Ту-бал-кайн

Леон знает по горькому опыту, что смерть безобразна. Леон знает, что люди перед ним всегда обезличены. Они спрессованные тела, плывущие под его небесами. Они — фонарики в темноте, бьющие по роговице. Просто невидимки. Просто полтергейсты, постучавшиеся в его окно. Они — это лезвие бритвы, полоснувшее по лицу. Они — это кулак прямо в глаза. Люди. Всё, что рано или поздно становится мертвечиной в том или ином виде. Люди — это не про жизнь. Наручные часики тикают-тикают-тикают. У них не садятся батарейки, у человека — чудо же, если они протянут ещё немного. В аэропорту людей с часами было ожидаемо много: те толкались, шуршали, кричали — а Леон потрошил голову от лишних мыслей. Над ним кружились буквы и цифры — дата вылета, время, международный аэропорт принца Саида Ибрагима. Рядом деревня Хахайя, оттуда уже в Морони. Было бы проще, если бы Кеннеди позволили справиться с заданием в одиночку, но рядом вертелась озлобленная, по обыкновению, Долорес, которая спала с открытыми глазами и видела, как отсиживается в кабинке женского туалета. К их обоюдному счастью, оба понимали: Леон Кеннеди слишком назойлив и непоколебим, чтобы оставить её в покое. Приказы свыше могут не нравиться, но обсуждаться — никогда. Механизм простой и отлаженный. Поэтому Долорес значительно облегчила ему работу. Просто стояла, методично действуя на нервы. — Хочешь капучино? — он буднично интересуется, стараясь придать голосу побольше дружелюбных ноток. Морелла их, впрочем, отторгает. — Буду благодарна за чашечку крысиного яда. Добавь ещё карамельного сиропа сверху, пожалуйста. Так вкуснее. — Сложившаяся ситуация нравится мне ещё меньше, чем ты можешь себе представить, — Кеннеди с неудовольствием поскрёб рукой по карману куртки. Билеты неприятно царапнули подушечки пальцев. — Выполнишь свою часть сделки и будешь свободна. Потом наши пути разойдутся. — Восторг… — девушка невесело усмехнулась. Если она ничего не придумает, то идея захлебнуться в чашке с ядом, не такая уж и плохая. Первая мысль, пришедшая в голову, как известно, самая правильная. — И, конечно, всё пройдёт по плану, да? — Всё под моим контролем, — Леон сцедил немного суровости. Разлил её по невидимым чашкам и щедро протянул ей. Рука неосторожно напоролась на ребро женской ладони. Кожа у Долорес всегда холодная, как у рептилии, а потому режет больнее ножа. Несколько фантомных рвов-швов вспарывают кожу, кровь идёт медленно, но её много. Рука прячется в кожаном кармане. Не достаётся, не хочет наружу, а Леон не может заставить, даже если она — его собственная. — Это мне и не нравится, — улыбка заостряется в свете невзрачных софитов. — Я не умею подчиняться. — Неужели? Тогда почему ты сейчас здесь, а не во Франции, как планировала? — Кеннеди, однако, несмотря на повисшую в воздухе антипатию, её реакции изрядно забавляют. Она смешно морщится, брезгливо кривя уголок губ. Она смешно напрягается, вытягиваясь по невидимой струне, пытается показаться чем-то большим, чем есть на самом деле, но Леон знает наверняка: Долорес Морелла — это пыль, пущенная в глаза, и не более того. — Допустим, это было моё упущение, — девушка уязвлённо фыркнула. Её притащили в аэропорт под руку, как непослушную девочку. Не дали собрать вещей, пообещав, что всё нужное она получит на Коморах. Документы оперативно передали Леону, который берёг их, как сокровище, от внимательных глаз Долорес и её крепкой, ловкой хватки. — Только учти, что этого больше не повторится. — Не усложняй, — Леон покачал головой, бросая мрачный взгляд вперёд. Очередь до стойки регистрации двигалась медленно. Ещё человек десять, а он уже бесконечно устал. Хотелось свесить голову, привалиться к стене и немного вздремнуть. Не будь у него назойливой проблемы рядом, он бы непременно воспользовался этим шансом на затишье. — Просто делай, что я говорю, и не ищи неприятностей. Тогда всё закончится быстро, обещаю. Долорес хотела возразить, но благоразумие берёт вверх: она отвернулась, скрестила руки на груди, и понурила голову. Ругань можно было отложить до Комор, когда у неё будет больше возможностей и преференций — в конце концов, это, без преуменьшений, её территория. Там повсеместно рассыпаны люди Виктора, а, значит, она может воспользоваться его доброй славой, доставшейся ей по наследству. Впрочем, сложившаяся ситуация угнетала и нагнетала. Сейчас, оказавшись наедине с Леоном Кеннеди на грани зоне турбулентности, Морелла чувствовала себя не лучше, чем девчушка, оказавшаяся перед вспенившимся от жажды крови и насилия маньяком. Леон был угрожающим — или нет. Серьёзным до работы, чётким, контролирующим ситуацию и, малость, сводящим с ума. Долорес пыталась копаться в его голове, бороздила просторы мозговых извилин, но нашла пустоту. Она раздражала его — и это единственное понимание Леона Кеннеди, которое удалось получить за время её скромных наблюдений. Его взгляды не считывались нейронными программами. Его шаги не просчитывались наперёд. Морелла записывала на подкорку то, что удавалось разглядеть: Леон любил цитрусовую свежесть и взгляды исподлобья. Леон пил горький кофе, от которого сводило зубы. Ни грамма сахара, ни ванильного сиропа — только чернота, в которой плавают закатившиеся глазницы. — О чём задумалась? — Кеннеди легко толкнул её в плечо, привлекая внимание. Долорес брезгливо дёрнулась, будто коснулась чего-то мерзкого, но тут же вернула напускное безразличие. — Скажи что-нибудь. Чужое спокойствие озадачивало. Леон ожидал всего и был готов расхлёбывать последствия, с ненавистной ему покорностью подчищая следы, но Морелла не делала ничего. Абсолютно. Просто думала — и это было хуже надвигающегося апокалипсиса. Девушка откликнулась не сразу — выждала несколько секунд, а после развела руками в заунывной манере. — Да вот, думаю, жаль, настольных игр не захватили. Карты, может. На Коморах, к слову, отличное казино. Ты умеешь играть в покер? — Не профессионал, но парочку интересных фокусов в рукаве имеется, — Леон расслабленно улыбнулся. Его маленькое преимущество — таланты, быстрая обучаемость и подвижная смекалка. От Вашингтона до Лас-Вегаса, в конце концов, меньше суток езды на скорости за сто тридцать километров в час. Своеобразная радость его жизни, которую он может себе позволить: дорогие бары, элитные казино и любование красивыми женщинами. — Любопытно. Омаха или стад? — Долорес бросила заинтересованный взгляд из-под полуопущенных ресниц. — Думаю, сойдёмся на техасском холдеме. — Что ж, нержавеющая классика. Сойдёт. Гансалес любит покер, — она заговорщицки улыбнулась, и это заставило Леона напрячься. Долорес вынашивала в голове план, известный только ей, и Кеннеди не был уверен, что тот придётся ему по вкусу. Вступать в азартное побоище с ублюдком, который на картах собаку съел — рандеву с опасностью. Повезёт, если не смертельной. — Без глупостей, помнишь? — Леон бросил острый, предупредительный взгляд. Долорес скабрезно рассмеялась в ответ. Больше ничего не оставалось. Очередь двигалась. Люди текли. Проплывали мимо. Аэропорт качался, как коробка из-под кукурузных хлопьев, и сыпался. Леон и Долорес сужались до точек на чужих мониторах отслеживания. Коморы их не ждали, но на Коморах ждали их.

***

— Да что за блядство… — Морелла вжалась в кресло самолёта и стиснула зубы. Хлебнула воды и стиснула пластик до противного хруста. Пожалела. Организм передёрнуло до припадка. Общее время в полёте составляло чуть более двенадцати часов — неприятно, но терпимо, если бы в небе, в самом деле, были гладкие пути. Зоны турбулентности. Воздушные ямы. Самолёт нещадно бросало и вело из стороны в сторону по восходящим потокам. Леон угрюмо смотрел в иллюминатор, разглядывая сюрреалистичные очертания облаков, хотел расслабиться, но не мог, причины не нашёл сам: сейчас ему не нужно было приглядывать за навязанной ему проблемой — здесь она точно никуда не денется. Не выпрыгнет из самолёта, не заставит пилота развернуться на сто восемьдесят и вернуть её туда, где взяли. Леон дышит в двести раз медленнее, чем нужно, когда смотрит на квинтэссенцию мрачности, злости и раздражения, сидящую рядом. Эта квинтэссенция оставляет скуренный ожог на его виске, незримо сминает челюсти и откусывает понемногу от мочки, как пародия на Ван Гога. Долорес изнутри острая, как бритва: на слова, поступки и мысли — она полосует навзничь умело, оставляя после себя дрейфующие бороздки алых дорожек. Маленькие кровавые реки, иссушенные-пересушенные вдоль и поперёк. Бинты успевают промокнуть раньше, чем остановить венозное прелюбодеяние. Морелла ёрзает в неуютном кресле эконом-класса и бесцельно глядит в обезличенный затылок следующего пассажира. — Я не могу заснуть, — Долорес говорит сквозь стиснутые зубы, с трудом и жалко. — Считай овец, — Кеннеди отслаивает звучную усмешку. — Мне скучно. — Я не шапито. Его ответ не удовлетворил. Женские щёки заострились, зрачки сузились. Она лениво поскребла ногтем указательного пальца по сердцевине ладони. — Кучеряво ты устроился, конечно, — девушка раздражённо хмыкнула. — Тащишь в эту дыру, ничего не объясняя, портишь мне отдых, и ещё чего-то требуешь. Думаешь, я просто буду послушно отплясывать под твою дудку? — Ну, если ставить вопрос таким образом… Да, я на это и рассчитывал, поэтому можешь начинать отплясывать прямо сейчас. Ублюдок и никак иначе. — Тогда не обессудь, если на Коморах что-нибудь пойдёт не так. Морелла победоносно тряхнула головой и зажмурилась с ощущением своего превосходства. Оно слякотно хлюпало в голове, лопалось от скороспелости и обливало борозды мозга. Кровища. Всё в ней, в Долорес, кряхтело и звенело от зловредности, которую она тащила за собой сквозь время и годы. — Полагаю, ты пытаешься мне угрожать? — Ни в коем случае. Просто… предупреждаю. — Хорошо, я учту, — Леон расчленяет её на диалоги в поиске главного. Находки, увы, не радуют. Каждая без исключения воплощается персональной привязкой к распятью, а Долорес методично вбивает гвозди, наслаждаясь и радуясь, пока устраивает псевдо-кровавые реки. — Но это будет ошибкой, Долс. Мне не нравятся невоспитанные дети. — Хорошо, я учту, — Морелла язвительно оскалилась в ответ. Дискуссия потухла также быстро, как и вспыхнула. Быстрее, чем тлеющие искры пресловутого «Лаки Страйка».

***

Аэропорты и блокпосты всегда слизаны друг с друга. Кеннеди знает это наверняка, потому что и тех, и других навидался на несколько лет вперёд. Женщины в хиджабах; женщины, что похожи на горячих красоток со знойных пляжей Майями. Суровые мужчины и горячие парни, демонстрирующее крепкие мускулы. В общем, типичное разношёрстное население, как и везде. Девяносто пять процентов населения Коморских островов составляли, так называемые, «анталоатра» — люди, пришедшие из-за моря. Потомки смешанных браков. Африканцы, арабы, персы-ширазцы и белые колонисты. И среди всей этой братии не попалось ни одного нормального и сердобольного. — Извините, вы не могли бы помочь… — Леон ловит одного человека за другим, но каждый встречный отшатывается от него, как от прокажённого. — Здесь вообще можно вызвать такси? Почему никто не понимает меня по-английски?! — Вообще-то понимают, — Долорес усмехается, глубоко затягиваясь сигаретным дымом, и тихо хихикает. — Но местные принципиально не будут разговаривать с тобой на твоём языке. Ты для них чужак, а они, может, и голодранцы, но голодранцы горделивые. — Фантастика! — Кеннеди раздражённо всплеснул руками. — И что теперь прикажешь делать? Мы теряем время только потому, что кто-то слишком горд, чтобы связать пару слов на чужом языке? — Я, в отличие от тебя, никуда не тороплюсь, — Морелла пожимает плечами. Её интонации смешливы и насмешливы. Сигаретное зловоние щиплет воздух и поджигает разные вкусы Леона Кеннеди. Чудовищное надругательство, но Долорес только и рада задеть его посильнее, чтобы гнилостные чувства неприглядно лезли наружу. Как смертельный яд, как едкие порошки-пестициды. — Знаешь, думаю, я могла бы помочь тебе. Ну, только если ты вежливо попросишь. — Долорес… — мужчина сцеживает злость. — Я не собираюсь торговаться с тобой. Просто… Хорошо, попробуем ещё раз. Пожалуйста, Долорес, будь так любезна. Сделай что-нибудь, чтобы мы наконец-то сели в это грёбаное такси и добрались до пункта назначения вовремя. — Ну нет, такой тон мне не нравится. Я же знаю, что ты можешь лучше, — Морелла недовольно скривилась. Сигарета дошла до финальной точки и обуглила фильтр. Как и его терпение. Девушка вздохнула, стряхнув пепел по инерции. Шутки шутками, но останавливаться вовремя тоже нужно уметь. — Ладно, не напрягайся так. У меня есть идейка получше, просто дай мне часок-другой. Долорес вдавливает окурок в металлическую крышку урну, хоронит его среди прочего мусора и огибает Леона, недоверчиво глядящего в её сторону. — Куда ты собралась? — он успевает схватить её за руку. — Думаешь, я позволю… — Без рук, пожалуйста, — Морелла смотрит на его конечность, как злющая собака. Вот-вот отгрызёт. Но пока просто предупреждает. Леон послушно отпускает, отходя на безопасное расстояние, но всё ещё слишком близкое к ней, чтобы быть готовым предотвратить любую глупую выходку. — Я знаю, что делаю. Просто будь хорошим мальчиком и стой здесь. Вернусь, помашешь хвостиком, как радостный щенок. Долорес теряется в пёстрой толпе, подхватываемая потоком. С пару секунд он видел её макушку, а после — ослеп. Проморгался, но не прозрел. — Отлично, просто отлично! — Леон устало привалился к ближайшей стене, опуская голову. Он вязнет в гуле голосов, мысленно чертыхается, снаружи — злиться до невозможности. В такие моменты даже хочется оказаться заброшенным на кишащую мертвечиной передовую, потому что там Кеннеди всегда знал, когда стоит нажать на курок. С Долорес — никогда. Она вынуждает, провоцирует, отступает на мягких лапах, принимая на себя напускные виды покорности. Сбегает, поджав хвост, уворачивается от выстрелов. Она всегда и везде, бесполезный полтергейст — пугает, но не запугивает. Леон знал, что рано или поздно это случится: надеялся, конечно, что поздно, когда её злосчастная принципиальность уже не сможет навредить его планам, но у Мореллы, видимо, имелось собственное мнение на этот счёт. — Клянусь, Долорес, если ты не объявишься в ближайшее время… — Кеннеди раздражённо вздыхает, рыча сквозь зубы. Минуты превращаются в час. Он тянется вереницей людей, растушеванных на горизонте, срастается с чувством дежавю, уводится взглядами в сторону и морально разлагается. Леон прекрасно знаком с противоречивой китайской мудростью: «бойся, когда всё хорошо». И Леон не боялся. Потому что видеть хорошее он разучился уже слишком давно. Час проходит, а Долорес появляется через два. Эффектно. Как в голливудских фильмах, сигналит сверкающим на солнце стареньким «Роллс Ройсом» и кокетливо подмигивает, наполовину высовываясь из окошка водительской двери. — Ваша карета подана, мистер! — Морелла выходит из машины, громко хлопая дверью, и жеманно улыбается. Выглядит так, будто сорвала большой куш или сделала самую правильную вещь в мире. Гордится собой и своей способностью выводить его из себя. — Ты угнала тачку? — Леон скептически дёргает бровью. Руки всё ещё скрещены на груди, выражая протест и недоверие. — Долорес, если ты действительно это сделала… — Я? — девушка возмущённо скривилась, притворно обидевшись. — Да как тебе это вообще в голову пришло? Я обычная законопослушная гражданка своей страны. Я просто арендовала эту малышку у одного хорошего человечка. Оплата почасовая, так что, будь добр, посади свою задницу на сиденье и скажи мне «спасибо» за мой талант договариваться с правильными людьми. — От тебя это всё равно звучит, как преступление. Тогда немного перефразируем. Тачка была кем-то угнана до тебя? Долорес замерла, принимая самый недружелюбный вид. У неё чешутся руки — видно невооружённым глазом. Щекотка скребётся под кожей, как потустороннее насекомое, роится и выгрызает. Взгляд — приклад автомата. Бронебойная очередь. Захочет — и разворотит ему грудную клетку. Морелла пялится на него в упор, маленькая и ничтожная в размерах, но Леон отчего-то вынуждает себя считаться. — Вас в агенты, что, после особого экзамена на тугодумие принимают? Угнанную тачку труднее отследить. Или твоё задание настолько секретно, что ты можешь позволить себе светить удостоверением перед местными властями и блюстителями порядка? Не хотелось этого признавать, но… в этом был резон. — Твоя взяла, Долс, — Кеннеди примирительно поднимает руки. Без издёвки. Почти искренне. Морелла резонирует вибрациями удовлетворения и детской радости. Мнёт затёртую пачку сигарет и гудит злокачественной хитростью. Долорес ведёт машину легко и плавно, проезжает указатели, отсчитывая время в пути, пока Леон рядом покоен и спокоен. Он приваливается к окну, задумчиво наблюдая, как дорожная подсветка марает окружающий их пейзаж. На Коморах всё спокойно, вопреки внутренним ощущением — диктор радио, настроенный на местную волну, лепечет на арабском и повторяется на французском. Морелла, к сожалению, понимает, Леон — нет. В механическом голосе щёлкает смерть и предубеждение. Реклама ворошит чёрные мешки с раскуроченными телами. Режет по ещё не саднящей памяти. — Ты сказал, что подозреваешь Гансалеса в пропаже людей. Никого так и не нашли? — девушка задумчиво чешет лоб, смахивая мешающиеся пряди и не отрывает взгляда от шоссейного полотна. — Никого. Они уже мертвы. Фактически. — Фактически? — Ты понимаешь, о чём я. Биологические оружие. Физически они ещё могут функционировать, но… Если мозг прекращает функционировать, тело всего лишь разлагающийся мусор. — Любопытно. Значит, сегодня зомби по имени Бобби проснулся и не досчитался своей левой руки. — Тебя это… не очень-то беспокоит, кажется, — Леон сквозит усталостью и пренебрежительным негодованием. Его распирает от бешенства, а Долорес по-прежнему смеётся. И насмехается. Над ним. Над смертью. Над теми, кто потерял и потерялся. — Достаточно. Ты ничего не знаешь. — О, так ты у нас здесь самый несчастный, да? Мистер Страдалец. Пожалуйста, пожалейте меня, — Морелла шипит в ответ, с треском сжимая руль. От злости давит на газ, стрелка на спидометре затравленно стонет. — Никто не должен сочувствовать тебе. Леон закрывает глаза, отсчитывая до десяти. Представляет и вспоминает. Как пол проваливается под ногами, как крыши домов летят вниз, чтобы размозжить кому-нибудь голову. Мертвечина липнет к глотке. Злорадствует в разжиженном сознании. Он сжимает челюсть так сильно, что та начинает неметь: обливается холодом, морозится. Жаль, что не хрустит, когда костлявые, испещрённые чернеющими венами руки раздвигают кости, как могильные плиты. Леон вспоминает сентябрь. Вычёркивает из календаря целый месяц. После августа всегда наступает октябрь. Думает между делом и хаосом, прописавшемся в нём: если Её там убьют, то во время смерти она затхлым воспоминанием будет кататься по бороздкам Его головного мозга. Долорес замечает траекторию разбавленного взгляда, нацеленную прямиком на неё. — Ты ужасна, клянусь, — Кеннеди наконец-то вздыхает, устало потирая переносицу. Бешеное умерщвление отступило также быстро, как и наступило ему на горло. Я бы убил тебя сам. …Нет. Конечно, нет… — Продолжай, пожалуйста, пока я окончательно не впала в депрессию, — Долорес скрипит зубами. Старик «Роллс Ройс» внезапно кренится влево, на встречку, будто угрожая. — Я просто пытаюсь понять. В чём твоя проблема? Ты родилась в богатой семье, получила престижное образование, все твои желания исполняются по щелчку пальцев, а ты ведёшь себя как… — речь обрывается на полуслове. Леон говорит не с ней, но сквозь. Смотрит на сущность перед ним, которую призвали из потустороннего мира, и засунули в другой. Мир реальный. Мир человеческий, но, само собой, бесчеловечный. — С твоими возможностями ты могла бы сделать столько всего, чтобы изменить мир к лучшему… — Благотворительность, самопожертвование и прочая херня, да? Вроде уже большой мальчик, а продолжаешь верить в такие глупости. Это ложный объективизм. Самообольщение, если угодно. Спасение одной собаки не поможет другим собакам избежать голодной смерти и издевательств жестоких хозяев. Вот ты, например… Борешься, борешься. Рискуешь своей жизнью. И что? Вокруг бабочки и розовые пони? Просто признай. Всё, что ты делаешь, бесполезно. Леона разрывает, как труп от внутренних газов. В груди ненормально стучит — а потом внезапно перестаёт. — Заткнись, Долс, просто заткнись. Не заставляй меня переходить мой предел. — Можешь затыкать мне рот, сколько угодно, Леон. Но ты и сам знаешь, насколько я на самом деле права. Кеннеди открывает рот, чтобы возразить, а потом понимает — возразить, в общем-то, нечем. Всё понятно и просто, искренне и без прикрас. Самое честное, что он слышал за последние годы работы. Такое грязное, абсолютное откровение — не в бровь, а в глаз.

Ты справишься, Леон.

Ты на верном пути, Леон.

Это ваша обязанность, мистер Кеннеди.

Нет. Нет. Нет.

Долорес съезжает на обочину, дёргая за ручник. — Мне надо покурить. Не затопи машину слезами, неудачник, — и яростно хлопает дверью. Отчего-то ощущается, как пощёчина. Леон ждёт несколько минут, наблюдая за маленькой, подсвеченной дальним светом фигурой Долорес. Она выкуривает три сигареты, благо с короткими промежутками, и нервно треплет вьющиеся от влажности волосы. — Чёрт… Почему с тобой так сложно? — Кеннеди выходит следом и встаёт рядом, стараясь не смотреть на гибкую белую шею. Соблазн свернуть её всё ещё велик, но Леон, в самом деле, добряк отныне и навсегда. Конечно, до следующего всплеска. Вместо этого он упорно смотрит на дымящийся огонёк сигареты, но Морелла невольно приковывает взгляд: сыреющие волосы приклеиваются к шее. Красиво. — Ну, а что насчёт тебя? Твоя жизнь, твои проблемы? Дорога ещё долгая, мы могли бы просто поговорить. Она вздыхает как-то по-особенному — почти обречённо. На обнажённых плечах, исполосованных лямками белой майки, цветут выцарапанные природой родинки. Долс всё же попадается — смотрит в ответ с недоверием, присущим детям, когда мать знакомит ребёнка с новым возлюбленным на всю жизнь, и качает головой. — Леон, — девушка начинает быстро, с остервенением стряхивая пепел. — Давай будем околачиваться в этом сраном месте без лишних вопросов о том, как наши дела, как настроение, всё ли в порядке. Хорошо? Мы здесь застряли вдвоём, а это значит, что нихера уже не в порядке. Всё, теперь ты в курсе. — Ладно, — Кеннеди примирительно поднимает руки и возводит глаза к небу, начиная считать про себя звёзды на ночном небе. Так, для успокоения, как овечек перед сном. — Ты знаешь, сколько ещё осталось до Морони? — Понятия, блять, не имею. Как только, так сразу. — Далеко загадываешь, — Леон скованно усмехается. От злости остаются руины и дымящееся пепелище. Дальше только хуже. Долорес вздрагивает от ночной сырости. Кеннеди продолжает считать, но больше не видит звёзд, хотя, уверен, они там точно были.