Ту-бал-кайн

Сообщение особой важности! Совершенно секретно! Согласно достоверным сведениям, полученным от внешней разведки, на Коморские острова тайно готовится вооруженная высадка военизированного отряда специального назначения Армии США. Цель высадки десанта — дестабилизация обстановки в регионе и поиск документов, подтверждающих связь Азали Сойлиха с «…». ***

Леон приходит в штаб-квартиру Агентства по поддержке полевых операций, как на цирковых ходулях. Скрипит при каждом шаге от нечеловеческих усилий удержаться на разбитых коленях. Позади остались руины Пенамстана, впереди — непроходимые леса Комор и штормящий океан. Всё, что ждёт его дальше, упирается в сплошную неизвестность. — Рада тебя видеть, Леон, — Ингрид Ханниган улыбается ему слишком приветливо, но Кеннеди отчётливо видит, как серьёзен её взгляд под бликующими линзами очков. Он салютует в ответ вяло и несобранно. Ночи, вопреки скромному желанию выспаться на несколько командировочных дней вперёд, выдавались стылыми и кошмарными. Без бутылки было не спокойно, но Кеннеди отчаянно прятал её подальше. С глаз долой — из сердца вон. Разум, в конце концов, ему нужен был светлый, не затуманенный и острый, как верный ему армейский нож. И, тем не менее, Леон устал. Как же чертовски сильно он устал рисковать собой и постоянно висеть на волоске. И если бы эти риски давали свои плоды, Кеннеди бы не посмел даже возразить, из раза в раз бросаясь в самое пекло, но… Его усилий было недостаточно. Это как стучаться в закрытые двери, зная, что по ту сторону никого нет, и наивно верить, что рано или поздно тебе откроют. Не открывали. Биологическому оружию не было конца и края. Каждый день оно испещрялось безобразными гранями своих новых проявлений: более сильное, мощное, усложнялись уловки защитных систем, а люди, их взращивающие с негуманной любовью, становились умнее и злее. Сегодня они обезвредят один смертоносный вирус, а завтра их уже десять — они цветут в разных уголках земного шара и выгрызают свежие плоти. Мирные гражданские страдают везде и умирают повсеместно. Они просто хотели жить, как и миллиарды прочих: учиться, найти работу, завести семью — всё, как у всех. Всё это было где-то там — далеко, не здесь, под пунктирами проложенных маршрутов, где Леон убеждался, что за человеческую жизнь не дадут и цента. Где-то там, где Леон научился по-настоящему ненавидеть. Не только врагов, но и тех, кого называли «своими». — Неважно выглядишь. Уверен, что в порядке? — Ханниган отвлекается от монитора. Леон ловит её взволнованный и понимающий взгляд, а самому отчего-то становится стыдно. — Если тебе нужно больше времени на восстановление, я могла бы попытаться найти замену. Хотя, признаюсь, заменить тебя невозможно. Ты лучший из лучших, агент Кеннеди. Леон задумчиво опускает голову, вглядываясь в зернистую крошку напольного покрытия. Та рябит перед глазами, царапая белки. Вопросы Ингрид долетали до сознания медленно, он ловил их краем уха, обрабатывая упорно и долго, и отвечал по инерции. Да, я в порядке. Нет, не нужно. Лучший из лучших — резануло по больному, буквально насыпало соль на открытую рану и изъело ещё незажившие края. На его счету было много сложнейших миссий, венчавшимся громким успехом, но провалов и поражений — едва ли меньше. Победы уже не радовали, а неудачи горчили на языке, отравляя душу и тело. Вина обгладывала Леона за каждое его фиаско: тут не учёл, там не предусмотрел, к тому не успел. И сколько бы его ни пытались утешить, сколько бы раз ни хлопали ободряюще по плечу, убеждая, что он корит себя напрасно, Кеннеди разрывал себя поминутно — весь груз и ответственность лежит на его плечах. — Ты уже ознакомилась с кандидатурами? — он рассыпает во взгляде побольше напускного интереса. На деле же почти плевать. Ханниган он доверял свою жизнь, сохранность и просто доверял. Она была его ангелом-хранителем, маяком и путеводной звездой. Стояла с ним плечом к плечу, пусть и незримо. Доставала прямиком из глубин ада и спасала, когда Леон уже готовился принять свою смерть. — Конечно. Я отобрала парочку вариантов, но один из них мне понравился больше всего, — Ингрид зашелестела бумагами, протягивая ему в руки невзрачную чёрную папку. Немного усилила хватку, когда Кеннеди потянулся к ней, отчего тот озадаченно замер. — Предвосхищая твоё недовольство, скажу, что, взвесив все за и против, она наш лучший выбор. И Леон доверял Ханниган на тысячу процентов из ста, но сейчас крошечная толика сомнений неприятно закопошилась в черепно-мозговой коробке. Папка невесомо покоилась в ладонях. Обожгла пальцы своей колючей холодностью. Кеннеди выждал несколько секунд, прежде чем набраться мужества и открыть разворот. Цветная фотография форматом три на четыре впилась в глазницы. Знакомое имя выжглось на подкорке. — Ну, нет… — он рвано вздохнул. Эмоции замелькали по лицу, хаотично сменяя друг друга. Отрицание. Гнев. Торг. Ещё немного до укоренившейся в нём депрессии, но слишком далеко до смирения. — Если это шутка, Ингрид, то очень и очень не смешная. Да и Грэмм никогда с этим не согласится. — Уже согласился, — женщина упрямо вздёрнула подбородок. Очки сместились к переносице, открывая её упрямый, непоколебимый взгляд. — Уговаривать пришлось долго, но ты же меня знаешь, я смогу убедить даже президента. — Подожди, давай ещё раз. Долорес Морелла, серьёзно? — Леон нервозно дёрнул бровью. — Дочь преступника, и сама ничем не лучше своего отца. И ей вы собираетесь доверить решение вопросов государственной важности? Это безумие, Ингрид, при всём моём уважении. Как ты вообще о ней узнала? — О Долс среди нас не знает, разве что, глухой, Леон. К тому же, у неё близкие связи с семьёй Грэмм. Скажем так, иногда я приглядываю за ней по личной просьбе президента, — Ханниган внезапно прищуривается с хитрецой, подпирая подбородок ладонью, и весело усмехается. — Или ты затаил обиду за разбитую машину? Если ты ей понравишься, у тебя под окном будет стоять новый «Knight XV». Долорес щедра на подарки тем, к кому она испытывает симпатию. — Откуда ты… Впрочем, неважно, — Леон понуро вздыхает и мрачнеет. Долорес Морелла смотрит на него жеманно и высокомерно, как на последнего в мире отброса, стоящего на краю. — Спасибо, как-нибудь обойдусь. Долорес всё ещё смотрела. В какой-то момент показалось, что высокомерие сменилось глухой, беззвучной мольбой. Не соглашайся, Леон, упрямься и противься, только не соглашайся. И Леон не хотел. Долорес оставила после себя впечатление едва ли хорошее, но малодушно судить её он всё же не мог — ибо, как говорится, и сам не без греха за душой. Она, наверное, если пообщаться с ней подольше, отдалённо напомнила бы ему отголоски Эшли: родилась с золотой ложкой во рту, не знала забот и тягот, и человеком Морелла могла оказаться вполне хорошим, пусть и со странными криминальными наклонностями, и всё же… — Ладно, отбросим в сторону её подноготную и поговорим серьёзно. Агентов обучают несколько лет, и не все могут выдержать даже этого этапа, а Морелла… — Леон запнулся, бегло прошёлся по досье ещё раз, но не нашёл ничего нового. — Она ещё девчонка. Если донесения разведки правдивы, и на Коморах готовится новая вспышка, ей там не выжить. — Долорес и не нужно быть в эпицентре, — Ханниган покачала головой. — Видишь ли, угроза исходит не от правящей элиты Комор. Есть кто-то более влиятельный. Разведка полагает, что на территории острова процветает некое тайное общество, которое активно способствует созданию и дальнейшей продаже экспериментальных образцов био-солдат. Судя по последним событиям в Вашингтоне, они уже проникли в государственный аппарат США. — Всё ещё не могу уловить связь с Долорес, — Кеннеди скрестил руки на груди, откинувшись на спинку стола, и взглянул исподлобья. — Можно, пожалуйста, точнее? — Она будет твоими глазами и ушами. Отправлять в одиночку специального агента в другое государство наталкивает на подозрения. Нарушение суверенитета, сам понимаешь, может обернуться нам громким скандалом, а доверие к Америке на мировой арене и без того сильно пошатнулось. Понадобится много времени, чтобы восстановить утраченное положение вещей. — Меня не интересуют политические игрища, ты же знаешь, — Кеннеди нетерпеливо покачал головой. Беседа с Ханниган впервые так сильно его изматывала, и лишь вежливость и осознание важности предстоящего мероприятия, всё ещё заставляли оставаться здесь. — Всё, что касается Долорес. Большего мне пока знать не требуется. — Долорес умна и по-своему талантлива. Для неё не существует запертых дверей, и ни одна база данных не опознаёт её лица. Она есть, но её словно не существует для мира. Виктор преуспел в этом плане, не без помощи Грэмма, само собой, но у него много влиятельных доверенных людей. И даже на Коморах. Без обид, но для них твоё громкое имя не более, чем комариный писк. — Вот уж спасибо. Может, мне в напарники тогда Виктора запишете? — Леон негодовал. Не из-за тонко завуалированной попытки Ингрид осадить, но из-за того, что его мнение никто не хотел брать в расчёт. Впрочем, ничего нового. — Хорошо, делайте, что посчитаете нужным. Но учтите, как только её часть задания будет выполнена, она немедленно вернётся в Вашингтон. — Это вполне нам по силам, — Ханниган удовлетворённо кивнула. Напряжение, сковавшее плечи, после согласия Кеннеди, ощутимо спало, дышать стало легче. — Мы и не собирались удерживать её там насильно. К тому же, когда рядом с ней будешь ты, о безопасности Долорес можно не беспокоиться. Леон тихо прыснул. Звучало абсурдно — людям, оказавшимся с ним рядом, единственное, о чём стоило волноваться, так это об их целостности и сохранности. Он снова взглянул на фотографию: Долорес подглядывала за ним исподтишка, вернув себе привычное высокомерие, пустившее корни где-то глубоко-глубоко. И всё же на интуитивном уровне Морелла не пришлась ему по вкусу: слишком много спеси и гонора — видно сразу, что с ней задание пойдёт по наклонной, если Кеннеди ослабит бдительность хоть на минуту. — Интересно, как Грэмм объяснит Виктору, что тот нарушил своё обещание беречь его сокровище. Мне уже начинать готовиться к вооружённому восстанию по возвращении домой? — Леон слабо оскалился, Ханниган звонко посмеялась в ответ. — В этом нет нужды, её часто не бывает дома по несколько месяцев, поэтому Виктор ничего не заподозрит. — Хорошо, если так оно и будет, — в конце концов, если верить слухам, пусть и значительно приукрашенным, её отец практически основатель вашингтонской жестокости. Так сказать, познакомился с оружейным, кто бы мог подумать, бароном через одно рукопожатие. И дай бог, чтобы не лично. Леон покидает секретную штаб-квартиру Агентства, уладив все формальности ближе к обеду. Любимый «Ланд Ровер» на частной парковке ущербно бликует на солнце подбитой фарой, отчего Кеннеди, будто в утешение, ведёт ладонью по спаянным в единый организм стеклу и железу. Денег на ремонт не требовалось слишком много, да и за профессиональные риски ему на счёт накапало уже столько, что хватило бы на несколько его поколений вперёд, просто внезапно стало… обидно. Леону по гражданскую сторону не везло, по рабочую — как выяснилось, тоже. Пощёчина по морде его несбывшихся желаний. «Ланд Ровер» жалобно верещит и сигналит, бортовой компьютер подсвечивает тревожно-красным: «Запас хода на 26 км». Этого хватит, чтобы потратить ещё полдня из своего отпуска и доплестись до ближайшей заправки. Когда запаса хода остаётся километров на десять, Леон понимает, как же жестоко тесен бывает этот мир.

— …Мэм, если вы не перестанете, мне придётся вызвать полицию!

— Да хоть ракетные войска вызывай, мне насрать!

***

Спустя три дня после организованного мятежа в Вашингтоне субмарина Коморских островов вошла в нейтральную зону и приблизилась к внутренним водам США.

Игнорируя настоятельные просьбы сдаться, эсминец «Арли Бёрк» выпустил четыре торпеды по борту противника.

— Мистер Грэмм, сохранение нейтралитета всё ещё ваш приоритет?

***

Рядом гудит бензоколонка, а у Долорес — голова. По каналам телефонной связи лучшая — девочка-на-побегушках — подруга битый час выворачивала наизнанку душу и содержимое своего желудка от пережитого стресса. Расставания — штука всегда болезненная, особенно если оно уже третье за последние полтора месяца. — Барби, я всегда говорила, что у тебя отвратный вкус на мужчин. Так трудно было поверить мне, и что теперь? Рыдаешь из-за какого-то гандона, — Морелла презрительно оскалилась, прокручивая колёсико зажигалки. Кончик «Лаки Страйка» вспыхнул и медленно затлел. — Ну, хочешь я узнаю у кузена, кто сможет подстроить несчастный случай этому клоуну?.. О, дорогая, я всего лишь хочу вынести мусор из твоей жизни, это не преступление. Впереди назойливо замаячили. Парнишка в рабочем комбинезоне, потный от вашингтонского солнца и перемазанный грязью, робко и вежливо улыбнулся. — Мэм, простите, но здесь нельзя курить, — он наивно указал на табличку, желая быть понятным. Долорес высокомерно фыркнула в ответ, вызывающе затянулась и, немного подавшись вперёд, выдохнула новую порцию дыма ему в лицо. Припечатанный противоречивыми чувствами (что поделать, если девушки мечты часто бывают с дурным нравом), сотрудник неловко закашлялся. — Простите, но… Мэм, если вы не перестанете, мне придётся вызвать полицию. — Барбс, погоди минуту, у меня тут инопланетный контакт, — Долорес тяжело вздохнула, брезгливо дёрнув уголком накрашенных губ. Злостно оскалилась. Высокомерие плескалось во взгляде и жестах острых, как заточенные ножи. — Да хоть ракетные войска вызывай, мне насрать. Потеряйся с глаз уже. Он возражал — больше, конечно, блеял овечкой, краснея и бледнея одновременно. Долорес, как и многие в её обществе, не ценили обслуживающий персонал. К примеру, Рэйчел Морелла почти забила до смерти свою портниху бейсбольной битой старшего сына, когда та неумело запорола лекала эксклюзивного платья для выхода в свет. После, само собой, слегла в дурдом с лёгкой руки супруга, поэтому сама же Долорес, помня о незавидной доли матери, не заходила дальше невинных издёвок. Интересно, сколько раз злые официанты плевали ей в тарелку? — Я разберусь, — позади хлопнули дверцей. Долорес обернулась с прищуром и, к своему ужасу, узнала сурово надвигающегося на неё агента. Леон слабо кивнул работнику и тот, немного подумав, поспешил скрыться. Леон остался. Морелла тоже. — Давно не виделись, Долорес. — Ну, привет… извини, запамятовала твоё имя, — девушка напряжённо поджала губы, пульс боязливо зачистил, когда мужчина приблизился и, ловко выдернув зажатую между пальцами сигарету, размазал её под подошвой. Долорес не стала возражать. Негодование клубилось в воздухе, от злости трещали кости, но осторожность, сконцентрировавшая под рёбрами, гулко застонала. Отступать нужно было на мягких лапах — и как можно скорее. — Леон. Леон Кеннеди, — он смотрел на неё сверху вниз, и взгляд его был не то, чтобы тяжёлым, как тогда, в Белом Доме, но слишком красноречивым. — Курить на заправке? Давно на том свете не была? Долорес пропустила колкость мимо ушей, но зацепилась за фамилию. Попробовала на вкус. Кеннеди. Что-то знакомое, вертящееся на языке и отдающее чем-то героическим. Что-то такое яркое и специфичное. Кеннеди — слышишь отдалённо и первое, о чём думаешь: «Он тебе не по зубам». Эшли о нём трепалась. Тогда, после её спасения, Морелла, вежливости ради, навещала её первую неделю, и семи дней ей хватило с лихвой, чтобы от Кеннеди — уже Леона — начало подташнивать. Она не познакомилась с ним лично (не очень-то и хотелось), но от рассказов подруги детства его образ навязчиво всплывал под веками. И пылал. Долорес закрывала глаза, натягивала маску для сна, а он, разобранный по частицам, приходил к ней. Долс, у него такие глаза голубые, как небо, в них утонуть можно! Долс, а какие у него руки сильные! И сам он потрясающий! Ванильная Эшли смеялась совсем не ванильно и жмурилась, представляя, как Леон занимает место её личного телохранителя. Её-то все, как один, напоминали нетающие глыбы льда — на таких не полюбуешься, с такими не поразвлекаешься. Леон — тот — Кеннеди, потрясающим, может, и был (хотя Морелла была склонна думать, что ему просто повезло), но этот — выглядел едва ли свежее могильной плиты. В первую встречу, смазанную и сумбурную, он показался чересчур обычным — и кроме смазливого личика, которого хоть сейчас на обложку «Playgirl», если тщательно заретушировать последствия бессонницы, в нём не было ничего выдающегося. Конечно, Долорес не могла знать наверняка весь его послужной список, но за пару-тройку дней супергероем в её глазах Леон так и не стал. — Какими судьбами, Леон? — Долорес невинно улыбнулась. Подумала, лишь бы не по её душу, ту самую, которая ещё тяготела на подземке Белого Дома, и Кеннеди, будто читая мысли, слабо оскалился в ответ. — Кажется, ты подпортила мою машину и скрылась с места ДТП, — он кивнул головой, указывая на «Ланд Ровер», дышащий в задний бампер её красотке «Феррари». — В следующий раз оставляй свой номер. — О, так тебе нужна компенсация! — Морелла наигранно развеселилась. — Сколько с меня? Штук пять хватит? — Нет, подожди… — Леон протестующе выставил руку вперёд, попытался возразить мягче, чем следовало бы, но Долорес его перебила. — А, ну да, моральный ущерб, понимаю. Тогда десять? Пятнадцать? Видимо, мистер Грэмм не очень-то ценит твои услуги. Назови свою сумму, и я выпишу тебе чек. Кеннеди она раздражала. Слишком. Чересчур. Про таких обычно говорили: «Учи, пока поперёк лавки укладывается» — но Долорес, по общему впечатлению, никто не воспитывал. Или воспитывали так, что её родителям должно было быть стыдно. Но её отец, в самом деле — Виктор, чёртов, Морелла. Леон прошёлся по ней беглым взглядом, зацепился за глаза, в которых, вопреки поговорке, души не было от слова совсем — только позолоченный знак доллара и отсчитывающиеся в ряд ноли. — Мне не нужны твои деньги. Но есть то, что ты можешь предложить, — Кеннеди возразил. Долорес осеклась и заинтересованно моргнула. Пальцы медленно забарабанили по капоту в ожидании. — Что-то такое простое, как… извинения, например? Их будет вполне достаточно. Морелла отреагировала противоречиво, но именно так, как ожидалось — гневливо вспыхнула. Изящная бровь недовольно дёрнулась вверх. Обычному человеку было бы страшно даже взглянуть, но Леон, привыкший к ужасам, заинтересованно шагнул вперёд. Морелла — тоже. Её рука медленно прошлась по мужскому плечу, запорхала на стойке воротника кожаной куртки и незамедлительно сжалась, притягивая к себе. — Кажется, я уже сполна загладила вину перед тобой, — тон сочился елейностью, но нёс в себе откровенную угрозу. Леона обожгло женским дыханием в области подбородка. Горячее, пепельное, затягивающиеся. Было бы страстно, если бы не чужое мракобесие. — Тебя ведь просветили, кто мой отец? Одно моё слово, и ты не жилец, Леон Кеннеди. Поэтому соглашайся молча и проваливай. Хватка угрожающе усилилась, но Леон едва ли держался, чтобы не засмеяться. Долорес, без сомнений, казалась злой. Более того, бардачок её роскошной машины был напичкан оружием — пистолеты в количестве штук трёх, не меньше. Ходячая пропаганда угроз и насилия. Но если смотреть неприглядной правде в глаза, если бы не громкое имя её достопочтенного отца, с которым ручкался сам Грэмм, Долорес уже давно бы размазали, как использованный окурок. Люди таких не любили, сторонились до поры до времени, а после воздавали по заслугам. Леон входил в их бесконечное число, но на месть, увы, растрачивался за редким исключением. Его недоброжелатели, к сожалению, умирали раньше положенного. — Интересно, а Виктор знает, как ты растрачиваешь его преференции? — грани улыбки неприятно заостряются. Долорес отшатывается, приземлённая и заземлённая. Удивительно, но имя Виктора действовало отрезвляюще, и Леон записал этот способ на подкорку, если их сотрудничества всё-таки не избежать. А если сотрудничества не избежать, то оно точно не срастётся. Рассыплется, как карточный домик на ветру, и полетит, гонимый, к чертям собачьим. — Я дважды не предупреждаю, Леон. Не плачь слишком громко, когда тебя живьём будут в бетон закатывать. Долорес оскалилась напоследок, резко вытащила пистолет — пока, слава богу, заправочный — и, громко хлопнув дверцей, сорвалась с места. Леон не получил извинений, но мироздание щедро влепило ему очередную пощёчину.

***

Оказавшись дома в своём одиноком пентхаусе, Долорес рвала и метала. Расщепляла Леона Кеннеди на сгустки ненависти. Он до сих пор казался обычным, но что-то в нём было не к месту. Нечто такое не подходящее этому миру и, тем более, ей. Как счастливое детство, когда не нужно бояться закрывать глаза и прятать ствол под розовой подушкой. Как семья, крепче монолита. Как собака, которая нарушила законы физики, и всё-таки поймала лазерную указку. Леон был неправильным. Принципиальным, смелым — обычно люди сбегали от неё, как от огня, когда разговор уходил в русло «Ты хоть знаешь, кто мой отец?!», но он не боялся. Скорее, насмехался, глядя с высоты своего роста, и всем видом показывал — ты ничто. А потом Кеннеди заставил её извиниться. На деле тактично попросил, а мог бы содрать с неё круглую сумму, и Долорес выплатила бы всё до цента, но тот цинично предпочёл её унизить. Она могла дать ему гораздо больше, но теперь Морелле хотелось, минимум, сжить его со свету. Максимум, предать имя Леона Кеннеди своей персональной анафеме. Телефон подсвечивается, пока Долорес рыскает по телефонной книге. Контакт малышки Эшли Грэмм находится в самой глубине, невесело подписанный, как «Леденцы со сладкой ватой. Не брать». — Эшли, дорогая, давненько мы с тобой не общались, — Морелла ласково посмеивается, ловя в зеркале напротив своё отражение. Она, возможно, исчадие ада, но из другой касты. У чертей же не бывает таких очаровательных лиц. — Как тебе идея обмануть твоих рыцарей и провести вечер в моей скромной компании? Эксклюзивная бутылочка красного из погребов Парижа, само собой, прилагается… Чудно, дорогая! Если понадобится помощь, звякни. Долорес сбросила вызов, запрокинув голову на спинку дивана, и растеклась в предвкушении. Всё-таки её ненависть сильнее любви с первого взгляда. Эшли, мило краснеющая, была у неё уже через пару часов. Она вежливо извинилась за опоздание, посетовала на охрану, бдящую за ней с утра до ночи и с ночи до утра, и заметно расслабилась. В укромном пентхаусе Долорес, находящемся чуть ниже высоты птичьего полёта, за юной Грэмм наконец-то не следили. Тут можно было затеряться и исчезнуть, хорошенько отдохнув — потому что с Мореллой всегда было весело и огнеопасно. Она умела веселиться на полную. Умела разгружать мозг, затуманенный проблемами и великосветским воспитанием. Перед Долорес не нужно расшаркиваться, но перед Долорес можно потерять лицо на добрые полночи. — Ты удивила меня своим приглашением, Долс. Сколько мы уже не виделись? — Грэмм уютно утонула в мягкости кожаного кресла. Проследила взглядом за Мореллой, которая чинно развалилась на диване, запрокинув ноги на журнальный столик, и тепло улыбнулась. — Кажется, с твоего спасения. Да, это слишком долго, — девушка виновато посмеялась, пряча взгляд в глубоком бокале. — Прости, дорогая, времени совсем в обрез было. Учёба, семейные разборки, сама знаешь мой образ жизни… — Я слышала от папы, что у тебя были проблемы, — Эшли разволновалась. На гладком лице отразилось неподдельное беспокойство, отчего у Долорес болезненно закололо где-то в солнечном сплетении. — Если я могу чем-то помочь, только скажи. Мы же подруги. Морелла едва ли не расхохоталась вслух. Дружить с Эшли значило сидеть на стуле ровно, приосанившись, и потягивать чай из детских хрустальных наборов, чинно оттопырив мизинчики. Дружить с Эшли значило слушать маму, которая туго заплетала её волосы в «ракушку», цокая с восхищением: «президентская дочка, подумай только, сама президентская дочка играет с тобой в куклы». В детстве Долорес не хотела дружить. Если кто-то думал, что для Эшли находят друзей по объявлению, то Морелла извернулась с невинной улыбкой, и превратила «О боже! Это же дочь президента!» в собственную игрушку. Её желудок был сделан из фетра лет до десяти. Это было даже как-то смешно, мстить Грэмм за внимание, которое она получала: сначала томиком Шекспира по башке, затем подножка на игрушечных рельсах, после — белая мышка в школьном портфеле (эта месть не удалась, потому что Эшли сочла её милым сюрпризом). Эшли не замечала — или делала вид, что не — и продолжала цепляться. «У меня в субботу день рождения, обязательно приходи!» или «О, в среду премьера нового фильма. Ну, там ещё твой любимый актёр в главной роли! Папа достанет нам билеты на лучшие места…» — и таких ситуаций было множество. То ли у Грэмм с детства было туго с ментальным здоровьем, то ли ей наивно нравилось, что об неё вытирают ноги. В какой-то момент издёвки наскучили. Долорес не из камня, а у Эшли добрый щенячий взгляд и душа слишком добрая — такая ещё светлая, ничем не запятнанная. Точно ангел, да нимб позабыла на подзарядке. С ней было приятно откровенничать, жаловаться на мать, медленно цедящую сумасшествие вместе с дорогой водкой, и знать, что это тайна, помноженная надвое, как в шпионских происках мистера Грэмма, останется под грифом «Совершенно секретно». И Долорес всё ещё не хотела дружить с Эшли, но позволяла той считать себя лучшими с детства подружками. — Я в порядке, — Морелла ответила тихо, улыбнулась чуть более искренне, чем собиралась, и бесцельно уставилась на краешек бокала, запятнанный её винной помадой. Ладони зачесались, и ей захотелось перейти сразу к сути. — Как там, кстати, твой герой поживает? — Леон? — Грэмм зарделась. По её ресницам блуждал рассеянный свет, и те казались белыми, почти туманными. Лёгкий румянец облизывал щёки вместе с накатившей тоской. — Честно, не знаю. Нам редко удаётся увидеться, и то, он почти меня не замечает. Знаю только, что недавно он вернулся из Пенамстана. — Пенамстан? Там ведь была гражданская война, если я не ошибаюсь. Но решать конфликты такого рода — задача военных и миротворцев. Откуда там взяться агенту? — Долорес смотрит на Эшли глазами, в которых побывали спички и взрывчатки. Она, определённо, напала на след, но малышка Грэмм слишком рано дала заднюю. — Я не знаю, Долс. Честно, — Эшли блуждает рассеянным взглядом, отставляя бокал в сторону. Косится на запястья, колени, пол со стенами. Всё, лишь бы избежать пытливого взгляда напротив. Морелла знает наверняка: когда люди вводят «честно» в речевой оборот — ждите, что вас обведут вокруг пальца. — Самой бы хотелось что-нибудь выведать, но ты знаешь папу. После того, что случилось, он не доверяет мне ничего тяжелее листа бумаги. И планами своими тоже не делится. — Да-да, меньше знаешь — крепче спишь, — Долорес разочарованно вздохнула. Поболтала бокалом, наблюдая, как осадок собирается по стенкам. Неловкое молчание вклинилось между ними, и обеим оно не пришлось по вкусу. — На его месте я бы поступила также. А что? Ты его единственная дочь, а нашему мистеру президенту нужно быть хорошим отцом. Он любит тебя, Эшли. — Я знаю, но… — Грэмм нервно сжимает изящные ладони в кулаки, тембр её голоса непривычен и нов. Ответственность заливает горло ртутью, смыкает зубы скобами, но вино из лучших погребов и давняя дружба умело справляются с преградами. — В общем, я слышала, как агент, близко сотрудничающий с Леоном, говорил с ним по телефону. И, если я правильно поняла, то совсем скоро его отправят на новое задание. Только это между нами, ладно? Ему искали напарника, и когда Патрик узнал, кто это, он… нужно было видеть его лицо. — И какое же лицо было у Патрика? — Морелла заинтересованно поддалась вперёд. С Патриком у неё были личные счёты. Тот об этом не догадывался, но в последнюю их встречу Долорес, заговорщицки шутя, рекомендовала ему сменить дверные замки. Потом, если жить станет совсем скучно, она обязательно проверит, внемлет ли он её советам. — Ну, знаешь, такое, будто ему… как бы выразиться помягче? — Будто ему дерьмо под нос подсунули? — Да, точно! — Эшли захихикала, тактично прикрывая рот ладошкой. Долорес пригубила вино и внутренне заликовала. Если у Леона — чтоб его — Кеннеди начиналась череда неудач, оставалось только злопыхать и радоваться.