Ту-бал-кайн

Шифрограмма ЦРУ. Совершенно секретно. После прочтения — незамедлительно сжечь! В северной оконечности Мозамбикского пролива Корпусом военной разведки армии США обнаружена лаборатория по созданию биоорганических солдат новейшего образца. Азали Сойлих, нынешний президент Коморских островов, отрицает свою причастность к пособничеству биотеррористам… (Конец сообщения) ***

Белый дом — богатые катакомбы. Это стены, увенчанные сусальным золотом картинных рам, искусанные и безыскусные взгляды с портретов и россыпь дорогой, антикварной требухи. Это спрессованный воздух кондиционерной глади с ионизацией и мягкие ковры, сотканные вручную искуснейшими мастерами. Это роскошь, отдельный мир, недоступный твари обычной, и самое безопасное место во всей Америке с несколькими уровнями сложносочинённой защиты. Долорес Морелла рассмеялась бы прямо в лицо любому, кто осмелился бы сказать ей подобную глупость. Ни для кого не секрет, что Белый Дом охранялся по периметру лучшими бойцами и высококвалифицированными снайперами, внутри сновали офицеры Секретной службы безопасности, напичканные ASP. Приземлённое человеческое желание пустить побольше пыли в глаза. Но зрить в корень, увы, никто не хотел. В паре кварталов от Пенсильвания-авеню на улице, название которой не имело значения, прятался безликий переулок, в нём — былое величие Бюро внутренних доходов 1919 года (пока то не поглотило Налоговое управление США). Если пройти вниз по узкому проулку мимо обители Фемиды — здание Федерального суда — заблудшая душа упрётся в обезличенный дверной проём. В махровых годах сеть спрятанных здесь туннелей использовали для прохода тайных лиц государства, а после, когда один бюрократ-чиновник пожаловался на слишком большие расходы по их содержанию, пришлось пустить здесь дорогу для инвалидных колясок — как говорится, дёшево и сердито. Чёрт бы побрал Правительство с его извечной финансовой инфантильностью. Укромный уголок, само собой, не оставляли без охраны, но сюда, точно за ненадобностью, списывали всякий мусор — тех, кому не доверили охрану центральной части резиденции, но найти применение пытались. Все они, как один, были сонными мухами, бегающими покурить, и, наверное, даже не знающими, как снимать пистолет с предохранителя. Долорес предвкушающе улыбнулась, разминая шею. Белый Дом в последнее время испытывал серьёзные трудности с защитой. Чего только стоили недавние сообщения о срочной эвакуации президента и приближённых к нему людей. Сегодняшний день оглушил Соединённые Штаты репортажами прямиком с места событий: волна протестующих шла к резиденции с самых окраин и требовала незамедлительной отставки конгрессмена, имени которого Долорес не посчитала нужным услышать. Запоминать имена всяких ублюдков — то же самое, что и жрать мусор. Морелла не вдавалась в подробности зачинающегося сыр-бора, но в самом начале своей скромной вылазки видела, как к центральной части резиденции подтягивали быстро реагирующих агентов из разных структур и ведомств. Если они бросят все силы на подавление восстания снаружи, чтобы не допустить открытого нападения на Белый Дом, то президентская обитель станет её раем на добрых пару часов. Это само собой разрешало следующую проблему — коридоры оборудовались новейшими датчиками движения, различающие малейшие колыхания от взмаха кошачьего хвоста до прыжка кузнечика. Здесь был простой, но отлаженный алгоритм. Во-первых, нужно было знать, как и куда идти. Во-вторых, добрая часть бравых ребят из спецслужбы демонстрировала мускулы прессе на улице, а к моменту, когда заподозрят что-то неладное, дорожка следов Долорес истончится вместе с ароматом её парфюма. В-третьих, на случай, если авантюра всё-таки не увенчается успехом, в кармане имелся маленький, но надёжный запасной план — позвонить папе. А папа умел решать проблемы и похлеще. Долорес поддевает несложный замок отмычкой — тот призывно щёлкает и падает к ногам с остервенелым лязгом, отчего Морелла в душе поёт и ликует. Перед ней простирается прямая лестница, оборудованная пандусом, после — комнаты для хозяйственных нужд, несколько пролётов-обманок, просторный коридор и два ответвления, ведущих в Восточное и Западное крыло резиденции. Долорес втянула в лёгкие побольше спёртого воздуха и двинулась дальше — жалась поближе к стенам, стараясь быстрее попасть в слепые зоны всевидящего ока, а после, когда мигающий огонёк камеры слежения вспыхнул прямо над ней — кокетливо подмигнула, почувствовав себя героиней нелепого романа про горячую красотку Мэрилин Монро, которая тайком пробиралась к президенту Джону Кеннеди на поздний воскресный променад. Мэрилин сладко шепчет над ухом: «Я хочу, чтобы ты любил меня», — и Морелла мурлычет ей в ответ. Чем дальше проходит Долорес, тем светлее и богаче становятся коридоры: она выбирается где-то прямо перед парадным входом и прячется в узком проёме между двумя литыми колоннами, когда впереди маячат взволнованные агенты. Они готовят оружие, наглаживая холодный металл, и передают сообщения по рации. Связь отсюда исходится помехами, и девушка выхватывает краем уха лишь нечленораздельные звуки. Что-то про заложника и террориста. Возможно, не одного, но этого пока никто не знал достоверно. — Проходной двор какой-то, честное слово, — Долорес недовольно фыркает, осторожно выглядывая из-за стены. Агенты скрываются за поворотом, голоса становятся тише и умолкают совсем. Адреналин в крови приятно забурил и растёкся по венам — это как доходить до нужной степени готовности на раскалённой сковороде, плавиться равномерно, поджариваясь до хрустящей корочки, и думать, что на аппетитный кусок мяса скоро позарятся. Тело обдаёт жаром и истомой, оголяя инстинкты: больше всего на свете Долорес любила висеть на волоске, трепать комок нервов себе и окружающим, и втайне желала быть кем-нибудь пойманной (желательно знойным красавцем в костюме от Brioni) но, вопреки, сбегала всегда раньше, чем до неё успевали дотянуться. Маленькая генетическая неурядица — воспалённый мозг, доставшийся от матери; искажённые социальные ценности, заложенные отцом, и скромное стремление к коллекционированию украденных безделушек — её личная гордость. Долорес взбирается по лестнице, проводя пальцем по идеально отполированным перилам, и уходит направо. Один проверенный источник любезно проложил ей маршрут для экономии времени и минимизации рисков, поэтому она бы не побоялась сказать, что Белый Дом знает чуть хуже, чем собственный пентхаус. Морелла оказывается в Кросс-холле, следующим за вестибюлем: здесь простираются изящные входы в Государственную столовую Зелёную комнату, которая значилась её финальной точкой. Парадная гостиная, расположенная на втором этаже Белого Дома, обладала поистине женским очарованием: она впитывала в себя знойные вечера торжественных раутов и шелестела смехом Первых Леди государства и привилегированных дам — здесь Френсис Кливленд провела свой первый приём, здесь Эдит Рузвельт развлекала гостей светскими беседами перед пятничным мюзиклом. И здесь же брюшной тиф растлил бедолагу Вилли Линкольна, а скорбящая Мэри Тодд в память о сыне оставила ему драгоценную шкатулку. Мёртвому та уже ни к чему, мистер Грэмм не особый ценитель искусства, а её она порадует блеском инкрустированных камней, по крайней мере, пару первых часов, пока ощущения в груди не притупятся и не свернутся клубочком. Долорес огляделась по сторонам — по пути она зацепила несколько камер, датчиков слежения, но по её душу так никто и не пришёл. Террорист, пробравшийся в Белый Дом — сама же она, в самом деле, безоружная и почти безобидная — естественно, проблема важнее. Особенно, если заложник — шишка чересчур важная, а других здесь и не держали. Проникновению в Зелёную комнату не препятствуют: весь персонал эвакуировали ещё в самом начале, предоставив ей полный карт-бланш. Дверная ручка, отполированная до блеска, послушно поддалась нажатию и впустила внутрь. Музыкальная шкатулка Мэри Тодд венчала собой центральную часть белокаменного камина, прямиком под портретом её покойного супруга. Морелла скользнула взглядом по лицу Авраама Линкольна — тот вчитывался в рукописный текст, а после — в игре светотени — устремил взгляд на неё. Смотрел с осуждением и нарастающей волной гнева. Этакая нелепая Мона Лиза. Наверное, ночью он явится Долорес в кошмарах, но об этом она предпочитает подумать значительно позже. — Давай, красотка, иди к мамочке, — Долорес причмокивает с придыханием, былая роскошь растекается в чёрной ткани перчаток и приятно тяжелеет в ладонях. — Вот так, моя дорогая. Эх, папа бы мной сейчас гордился, но будет лучше, если о нашей шалости никто не узнает. Шкатулка прячется в чёрном рюкзаке — входит в него идеально, плотно обтягиваясь дорогой кожей по бокам, и мелодично хрустит, когда молния затягивается. В коридоре послышалось движение, отчего Морелла замирает, забывая, как дышать. Мужские шаги сплетаются в единую цепочку — понимает, совсем рядом. Ещё немного, и окажутся прямо перед дверью в Зелёную комнату. — Нам не подойти ближе… Он пристрелит его раньше, чем мы успеем что-либо предпринять, — мужской голос дребезжит и натягивается струной. Второго она не слышит, а, значит, агент неприкаянно блуждал в одиночестве, получая инструкции по телефону. — Это Джо Тэйлор, он работал на кухне полгода и был проверен со всех сторон… Нет, он не выдвигает никаких требований, просто хочет устроить показательную казнь, люди вышли на протесты по всему Вашингтону… Мы думаем, что он не один… Леон, поторопись, я знаю, что у тебя отпуск и это не совсем твой профиль, но… Хорошо, я понял. До связи. Долорес мрачно прикусывает губы, продолжая вслушиваться в эхо отдаляющихся шагов — думает между делом, лишь бы самой не столкнуться с террористом-смертником и не напороться на загадочного Леона, который, судя по всему, фигурой был важной и авторитетной — иначе того бы не выдернули из отпуска ради спасения чьей-то толстой задницы, пусть она и была довольно влиятельной. Девушка выуживает телефон из кармана и проверяет новостную ленту: та пестрит разношёрстными сообщениями, но смысл был ясен. Попустительство в очередной раз всколыхнуло человеческую ненависть — её взращивали в сознаниях и укореняли слишком долго, а потом, когда корни достаточно окрепли, чтобы разворошить под собой гранитные плиты, ярость и злость наконец-то обрели обличие из плоти и крови. Гэвина Мартина, высокопоставленного конгрессмена, подвесили где-то на балконе Белого Дома, у всех на глазах, и приставили дуло к виску. Человек, его захвативший в заложники, действительно не предъявлял требований, но просил о справедливости, которую не нашёл разрешёнными федеральной властью способами. Расовая дискриминация; законы, ущемляющие права других, которые и вовсе не законы; государственная растрата и пара громких заголовков о совращении малолетних. Связи Гэвина с Уилсоном, уже бывшим министром обороны, повышенный интерес обоих к гражданской войне в Пенамстане (где вообще находилась эта дыра?) и плодотворная политика по втягиванию Китая в вооружённый конфликт. Информация вертелась в голове и закручивалась по спирали — официальные порталы молчали, и всё сводилось к громким заключениям жёлтой прессы и теориям диванных экспертов. Долорес не верила ни первым, ни уж тем более ни вторым и ни третьим. Она не разбиралась в политике и сильных мира сего, которых знала по именам, могла пересчитать лишь по пальцам левой руки — и мистер Грэмм входил в их ничтожное число. — Масонские заговоры какие-то, — Долорес вздыхает, приходя к неутешительному выводу. В Белом Доме был террорист. В Белом Доме была она. Кого из них пристрелят раньше? Горячие парни из Службы Безопасности едва ли станут разбираться кто из них кто и завалят всех за один подход. Белый Дом за свою богатую историю знавал много нападений: террористы, отчисленные студенты военных училищ, которые угоняли самолёты и пытались протаранить президентскую резиденцию и даже мальчик одиннадцати лет, протиснувшийся сквозь прорехи металлических прутьев ограждения. За неделю до этой неразберихи человек с ножом прорвался сквозь охрану и почти добежал до вашингтонской жемчужины, но его пристрели раньше, чем он успел что-либо предпринять. Перед этим, само собой, эвакуировали весь персонал, а дело не стоило и выеденного яйца. Паникёры. Девушка юркнула к окну, аккуратно отодвигая тюль: оцепление не справлялось с протестующими, корпус силовиков стягивался по всей Пенсильвания-авеню, но протестующие не сдавались. Активное сопротивление со стороны властей придавало им сил: будто кто-то так и шептал им в уши — вы на верном пути. А путь у них теперь, разве что, в оцинкованные гробы. Сегодня Америка потеряет сотни своих граждан в её дышащем пепелищем сердце — и это станет её величайшим позором Долорес проверяет наручные часы. Прошло около двадцати минут, пока она отвлекалась на разбор политических полётов, и времени — такого же драгоценного, как и шкатулка Мэри Тодд — в запасе оставалось всё меньше. — Кто не рискует, тот скучно живёт, — Морелла крадётся к двери. Открывает её по миллиметру, выставляя плечо вперёд, чтобы быть готовой, и осторожно выглядывает. Оставшиеся агенты исчезли на лестницах третьего этажа. — Ну наконец-то. Анфилады сменяют друг друга, за ними лестничные пролёты, вестибюль — самая малость, и она окажется под землёй, где сможет спокойно улизнуть. Пройдёт прямо по узкому проулку, обогнёт Пенсильвания-авеню и умчится прочь на «Харлее», умело лавируя между карточной стопкой людей. Звон от взорвавшегося внезапно — не здесь, но где-то снаружи, так чертовски близко — снаряда оглушает. Силовики рассыпали немного тротила с высоты птичьего полёта, чтобы отогнать протестующих — маленькая акция запугивания. Кратер на гладком газоне. Разрушенный фонтан. Сдавайтесь, пока можете. Но сдадутся они или нет — итог всё равно один. Им всем уже уготована смертельная инъекция или несколько пожизненных сроков подряд. Долорес морщится от болезненных приступов, сковавших виски, и плавно раскачивается на ногах. Чихает клубившейся в воздухе пылью — бурой и золотой — но продолжает двигаться дальше. До подземных ходов она пробирается по хорошо отлаженному маршруту, цепляет невзрачную железную дверь, готовая выбраться на поверхность. Эхо приближающихся со спины шагов тонет в общем гуле. Морелла не замечает, как к ней подбирается вооружённый человек. Не слышит, как тот щёлкает затвором. Не видит, как дуло дышит ей в затылок и как угрожающе палец поглаживает спусковой крючок. — Стой на месте! Подними руки вверх и медленно поворачивайся, — она исполняет указания в точной последовательности, беззвучно отпуская парочку грязных ругательств. Мужчина перед ней показался… обычным? Не внушающий страха головорез, не разыскиваемый всеми террорист. Просто человек с суровым выражением лица и крепким хватом на прикладе. Если это и есть тот самый ожидаемый Леон, то Долорес была крайне разочарована. Она видела много ублюдков: таких, какие сдирали с людей кожу живьём; таких, какие освежёвывали тела и благотворительно продавали внутренности их начиняющие на чёрным рынке. Такие люди слонялись в её родительском гнёздышке, плотно втянув головы в шее, потому что над ними возвышался человек более влиятельный и устрашающий. Такие люди вжимали холодный металл в её виски, когда ей ещё не исполнилось и восьми лет. А Леон — если в действительности это был он — выглядел добродушным. Если отобрать у него пистолет и стереть с лица напускную хмурость, его вполне можно было назвать плюшевым медвежонком. Долорес ласково называла такие типажи зайками, котятами и прочими очаровательными прозвищами, от которых ванильный привкус растекался по ротовой полости и бился в дёсны. И всё же пистолет у него никто не отбирал. — Кто ты такая? — он надвигается на неё, согнув ноги в коленях. Палец угрожающе замирает в ничтожной близости от крючка. Идеальный расчёт. Несколько секунд до возможной смерти. Пуля угодит прямиком ей в переносицу, и вряд ли ей удастся от неё уклониться. Морелла придаёт лицу испуганный вид и наигранно вздрагивает — ещё немного, и она пустит для убедительности град из хрустальных слезинок. Чтобы уж наверняка, хотя подсознание успокоительно бормотало: он не выстрелит в неё первым. Потому что, видимо, наивно полагает, что человеческая жизнь имеет значение — такие вещи сразу видны по взгляду, а тот у него был чистым. Едва ли не кристальным, отчего, установив с ним зрительный контакт, у Долорес неприятно засвербело внутри. Грёбаный святоша. — Я? Я просто пряталась… В городе творится какой-то кошмар. Сэр, пожалуйста, поверьте мне! — тембр неприятно сбивается, децибелы голоса скачут на звуковых волнах. Ниже, выше, практически ультразвук. Лоб Долорес испещряется морщинами, когда мужчина снова делает вызывающий шаг вперёд, заставляя её попятиться к двери. Тусклый свет блеснул на его лице: высокие скулы, под недельной щетиной гладкая кожа и точёный овал — красивый. Разве что, далёкий от хороших манер, ибо наставлять пушку на леди — чудовищный моветон. — Неужели? — он скользнул по ней оценивающим взглядом, задержался на чёрных перчатках, подсвеченных пылью и грязью. Наверное, просветил бы её до костей, если бы в зрачки ему вмонтировали рентген. — Кто же тогда вскрыл замок? — Т-там было открыто, я просто бежала дальше от толпы… Он не успевает ответить: на верхних этаж раздаётся залп взрыва более мощного, чем тот, что настиг Долорес до этого. Силовики или террорист? Леон отвлекается, теряя бдительность. За первым взрывом следует второй — уже где-то над головой. Стены дрожат даже здесь — и нет никаких гарантий, что третий не похоронит их заживо. Морелла бросается к двери, судорожно оборачиваясь назад. Агент бросает на неё беглый, но слишком красноречивый взгляд, от которого в желудке больно царапает — с тобой ещё не закончено. Запирайся на все замки. Занавешивай окна. Только знай, что у этих стен по всей Америке есть свои соглядатаи. Долорес унимает шальное сердцебиение под острые грани улыбки. Если у Америки и были свои соглядатаи, то её собственные представлялись куда хуже. А загадочный Леон оказался худшим агентом, которого она только видела. Улица встречает беспорядками, оглушающими воплями и сумасшествием. Долорес огибает Пенсильвания-Авеню, двигаясь к задворкам, где укромно припрятала свой байк. «Харлей» заводится с полуоборота и утробно рычит. Девушка выжимает сцепление и срывается с места. Маневрировать между нестройными беснующимися было сложно. Кто-то, особенно падкий на гневливые эмоции, вырвал фонарный столб практически с корнем — тот покачнулся и рухнул прямо перед ней, отчего Морелла резко ушла налево, зацепив чужой «Ланд Ровер». Фара страдальчески заскрежетала и пошла трещинами. Блядство. Этот день определённо стоило пометить траурным чёрным и внести его в список худших из худших, потому что сегодня Долорес собрала всё существующее дерьмо. Дальше, предвосхищая прогнозы о конце света, на планету должен был рухнуть гигантский астероид и обречь человечество на неминуемую гибель. И как было в анекдоте: если хотите, чтобы вам позвонил миллиардер, протараньте «роллс-ройс» и оставьте свой номер телефона. В кармане кожаной куртки для таких случаев пряталась роскошная винная помада из лимитированной коллекции. Долорес улыбается, снимая колпачок. Неровные мазки на лобовом стекле складываются в лаконичное «Извини».

***

Срочное сообщение.

Правительство республики Коморы и министерство иностранных дел отвергает грязные и провокационные компиляции, выдвигаемые Западом вокруг странных событий, якобы имеющим место быть на Коморских островах. Отношения с Соединёнными Штатами Америки всегда базировались на уважении государственного суверенитета с обеих сторон и носили исключительно дружественный характер. Азали Сойлих, уважая многолетнее и плодотворное партнёрство, настоятельно рекомендует американским властям воздержаться от непроверенных заявлений во избежание открытого столкновения интересов. <Конец сообщения> ***

Если бы Леон Кеннеди имел привычку вести личные записи о прошедших днях, то каждая страница выглядела бы так: «Дорогой дневник, как же меня всё заебало…». Полумёртвый от бессонницы, он рассеянно наблюдал, как пенка на кофе, любезно предложенном Патриком, кружилась под ложкой и складывалась в рваные узоры. Террорист был обезврежен его рукой и верной ему «Береттой», восстание удалось подавить только к полуночи. Особенно громких бунтарей застрелили на месте, остальных распихали по автозакам и отправили в места не столь отдалённые с завуалированной фразой «Для дальнейшего выяснения обстоятельств», но выяснять, впрочем, было нечего. Что-то начиналось. Это лишь первый этап новой высоко организованной войны, которой руководили из вне. Они всколыхнули американский оплот и пустили сотню гражданских на убой… Ради чего? Дезориентировать, отвлечь внимание от мировой политики и донесений разведки. Маску с лика несокрушимой Америки срывали насмешливо и резко: если господин президент не может уследить за тем, что творится у него под носом, какая тогда может идти речь о влиянии на весь земной шар? Новость о том, что где-то на Коморах взращивали новых биоорганических солдат, заставила содрогнуться. Жгучая ненависть к мирозданию разливалась под рёбрами и обугливала лёгкие. Он ещё не отмылся от пенамстанской пыли — если на неё наслоить ещё и грязь с Комор, то та, слившись воедино, утащит его на дно быстрее, чем он успеет что-либо предпринять. Завалит и задушит. Поэтому, дорогой дневник, как же сильно меня всё, блять, заебало. Этим утром он проснулся, зачёркивая седьмой день своего отпуска. Потянулся к бутылке, ожидающей своего звёздного часа на прикроватной тумбе вместе с пистолетом (который, к слову, тоже заслуживал отпуска не меньше), но глотнуть не успел. Патрик вызвонил его, выкурил из тёплой постели и заставил вернуться к трудовым будням. Сколько отпусков ему уже так сорвали? Леон сбился со счёта — казалось, те никогда не доходили до своего логического и законного завершения. — Может, и не стоило спасать Мартина? Ему прямая дорога туда же, куда и Уилсону, — Кеннеди устало тряхнул головой, и несколько прядей упали на его осунувшееся лицо. — Не сейчас и не здесь, Леон, — Патрик неодобрительно нахмурился. Они всё ещё находились в Белом Доме, самой сердцевине Соединённых Штатов, а вести тривиальные беседы о политике людям, которые просто исполняют приказы, можно лишь у себя дома на диване и то, предварительно проверив жилище на наличие подслушивающих жучков. Кеннеди кивнул с пониманием. Взглянул в утробу кофейного стаканчика и сморщился. От аромата, бередившего рецепторы, замутило и кольнуло в гортани. Леон разрешил себе несколько шумных вздохов перед тем, как взглянуть на Патрика снова. Тот выглядел едва ли лучше: уставший, понурый, плещи опущены настолько, будто на него повесили центнер — и уже остывший кофе интересовал его чуть больше, чем птица, мелькнувшая за окном. — Так что с той девушкой? Удалось выяснить, кто она? — Не все камеры работали, Тэйлор хорошо постарался. Но, если верить твоему описанию, к сожалению, догадываюсь, что это за личность. Долорес Морелла. Считай, наша местная знаменитость и большая заноза сам знаешь где. Но она не наша проблема. Если мистер Грэмм захочет, он разберётся с ней сам. — Если мистер Грэмм захочет? — Леон непонимающе дёрнул бровью. Чем больше времени проходило, тем страннее становился сегодняшний день, а странности он, увы, не любил. — Что вообще это значит? — Как бы выразиться, — Патрик задумчиво поджал губы. — Её отец, Виктор Морелла, активно поддерживал предвыборную кампанию Грэмма, поэтому на выходки Долорес просто закрывают глаза. Наверное, президент чувствует себя в неоплатном долгу перед ним. Если хочешь знать, её биометрики нет ни в одной базе данных. Это было его условием за оказанную услугу. — Обалдеть, и что за человек такой этот Виктор? — Кеннеди возмущённо всплеснул руками. Грэмма он уважал, нередко интересовался делами спасённой им Эшли, и новость о том, что кто-то так легко помыкал первым лицом государства, не пришлась ему по вкусу. — Официально крупный бизнесмен, курирующий частные клиники. На деле же, считай, оружейный барон. Грэмму не выгодно терять такую поддержку, поэтому сделай вид, что ты никого не видел. — Чёрт возьми, — Леон запрокинул голову и нацелился взглядом на потолок, собираясь с мыслями. — А Долорес? — Мошенница и любительница дорогого труднодоступного антиквариата, — Патрик ответно вздохнул, разделяя его мнение. Политика, в конце концов, штука неприглядная. И с этим ничего не попишешь. Полуночная встреча с президентом неумолимо приближалась. Кеннеди прокручивал в голове полученные сведения об организованном восстании, сопоставлял их со сводками разведывательного корпуса ЦРУ, но итак и не пришёл к единому выводу. Единственное, что было ясно — его снова швырнут грудью на амбразуру куда-то далеко в сторону Мозамбикского пролива и заставят во всём разобраться в одиночку. Издержки профессии, будь они не ладны. О создании суперсолдат гудели все, кому не лень, но это никогда не было чем-то стоящим — больше походило на сплетни политиков, собравшихся в тесной, большой компании на арене политического поприща. Недавно о новшествах военных технологий заявила Франция. В сводках новостей колыхались громкие заявления, что испытания по культивации сраных киборгов-военных уже начались: готовы все необходимые чипы, микросхемы, импланты, даже супер-костюмы и особые лекарственные препараты. Если эксперимент пройдёт удачно (а Леон знал наверняка, что нет), то те смогут терпеть нечеловеческие боли, видеть острее орла и сражаться круглыми сутками без перерыва на сон, завтрак, обед и ужин. Кеннеди считал это бесчеловечным преступлением, но республиканская Комиссия по этике со злорадным энтузиазмом инициативу одобрила незамедлительно. Разведка, трудящаяся денно и нощно, не принесла ничего стоящего — о создании биооружия на территории Франции не было и речи, и всё снова упиралось в таинственные заморские Коморы. Перед дверью личного кабинета президента Леон замирает дольше, чем нужно. Оттягивает неизбежное. Не получается. Постучавшись три раза ещё не зажитой после Пенамстана костяшкой и получив в ответ задушенное «Войдите», Кеннеди с собачьим послушанием проскальзывает внутрь. Грэмм восседал в большом кожаном кресле, устало уронив голову на сцепленные перед ним руки. Маленький человек большой игры. Сейчас ничего не выдавало в нём первостепенную важность его персоны: бесконечно уставший и страшащийся взглянуть правде в глаза. А правда, без преуменьшений, страшила: вчера он не доглядел, сегодня расправился с гражданами, которые вверили в его руки свои жизни — но поступить иначе было нельзя. — Леон, рад видеть, пусть и при таких печальных обстоятельствах. Пришлось снова побеспокоить тебя, прими мои извинения, — Грэмм выдавил искреннюю улыбку, приглашая жестом занять место напротив. — Не стоит беспокоиться, сэр. В конце концов, это моя работа, — от сказанного свело зубы. К полуночи утренний гнев, бередивший внутренности, постепенно сходил на нет, но осадок прожитого и пережитого всё ещё сидел в лёгких. Беседы на политические темы удручали и изнашивали. Леон получил чёткие указания: очередная внеплановая командировка будет назначена к середине следующей недели, а, значит, у него в запасе оставалось ещё три-четыре дня ощущения смутного покоя, которым стоило насладиться. За это время Агентство по поддержке полевых операций подберёт ему соответствующего напарника. Кеннеди это не понравилось: не то, чтобы он плохо ладил со своими помощниками, но те, с кем ему когда-либо приходилось сотрудничать, обременяли. С другой стороны, лезть в одиночку в самое пекло за океаном было, по меньшей мере, безумием — поэтому противиться воле президента он благоразумно не стал. Встреча завершилась быстрее, чем Леон мог себе представить: через час активного обсуждения поставленной перед ним задачи Грэмм, сухо извинившись напоследок, наконец-то отправил его на покой, пусть и временный. У дверей интерес втиснулся под ногтевые пластины и больно кольнул. Ему бы задушить его на корню, вынуть эти иглы, пустив кровь, и всё же Кеннеди, побеждённый, остановился. — Сэр, простите мою бестактность, но я могу задать вам личный вопрос? — президент метнул в него озадаченный взгляд и, немного подумав, позволительно кивнул. Леона он, правда, ценил. Больше, чем кого-либо из своих людей, потому что тот буквально спас и сберёг самое ценное, что у него было, поэтому личному агенту было позволено гораздо больше, чем остальным. — Долорес Морелла. Продолжать не имело смысла. Тень волнения пробежалась по лицу Грэмма и отразилась во взгляде. — Почему ты ей интересуешься? Впрочем, не объясняйся. У кого-то слишком болтливый язык, — он понимающе усмехнулся, опёрся локтями на стол и снова сцепил пальцы в замок. — Думаю, предысторию тебе уже рассказали. Мы с Виктором были одноклассниками. После школы наши пути разошлись. Я мечтал о большой политике, а он хотел заняться бизнесом. В конечном счёте каждый оказался на своём месте. Виктор оказал мне ни одну ценную услугу в своё время. — Но то, что она делает… — Кеннеди скоропалительно вздыхает. Мошенница и воровка. Сколько ещё людей такого плана бродило по земле, которым мистер Грэмм успел задолжать, чтобы закрывать глаза на подобный произвол. — Простите, я позволил себе лишнего. — Ничего, Леон, я понимаю, как это выглядит со стороны. Просто знай, что, прежде всего, Долорес дочь моего старого друга. Они с Эшли выросли вместе, поэтому, в какой-то степени, я несу за неё ответственность, пусть и таким противоречивым методом. Леон не нашёл, что ответить. Это не его дело, и он не должен был нарушать чётко очерченных границ, но после личного разговора многое встало на свои места. Долорес Морелла — всё ещё мошенница, но мошенница ручная, как диковинный зверёк. Если Грэмм говорит, будто знает, что делает — остаётся лишь поверить ему на слово. Он прощается с президентом, уже окончательно, и покидает Белый Дом. Идти приходится практически наощупь, где-то оборвали линию электропередач, и на её восстановление понадобится время. Центр Вашингтона, всегда вылизанный дочиста и радующий глаз, выглядел удручающе: опрокинутые машины, осколки разбитых витрин, засохшая, ещё не смытая кровь. Целое море противоречий. Яркое, жёсткое от поднявшейся пены и бьющее по рёбрам. К следующему дню, Леон уверен, от последствий беспорядка ничего не останется. Его облагородят в несколько десятков рабочих дней, поменяют одну картинку на другую, как быстро перетасовывающиеся кадры из фильма. Напоминать о произошедшем будут лишь новостные репортажи и безграничная волна слухов и сплетен. Всё, как всегда. Кеннеди добирается до своей машины, небрежно брошенной на парковке в паре кварталов от Пенсильвания-авеню, и громко чертыхается: разбитая фара, в самом деле, не волновала его так сильно, как вульгарно кричащий винный, разлившийся по стеклу. Извини. И если его внутренним инстинктам всё ещё можно было доверять, Леон уже знал, кого прощать точно не стоит.