Храбрая и решительна шезму

По мере приближения заката солнца небо приобретает пленительные оттенки. Сначала оно может быть ярко-голубым или голубовато-фиолетовым, а затем переходит в теплые оттенки оранжевого, розового и фиолетового. Лучи солнца становятся более косыми и проникают через деревья, здания и другие объекты, что создает эффект фильтрации и игры света. Именно в такое время суток большей части отряда судилось добраться до Фив. Остановились совсем не в центре, а на окраине могущественного города, где среди роскошных пальм виднелись небольшие домики. Это и были их поместья. — В какую же глухую деревню Вы нас притащили, господин, - осмотрелась, выходя из колесницы, Эва. — Подальше от таких как ты, - ткнул ей пальцем в грудь, ухмыляясь, — Которые любят болтаться где попало. Особенно по ночам. — Спасибо, - наиграно улыбнулась, — А теперь позвольте разместить вещи. — Не так быстро, Эвтида. Пока твои не приедут, будешь со мной. Писарем ведь одна осталась. Нужна мне. — Но, господин, утомилась я с дороги. Не в силе сразу работать. — Ничего подобного и слышать не хочу. Пошли. Посмотрим какой из тебя писарь, есть ли толк в тебе вообще. Или то так лишь специально сказали, чтоб прикрыть дела грязные. Она промолчала. Послушно последовала за эпистатом. К его, совсем отличающему от других размером, крупному дому. Внутри просторные комнаты с высокими потолками, украшенные драгоценными тканями и мебелью. Особое внимание уделялось декору, включающему фрески, резные стены и колонны. Красиво. Но пока не с чем сравнить. Амен сел за большой стол. — Иди сюда, - посмотрел на Эву, которая внимательно всматривалась в интересные элементы его жилища, — Диктовать буду, ты пиши. Она подошла. Стала возле. — Стоя? — Таким как ты стул не полагается. Хороший писарь и лёжа сможет. Эва была возмущена. Не нравилось такое обращение. — Пиши. Она взяла перо и начала выводить иероглифы. Получалось очень неуклюже. Не годится такое. — Ты вообще когда-нибудь в руках перо держала? - недовольно посмотрел. — Держала, господин. И не только перо, - ухмыльнулась. — Что-то не видно. Давай по новой. И попробуй хоть чуточку постараться. Эва начинала злиться. — Я не нанималась Вам личным писарем. — Серьезно? - улыбнулся, — Тогда с этой секунды ты ним становишься. Будешь писать до тех пор, пока не будет идеально. — Лучше бы убили уже. Не умею ведь я. — Со мной точно научишься, - ухмыльнулся. Она снова взяла перо. Писала всё также неаккуратно. — Неудобно мне так. Позвольте сесть. Амен начал вести рукой по ноге Эви. Снизу вверх. Задирая платье. — Что Вы… — Молчи, шезму. Пиши. Не останавливайся. От «шезму» с его уст передергивает. Странно слышать подобное. Он переходит уже на внутреннюю часть бедра. Двигается всё также вверх. Медленно, будто наслаждаясь моментом, доходит до половых губ. Проводит между складок. Начинает массировать. Дыхание Эвы учащается. Иероглифы с каждым разом всё кривее. Амен входит одним пальцем. Эва стонет от неожиданности. Выгибается. — Думала поиздеваться надо мной в колеснице? - принялся набирать темп, добавляя второй. Эва не могла сдерживаться. Стонала. Но не громко. — А теперь скажи, - очень медленно начал двигать, — Вся твоя шайка тоже шезму? — Нет, господин, — произнесла на выдохе, — Только я. Одна. Он остановился. Вышел. Убрал руку и опустил платье. — Иди. Должно быть все уже приехали, - эпистат взялся за свитки. — И это всё? - ухмыльнулась Эва. — А ты ждала чего-то еще? - поднял на нее свои алмазно-голубые глаза. — Да. Большего, - облизнула губы. — Например?