Как в дешевой мелодраме

Ваня выходит из автобуса и поправляет рюкзак. Оглядывается. Шумно втягивает носом воздух — родные ебеня пахнут весной. Холодной свежестью, которая сразу бьет в харю и не дает уйти в тупую рефлексию. Ему бы просто с остановки уйти, но Ваня стоит столбом — хоть сейчас провода натягивай. По шее. Ноги не идут. Как давно он здесь не был. Но тут как будто ничего не изменилось. Люди живут. Грустят. Радуются. Влюбляются. Воспитывают детей. Люди все так же приезжают отдыхать и все так же купаются в море, в котором четыре долбоеба прятали трупы. Кого этим сейчас удивишь? История стала легендой. Ваня подкуривается — на душе слишком скверно. В голову лезут воспоминания, которые до этого получалось хоть как-то отогнать. Здесь же каждый метр сам по себе воспоминание. Они с пацанами шлялись постоянно — облазили каждую улочку и каждый двор. У них же не сразу база появилась, в которой в принципе можно было даже жить. Ваню останавливало только отсутствие компа и интернета. Он же так любил в Доте всех хуярить. А потом не в доте. Пиф-паф, сука. Они по-пацански решали все терки. Просто в рожу дать — прошлый век. А Ваня всегда был модненьким. Ваня всегда был психлом — делал, как чувствовал, а потом охуевал, разгребая последствия. Если было не лень. Только не все в этой жизни можно разгрести, починить и даже искупить. Есть вещи, которые меняют, сука, все. Делят жизнь на «до» и «после». Жизнь после Бори Хенкина. Жизнь без Бори Хенкина. Его тогда накрыло осознанием, что он, блять, сделал. Не «я убью тебя, сучий ты сын», а реально взял и убил. Убил Борю, с которым ходил под стол пешком и собирался идти всю жизнь рука об руку. Убил человека, который был для него всем. Без которого терялся всякий смысл, и солнышко уже не светило так ярко. Боря сам светился всегда, когда спецом не натягивал на лицо постную серьезную рожу. Типа Ване жизненный путь освещал. Не давал совсем уж пойти по наклонной. Айболит суетился, Мел, Гендос. А Ване было страшно на это смотреть. Так страшно, что он бежал с закрытыми глазами, не разбирая дороги. Въебывался и уебывался — было похуй. Только бы не видеть. Только бы не смотреть. Мел сказал, что Боря не мучился, когда нашел его где-то на берегу. Мокрого, грязного и какого-то хуя до сих пор живого. Не как Спилберг обоссанный — Ваня куда надо попал. Может быть, в сердце, которого, как ему казалось, у Бори не было. Глупо, что его найти получилось лишь так. Мел ушел. Перед этим, правда, пихнул что-то в руку. Крысиный яд? Не, всего лишь записку. «Только попробуй попасть в клуб 27 и младше, я тебя во снах кошмарить буду, усек?» Бориным почерком. Ваня смотрел на нее и ржал как тварь. Ржал и ржал. Его накрыло истерикой. Ебучий ментеныш даже с того света умудрялся быть хорошим. Таким хорошим-хорошим, что аж до тошноты. А говно, оно же всегда на земле — вот Ваня до сих пор ее и топчет. Тем более Боря же так завещал и сдержал свое обещание. Снилось всегда только хорошее. Воспоминания. Несбывшиеся мечты. Лучше бы кошмары — после них не так сильно хотелось вскрыться. Ваня по нему скучал. Каждую ебаную секунду скучал. У него их за эти годы было много. Не мог отпустить и принять, что все вот так вот. Что Боря больше не ходит тенью рядом, не залупается по фигне и не смотрит принимающим всю Ванину хуйню взглядом и что в этом никто кроме Вани не виноват. Настолько принимающим, каким он был на расстоянии тридцати шагов двенадцать лет назад. Боря вписался в очередную Ванину хуйню, но на этот раз его слишком сильно занесло на повороте. Тормоз не сработал — волшебное «извини» никто не послушал. Ваня же не отрицает. Виноват. Ни за рюмкой водки, когда искренность из всех щелей. Ни в суде, когда надо за свою шкурку бороться. Ване нечего уже было терять. Он все свое оставил в Рыбачьей бухте. Потом — на местном кладбище и в глазах его матери, в которые он больше никогда не сможет смотреть. Он даже хотел за это ответить. Искупить и выйти другим человеком. Но вот сейчас Ваня проводит рукой по бритой башке и понимает, что хуйня это все. Не так это, сука, работает. Отсидел от звонка до звонка, легче что ли стало? Нихуя. Притупилось немного, пылью обросло. Но эта боль навсегда к Ване припаяна. Киса теперь дышит за них двоих и даже, как Боря хотел, не мефом. Это самое большее для него наказание. Не зона. Не мыло в душе. Не проклятия от всех вокруг. Ваня с ними согласен. Ваня сам себя ненавидит. Жизнь без Бори сама по себе. Человек не может жить без души, а его душу уже черви выпотрошили. Или она где-то там, далеко. Но вряд ли они с этим святошей встретятся. Кофе все такой же уебский. Тот ларек все еще стоит, а в нем все та же тетка только еще злее и толще. Она не узнает Ваню. Для нее это не значит нихуя, а они бывали здесь сотни раз. Ваня в подробностях помнит, как Боря до последнего спорил, что это никакая не бурда и бодрит заебись. Даже мертвого поднимет? А энергетиками он сердце посадит. Ничего страшного — Боря одним присутствием заряжал, а сейчас уже как бы и не надо. Оба стаканчика отправляются на столик. Остыли уже все равно. Киса морщится в лучах закатного солнца и все никак не решается посмотреть. Он не хочет его таким видеть. Не может. В последний раз Боря еще стоял на ногах. В памяти до самой мелкой черточки отпечаталось искаженное от боли лицо. Боря шатался. Падал. Хрипел. А Ваня позорно убегал, чтобы этого не видеть. Ваня ему так и не сказал, что хотел всю жизнь смотреть только на него. Получилось — всю Борину жизнь. Ваня прикасается рукой к надгробию — пальцы дрожат — и горько усмехается. Было бы у него настроение на черный юмор — он бы пошутил, что нихуя не изменилось. Хэнк все та же каменная глыба и молчун. Ваня может рассказать ему все, что угодно, а Боря не скажет ему, что он ебнутый. — Борь, прости, что убил тебя. — Ниче, бро, все же было по-честному. Проживем коротко, но ярко. Пока жопа горит. Вот он в душе не ебет, как это все правильно делается. Тетки говорили, когда таскали Ваню в детстве на кладбище в церковные праздники, что с покойниками нужно здороваться, говорить и поминать. У Вани слова из глотки не лезут, а с собой он притащил только его любимый ебучий кофе. Киса выдавливает из себя: — Ну привет. Киса из последних сил шмыгает носом. Киса опять не сдерживается рядом с ним нихуя. Слезы текут по щекам, а Ваня просто стекает вниз. Въебывается коленями в землю, а рожей — в холодный камень надгробия. Вот бы остыть настолько, чтобы сдохнуть прямо тут. Но Киса все сильнее чувствует себя живым. Боль возвращается убийственными, захлестывающими волнами. Ваня ей послушно захлебывается, понимая, что заслужил. Венков куча. Чистенько, прибрано. А Ваня размазывается здесь последним говном и сам себя добивает, прокручивая в башке голосом его батька «как только совести хватило прийти». Ваня не мог не прийти. Ноги несли только сюда. Это не Борин крест — навсегда Ванин. Нести его тяжело. Ване уже тридцать лет. Больше он ему ничего не должен.