с лихорадочной, почти болезненной быстротой. Когда её ладони наконец коснулись его обнажённой груди, она почувствовала, как бешено и неровно колотится его сердце. Оно билось о её ладони, как пойманная птица, и это физическое подтверждение его волнения вызвало у неё короткую, торжествующую полуулыбку прямо в его губы.       Алла медленно отстранилась от его рта всего на миллиметр, ровно настолько, чтобы он мог ловить губами её горячее дыхание. Её глаза, ставшие от возбуждения почти чёрными, медленно скользили по его лицу, фиксируя каждую деталь: расширенные зрачки, капельки пота на висках, рваный ритм его дыхания.       Одним текучим, почти змеиным движением Пугачёва повела плечами, и шёлковый пояс её халата развязался. Шёлк соскользнул вниз, обнажая изгиб её шеи и крутой разворот плеч. Она не сводила с него взгляда, заставляя его смотреть на себя, заставляя его видеть каждую линию своего тела в этом скупом лунном свете. В этом не было стыдливости — только чистый, концентрированный вызов. Она хотела, чтобы он захлебнулся этим видом, чтобы его сознание выжгло всё, кроме этого момента, этой комнаты и этой женщины, которая сейчас возвышалась над ним, как карающее и одновременно милующее божество. Его голова откинулась на подушки, а в глазах металось смятение, смешанное вожделением, которое он уже не в силах был контролировать. Он чувствовал себя так, словно попал в эпицентр шторма, где каждый порыв ветра имел её запах и её силу.       — Алла… — его голос сорвался, превратившись в хриплый, надтреснутый шёпот, в котором сквозило недоумение. — Подожди… Что случилось?..       Киркоров попытался приподняться на локтях, его ладони нащупали её талию, намереваясь если не остановить, то хотя бы замедлить этот безумный бег. Но Алла лишь сильнее надавила коленями на его бёдра, вжимая его обратно в матрас. Она не собиралась давать ему время на вопросы. Её молчание было громче любых слов — оно давило на него, лишая воли к сопротивлению.       — Помолчи, — выдохнула она, и это было единственное слово, сорвавшееся с её губ, больше похожее на приказ, чем на просьбу.       Её пальцы снова скользнули по его обнаженной груди, на этот раз медленнее, почти мучительно. Она вела ногтями по напряжённым мышцам, чувствуя, как его кожа вздрагивает от каждого прикосновения, как напрягается каждый нерв под её ладонями. Женщина видела, как он борется с собой, как пытается поймать её взгляд, чтобы найти в нём хоть каплю прежней мягкости, но находил только безжалостную, обжигающую страсть.       — Алла, давай поговорим, — выдохнул он, и его пальцы невольно сжались на шёлке её халата, который теперь едва держался на локтях. — Что я…       Пугачёва резко наклонилась, перебивая его речь новым поцелуем, но на этот раз он не был глубоким. Она лишь дразнила его, едва касаясь его губ своими, заставляя его тянуться за ней, жаждать большего. Алла чувствовала, как его дыхание становится всё более рваным, как его руки на её талии из неуверенных становятся требовательными, собственническими.       В этот момент она окончательно сбросила халат. Ткань с глухим, почти неслышным шелестом опала на пол, и в полумраке спальни её нагота вспыхнула ослепительным, фарфоровым светом. Филипп замолк. Все его вопросы, все попытки вразумить её или объясниться застряли в горле. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде теперь было только одно — абсолютное, тотальное подчинение этой женщине, которая сейчас была для него и судьёй, и палачом, и единственным спасением.       Она видела это отражение в его глазах — там больше не было места гастролям, самолётам или чужим лицам. Только она. Единственная.       Её ладони скользнули по его плечам вниз, завершая то, что начали мгновения назад. Она бесцеремонно избавила его от остатков одежды, действуя с той самой пугающей эффективностью, которая лишала его малейшего шанса на помощь самому себе. Контакт «кожа к коже» отозвался в обоих почти болезненным электрическим разрядом. Филипп хрипло вскрикнул ей в плечо, когда почувствовал мягкую тяжесть её груди на своей грудной клетке и то, как её бедра плотно и уверенно обхватили его.       Она не просто прикоснулась к нему — она накрыла его собой, как стихийное бедствие. Её кожа была атласной, но под этой нежностью скрывалась стальная воля. Алла медленно повела плечами, втираясь в него, заставляя его плоть, уже доведённую до предела, пульсировать в такт их общему кровотоку. Она чувствовала, как под ней напрягается каждый его мускул, как его тело превращается в натянутый лук, готовый сломаться от малейшего лишнего усилия.       — Ты только мой, — прошептала она, и это не было вопросом. Это было клеймо, которое она выжигала на нём прямо сейчас, вдыхая запах одеколона и чего-то, что было лично его.       Филипп больше не пытался говорить. Его пальцы, до этого лишь осторожно касавшиеся её, теперь впились в её ягодицы, притягивая её ещё ближе, если это вообще было возможно. Он запрокинул голову, подставляя шею под её укусы и поцелуи, которые она рассыпала по его коже с какой-то яростной щедростью. Каждое её движение над ним было вызовом, каждым стоном, сорвавшимся с его губ, она пытала свою ревность, превращая её в чистое, концентрированное торжество. В этой тишине, нарушаемой только скрипом кровати и их рваным дыханием, она окончательно взяла правления в свои руки, ведя его туда, где существовало только одно правило: она — его начало и его конец.       Алла не дала ему времени на подготовку. Она приподнялась на коленях, удерживая равновесие и не разрывая их обжигающего зрительного контакта. Её пальцы скользнули между их телами, уверенно обхватывая его член, который уже давно пульсировал от невыносимого напряжения. Она сжала его у самого основания, чувствуя, насколько он твёрдый и горячий, а затем медленно провела ладонью до самой головки, размазывая выступившую каплю предэкулята по напряжённой плоти.       Филипп хрипло зарычал, его таз непроизвольно дёрнулся вверх, ища большего контакта, но Алла лишь сильнее сжала пальцы, сдерживая его порыв. Она хотела, чтобы он мучился, чтобы он чувствовал каждое движение её руки, прежде чем она даст ему то, чего он так отчаянно жаждал.       Свободной рукой она потянулась к своей груди, пальцами оттягивая потяжелевший, ярко-розовый сосок, который от холода комнаты и внутреннего жара стал твёрдым, как камень. Женщина видела, как Филипп жадно проследил за этим движением, как расширились его зрачки при виде её нагой груди, подрагивающей в такт её рваному дыханию. Не разрывая взгляда, Алла наклонилась ниже, дразняще провела соском по его губам, заставляя его ловить его ртом.       — Смотри на меня, Филипп, — приказала она низким, вибрирующим голосом. — Только на меня.       Алла сделала резкий толчок вниз, принимая его до самого конца, так, что их лобковые кости столкнулись с глухим звуком. Она выдохнула его имя, чувствуя, как он заполняет её до предела, растягивая стенки влагалища. Внутри неё всё пульсировало, сжимая его плоть в плотном, горячем кольце. Она начала двигаться — сначала медленно, круговыми движениями, заставляя его головку тереться о самую чувствительную точку внутри неё, а затем перешла на рваный, агрессивный темп.       Она скакала на нём, глубоко и жестко, каждый раз с силой опускаясь на его бёдра. Её грудь бешено колыхалась, соски терлись о его волосатую грудь, вызывая разряды электричества внизу живота. Филипп больше не пытался сдерживаться. Его ладони грубо мяли её ягодицы, он толкался ей навстречу, забиваясь в неё так глубоко, словно хотел оставить в ней часть своего существа. Тишину спальни теперь заполняли только хлюпающие звуки их тел, стоны и его хриплый мат, который он шептал ей в шею, теряя последние остатки самообладания.       Темп стал по-настоящему агрессивным, лишённым всякого изящества — осталась только голая, животная страсть, помноженная на ядовитую ревность. Она скакала на его члене, как на раскалённом штыре, чувствуя, как он раз за разом упирается в самую шейку матки, заставляя её внутренности сжиматься в сладкой агонии. Филипп окончательно сдался этому напору. Он жадно смаковал каждый сантиметр её тела, до которого мог дотянуться. Его ладони, широкие и горячие, нещадно мяли её грудь, он до боли сжимал пальцами её соски, заставляя Аллу выгибать спину и хрипло вскрикивать. В какой-то момент, когда она особенно резко опустилась на него, он не выдержал и наотмашь шлёпнул её по ягодице. Звук хлесткого удара эхом разнёсся по спальне, оставив на её белой коже ярко-красный след.       Алла в ответ лишь сильнее впилась ногтями в его плечи, оставляя глубокие борозды. Этот шлепок не испугал её — он лишь подлил масла в огонь. Ей нравилась эта грубость, эта честная, неприкрытая реакция. Она сама получала от этого безумное, почти болезненное удовольствие: видеть, как этот огромный, обожаемый миллионами мужчина корчится под ней, как он хрипит от вожделения, не в силах оторвать взгляда от её колышущейся груди. Как он смотрит только на неё, жадно впитывая каждый сантиметр похудевшего тела.       — Ещё… — прорычала она, принимая его в себя до упора.       Филипп подчинился. Его рука снова взметнулась, нанося ещё один удар по другой ягодице, а затем ещё один. Он шлёпал её ритмично, в такт своим толчкам, смакуя то, как под его ладонями содрогается её плоть. Киркоров жадно впивался зубами в её плечи и шею, оставляя засосы, когда она позволяла себе наклонится к нему, которые завтра будут напоминать ей об этой ночи. Он поддавался её ритму, толкаясь вверх так мощно, что Алла едва удерживала равновесие, но не замедляла темп ни на секунду.       Внутри неё всё буквально горело. Трение их тел становилось всё более влажным и громким; звук пошлых шлепков, смешиваясь с его хриплым голосом. Алла чувствовала, как её клитор трётся о его лобковую кость при каждом движении, и эта стимуляция вела её к самому краю. Она сама вела эту игру, она была хозяйкой положения, и осознание собственной власти над ним в этот момент приносило ей оргазм едва ли не более мощный, чем физическая близость.       Алла не позволяла ему достичь финала, намеренно сбивая темп в те моменты, когда чувствовала, что Филипп вот-вот сорвётся. Она замирала на нём, глубоко насаженная на его до предела напряженный член, и начинала медленно, издевательски вращать бёдрами. Внутри неё всё пульсировало, сжимая его плоть в горячих тисках, вытягивая из него признание за признанием в виде рваных, бессвязных хрипов.       Мужчина был на грани безумия. Он вскидывал бёдра, чтобы возобновить темп, вбиваясь в неё так глубоко, что Алла невольно выгибалась дугой, запрокидывая голову. Филипп сел на кровати и впивался зубами в её соски, оттягивая их и терзая языком, пока она не начала стонать — громко, надрывно, отбрасывая в сторону остатки своей королевской выдержки. Его ладони скользнули к её паху. Он нашёл её набухший, предельно чувствительный клитор и начал растирать его — сначала быстро и интенсивно, а затем переходя на более медленный темп, от которых у Аллы перед глазами поплыли искры. Этот контраст — твёрдость его члена внутри и умелая, грубая стимуляция снаружи — лишал её последних остатков самообладания.       — Да… Вот так… — прохрипела она, закусывая губу до крови.       Она ускорила ритм, её бедра двигались по крутой, ломаной траектории. Алла чувствовала, как внутри неё начинает зарождаться первая волна — та самая ослепительная вспышка, которая должна была сжечь остатки её ревности. Она видела, как Филипп жадно ловит каждое её движение, как его глаза буквально прикованы к её лицу, искажённому гримасой наслаждения. Он не просто подчинялся, он смаковал её власть, подставляясь под её удары и вскидывая таз ей навстречу, чтобы ударить ещё. Алла замерла, её тело превратилось в одну натянутую до звона жилу. Глаза закатились, и в полумраке были видны лишь белки под дрожащими веками. Первая волна оргазма ударила в позвоночник, рассыпаясь по конечностям парализующим жаром. Внутренние мышцы влагалища, до этого ритмично сжимавшиеся, теперь перешли в фазу неконтролируемых, мощных судорог — они буквально впились в его член, сдавливая его так сильно, что Филипп издал звук, похожий на придушенный хрип раненого зверя.       Её грудь ходила ходуном, соски, ставшие болезненно-твердыми, казалось, пульсировали в такт сердцу. Она всё ещё сидела на нём, но её силы иссякли; она обессиленно навалилась вперёд, тем самым вновь заставляя его упасть назад, упираясь ладонями в его широкие плечи, ловя ртом воздух.       — Алла… — выдохнул он.       Он почувствовал этот момент — миг её триумфальной слабости, когда контроль, который она так ревниво удерживала, на секунду выскользнул из её рук вместе с затихающими спазмами оргазма. Филипп не стал ждать, пока она придёт в себя. Его руки, до этого послушно лежавшие на её талии, вдруг сжались, как стальные обручи. Он резко, одним мощным рывком перехватил инициативу. Не давая ей опомниться, он приподнялся. Алла едва успела издать удивлённый вдох, как её коленки и ладони упёрлись в простыни. Она оказалась в позе, которая не оставляла места для манёвров: спина прогнута, ягодицы выставлены навстречу его жадному взгляду, а лицо скрыто в тени волос.       Киркоров навис над ней сзади и не спешил входить. Его ладонь, всё ещё хранящая жар её первого финала, медленно и грубо проскользила по её спине, спускаясь к бёдрам. Он смаковал этот вид — её бледную кожу, порозовевшую от нагрузки, и те красные следы от своих пальцев и шлепков, которые теперь горели на её ягодицах, как ордена.       Он прижался к ней всем телом, чувствуя, как член, ставший ещё более твёрдым и пульсирующим, упёрся ей в бёдра. Филипп вошёл в неё одним глубоким, плавным, но сокрушительным толчком, заставив Аллу задохнуться и вжаться лицом в шёлк подушек. С этого ракурса всё ощущалось иначе: объёмнее, горячее, до самого предела. Его член растягивал её, заполняя каждую пустоту, задевая те глубинные точки, от которых по телу пробегала дрожь, граничащая с током. Он не стал давать ей времени на передышку. Его ладони плотно обхватили её талию, фиксируя изгиб её бёдер, и он начал вбиваться в неё в мощном, уверенном ритме.       Алла чувствовала каждый его толчок всем своим существом. Она прогнулась в пояснице, подставляясь под него ещё сильнее, и её ногти впились в ткань простыни.       — Да… Филипп, — её голос сорвался на высокий, дрожащий стон, который эхом отозвался в тишине комнаты. — Не останавливайся… Ещё...       Этот стон, этот сорванный, полный неприкрытого наслаждения голос подействовал на Филиппа, как афродизиак. Он почувствовал, как внутри него всё натянулось, как струна. Он нанёс хлёсткий, но полный страсти шлепок по её ягодице. Звук удара был звонким, и Алла ответила на него громким, надрывным вскриком, в котором не было боли — только чистое, звенящее наслаждение.       Киркоров перешёл на более быстрый, захватывающий темп. Филипп смаковал её тело, каждую его линию, чувствуя, как она дрожит под его руками. Его ладони ласкали её ягодицы, сжимали их в такт движениям, а затем снова опускались ниже, к самому эпицентру их близости. Он чувствовал, как её мышцы обхватывают его всё сильнее, выдаивая из него последние капли самообладания.       — Глубже! — Алла выкрикивала слова почти в беспамятстве, её бёдра непроизвольно толкались назад, навстречу ему, требуя полной, окончательной отдачи.       Она чувствовала, как вторая волна оргазма, ещё более мощная, чем первая, уже подступает к горлу, заставляя мир вокруг расплываться в ярких вспышках.       — Филипп… — она выкрикивала его имя, задыхаясь, её голос вибрировал от подступающего оргазма. — Я сейчас…       Вторая волна накрыла её внезапно и беспощадно — гораздо мощнее первой. Внутренние мышцы влагалища сжались в диком, неконтролируемом спазме, намертво обхватив его член, и Алла вскрикнула, запрокидывая голову. Этот звук — сорванный, высокий стон её окончательного падения — стал для Филиппа последней каплей. Вид её содрогающегося тела, ощущение того, как она буквально высасывает из него жизнь своей пульсирующей плотью, выбили почву у него из-под ног.       Он сделал ещё несколько мощных, финальных толчков, вбиваясь в неё до самого упора, до боли, до крика. Его тело напряглось, как натянутый трос, и с коротким, хриплым горловым звуком он излился в неё, заполняя её нутро до краёв своим теплом.       Они замерли в этой позе, не в силах разомкнуть объятий. В спальне воцарилась тишина, нарушаемая только их тяжелым, рваным дыханием и стонами облегчения.       Филипп ещё несколько минут оставался внутри неё, тяжело навалившись на её спину. Его горячий лоб упирался в её лопатку, а дыхание понемногу замедлялось, щекоча кожу. Он чувствовал, как её внутренние мышцы ещё вздрагивают в последних, затихающих спазмах, неохотно отпуская его. Наконец, он с тихим, изнеможенным стоном отстранился и рухнул на простыни рядом, раскинув руки в стороны.       Алла медленно перевернулась на спину. Её грудь ходила ходуном, кожа была влажной и разрумянившейся, а блондинистые волосы разметались по подушке. Она смотрела в потолок, где плясали тени от лунного света, и чувствовала, как ядовитая ревность, сжимавшая её сердце весь вечер, окончательно выгорела, оставив после себя лишь стерильную, блаженную пустоту и звон в ушах.       В спальне повисла тишина — густая и пахнущая сексом. Филипп, всё ещё борясь с одышкой, протянул руку и нащупал её ладонь, переплетая свои пальцы с её.       — Ты сегодня… — он запнулся, подбирая слова, и хрипло рассмеялся. — Ты сегодня была просто стихийным бедствием, Аллуся.       Он приподнялся на локте, щурясь в полумраке. Включив лампу у кровати, его взгляд скользнул по разбросанной одежде и остановился на белоснежной рубашке, которая сиротливо валялась у подножия кровати, смятая в бесформенный ком. Филипп дотянулся до неё, подцепил пальцами и поднёс к лицу, разглядывая воротник.       — О, ну конечно, — он ткнул пальцем в то самое розовое пятно, которое теперь, после всего случившегося, выглядело нелепым и мелким. — Вот и пятно. А я думал, что где-то на пальто отпечаталась эта бедолага.       Алла слегка повернула голову, наблюдая за ним из-под полуприкрытых век:        — Какая бедолага, Филипп?       — Да я же тебе ещё в прихожей начал рассказывать! — он искренне удивился, отбрасывая рубашку в сторону. — У самолёта был просто ад. Фанаты, как с ума посходили, хлынули валом. Началась такая давка, что я едва до машины дошёл. Одну девчонку — совсем молоденькую — кто-то так сильно толкнул сзади, что она буквально влетела мне в грудь лицом. Я ещё подумал, что, мол, ты сейчас увидишь и начал искать пятно. Смотрел на пальто — нигде не было. Хотел рубашку посмотреть, но Толя затормозил резко, потому что там кто-то выехал неожиданно из-за поворота.       Филипп снова лёг, притягивая Аллу к себе и укрывая их обоих тяжёлым одеялом. Он обнял её, прижимая к своему боку, и его рука начала лениво и нежно поглаживать её плечо, стирая остатки того напряжения.       — Я же тебе и на кухне пытался объяснить, почему рейс задержали из-за этого столпотворения, и как меня чуть не разорвали на сувениры… — он замолчал на секунду, а потом тихо рассмеялся ей в макушку. — Но ты сидела с таким лицом, будто решала, какой яд мне подсыпать в чай. Ты вообще хоть слово из моего рассказа слышала?       Алла закрыла глаза, вдыхая его запах — теперь уже родной, домашний, без примеси чужой тревоги. Она вспомнила, как ярость застилала ей глаза, превращая его голос в далёкий, невнятный шум.       — Нет, Филипп, — прошептала она, чуть улыбнувшись и теснее прижимаясь к его горячему телу. — Я была слишком занята… Визуализацией того, что я с тобой сделаю в этой спальне. Оказывается, ревность — отличный сценарист.       Филипп довольно хмыкнул, чувствуя, как сон и нега окончательно забирают их в свои объятия.       — Ну, в таком случае… — он поцеловал её в висок. — Можешь ревновать меня почаще. Мне чертовски понравилось, как ты выглядишь сверху.