Ту-бал-кайн

Леону было неспокойно с самого утра. Он проснулся в четыре на своём нетоксичном матрасе между пепельницей и распахнутой на балкон дверью. Затылок до противного мокрый и липкий. Во сне Кеннеди лицезрел безымянную могилу на берегу призрачного пруда. Боялся оглянуться: по шее текло, в животе ворочалось, на душе скребло. На похороны никто не пришёл. Поэтому в его захламлённой голове цвели траурные лилии и скакали бензиновые лягушки. Он странно глядел, бродил по пространству, которого — был уверен — в реальности не существовало. В какой-то момент подумалось, что могила принадлежала ему. Но Кеннеди всё ещё не умер, хотя пытался множество раз. Не лез добровольно в петлю, не скидывался с крыш, не пускал свинцовый разряд в захлебывающийся кровью висок, но отсчитывал от жизни половину зарплаты. Будь у смерти тёплые руки, Леон был бы не против её объятий, но та, вопреки, его отрицала. И отрицалась им же. Однажды в перекрёстках далёкого, но ещё не отболевшего девяносто восьмого Леону Кеннеди повезло выжить, Раккун-сити и его обитателям — нет. Случись тогда всё иначе, сейчас бы он собирал зёрна сочувствия, а не втаптывал их в грязь кирзовыми подошвами. Читал бы енотовским детям сказки, пока переводил их по зебре, а не заставлял лезть под кровати в попытке сбежать от кошмаров. Орошал бы землю недопитым на патруле кофе, а не проливал чью-то кровь. Пистолет лежал на тумбе. В сейфе под неприглядной картиной — свежие патроны и несколько пачек долларовых купюр на самый чёрный в его жизни день, потому что те белизной особо-то не пестрели, как бракованный рояль. Леон полусонно клевал носом, пока пролистывал телепередачи, клипы, сериалы. На федеральном канале мистер Грэмм мазнул по нему уставшим взглядом, окружённый бесперебойной оравой журналистов. «Господин президент, как вы относитесь к провокациям Союза Коморских островов? Америка уже готова к решительным действиям?». «На прошлой неделе Азали Сойлих позволил себе недопустимые высказывания в адрес Соединённых Штатов, как вы прокомментируете данные обстоятельства?». Вопросы сыпались, как из рога изобилия, а Грэмм молчал. США только удалось наладить международные отношения с Китаем, пусть те до сих пор трещали по швам, как в дверь постучалась новая конфронтация, осложнённая применением новейших биосолдат. И на что те были способны, оставалось только догадываться. Грэмм не смог удовлетворить любопытство голодных до сенсаций журналистов: всё-таки он был политиком, а политики умели виртуозно недоговаривать и лгать. Тому же Уилсону удавалось дурить государственный аппарат на протяжении нескольких лет, пока вся правда о нём не всплыла на поверхность. Тогда войны удалось избежать, но примет ли удача их сторону в этот раз? Леон выключил телевизор, оборвав президента на полуслове, и уставился в жидкокристаллическую темноту. Согнулся на матрасе, сломался где-то в позвонке поясничного отдела, щипнул себя за мочку уха. Попытался уснуть хотя бы до шести, но под веками снова копали могилу. Кеннеди отскребает себя от кровати и растекается по кухне. Распахивает настежь морозную дверцу холодильника, оставляя её открытой, чтобы не включать выжигающий глазницы свет. Роется в окоченелых внутренностях, но у там всё глухо до такой степени, что мыши не повесятся из-за остатков былого к себе уважения. Откуда-то сбоку Леон цепляет залежалую минералку и сублимированное творение быстро разогреваемых панкейков. Невольно цепляется за мутное отражение в гладкой поверхности закалённой микроволновки: выглядит хреново. Не радует. Его мутит, выворачивает, но глаза почему-то чистейшие, пусть и бесцельные. Кошмары. Во сне и наяву преследуют только кошмары, не давая ему права на передышку. Из одной трагедии в другую и так, чтобы с головой, а ужасы в течение времени становились лишь злее. Они кормились Леоном. Откусывали от него по горсточке, препарировали ножами: может, никто не видит, может, просто не замечают, но у него дыра в брюшине, обглоданные лёгкие и сердце приходится держать разбитыми ладонями, лишь бы то не вывалилось раньше положенного и постучало ещё немного. Когда в девяносто восьмом случилось то, что случилось, его исполосовало вдоль и поперёк. К прошлому прикасаться не хотелось: было, прошло — хватит. Настоящее всё ещё при нём. Будущее берёт разгон. Сказать легче, чем сделать. После безвкусного завтрака, напичканного суррогатной химозой, Кеннеди вернулся в спальню. На глаза невольно попалось досье Долорес, которое Ханниган всучила ему в руки перед уходом, чтобы был готовым. Тогда он сухо отмахнулся в ответ, мол, не собирается расшаркиваться перед избалованными девицами, и, если кому и стоило готовиться, то исключительно ей. Незадавшееся знакомство на заправке — второе неофициальное по счёту — напитало его антипатию до абсолюта. На гражданской стороне Леон был едва ли не самым миролюбивым человеком, но Морелла удивительным образом умела вытягивать всё худшее и глубоко погребённое. Ещё никогда его желание свернуть кому-то шею не было таким очевидным. Долорес была стервой, и даже имечко ей выбрали такое кричащее, сводящее зубы и липнувшее к дёснам. Долорес. Захочешь лучше, да не придумаешь. Она портила всё, до чего могла дотянуться: настроение, покой, порядок — даже Эшли, которую охрана искала полночи, обливаясь холодным потом, а сам Леон истреблял скудную колонию своих нервных клеток, держа руку на пульсе. Потом-то они, конечно, её нашли. Когда мисс Грэмм спустилась к завтраку, одарив отца доброй, немного болезненной, вялой улыбкой, и непонимающе хлопала глазами, убеждая, что всю ночь провела в своей спальне. Несколько десятков пар глаз, выдрессированных и зорких, не заметили, как она покинула резиденцию. Проморгали её возвращение. Эшли могла знать Белый Дом, как свои пять пальцев, но, понимая обострившиеся после Испании нежные чувства Грэмма, ни за чтобы не позволила себе сбежать, никого не предупредив. И Леон прекрасно знал, кто это сделал. Первой его идей было завалиться прямиком к ней домой, и он уверен на сто процентов, что нашёл бы президентскую дочку именно там. Или в любом другом месте, где была Долорес. В баре, клубе, где-то на пересечении экватора — неважно, но факт оставался фактом. Но тогда с него бы спросили, а Кеннеди не хотел растрачиваться на лишние объяснительные. Если Морелла хотела его разозлить, то она была на верном пути. Долорес — это симбиоз высокомерия, вседозволенности и безумных вещей. Долорес — это неисправная чека от гранаты. Долорес — это нечистоты в башке, выгребная яма и городская канализация вместе взятые. Потеряйся она случайно на Коморах, Леон, в самом деле, не горевал бы по ней слишком долго. В конце концов, беречь её, как зеницу ока, он никому — пока ещё — не обещал. Кеннеди небрежно покрутил папку с досье. Раскрыл на первой странице, и взгляд Долорес невольно скрутил желудок: тот шёл вразрез с ангелоподобной внешностью, и фотография, в целом, больше походила на сопроводительный кадр к тесту на определение склонности к девиантному поведению у подростков старше четырнадцати. Так и выкрикивалось: смотрите, это человек, который совсем отбился от рук! Не берите с неё пример, иначе вам в затылок будет дышать полиция, Служба безопасности и Интерпол. Ей просто дышать, потому что Долорес незаслуженно повезло с папой, а тому знакомством с президентом, а у вас второго шанса не будет. Леон скользнул взглядом ниже: Долорес окончила Гарвард с отличием (или Виктор купил красивые оценки в табеле), училась на факультете искусств и науки и даже проработала две недели своей жизни в идентификационном отделе научно-исследовательского центра, куда стекались древнейшие реликвии и предметы изящного со всего света, а после была уволена. Что стало причиной, оставалось лишь догадываться: то ли рвение Мореллы до сверкающих безделушек не оценили по достоинству, то ли просто не смогли дышать с ней одним воздухом. И Леон, не кривя душой, больше склонялся к первому. Её занимали артефакты, контрафактным путём привезённые в США из Ирака, начиная периодом от древней Месопотамии. Увлекали традиции макама, уникальные для арабской музыки. Долорес даже выкрала себе на память реликвию династии Сасанидов, надёжно (видимо, нет) хранившуюся на стендах Лувра. Каким образом, Леон не знал, но очень бы хотел — чтобы поймать её на чистосердечном и по анонимным каналам сообщить администрации музея, кому на экскурсии путь теперь точно заказан. Кеннеди проморгался, отложив папку в сторону. Разыгравшаяся злонамеренность, отнюдь, не порадовала. Ему, в большей степени, было всё равно, чем промышляют люди вокруг него, пока те не вступают в игру с живой смертью, не минируют Белый Дом, Центробанк Америки, не берут людей в заложники и не угрожают мирному населению. Но в такие утра, ранние, стылые и беспокойные, Кеннеди интересовали только жертвы. Потому что, чтобы пичкать кошмары плотью, нужно было кормиться ими самому. А Леон был голодным. Буквально и фигурально. Сегодняшний день должен был стать для Долорес Мореллы особенным. День, когда ей приоткроют завесу тайны, допустив к тому, что Белый Дом прятал от населения и мирового правительства много лет. Страх. Ужас. Боль. Дни и ночи, когда мёртвые завидовали живым, и дробили хребты. Дни и ночи, когда люди теряли друг друга и человеческие лица. В девяносто восьмом Леон ревел, как девчонка. Утыкался в подушку, задыхался, лупил её кулаком, как боксёрскую грушу. Дни догорали, а он фонтанировал слезами. В первый день, когда Кеннеди добрался до своего старого жилья, он поначалу смеялся: меня же реально чуть не убили — осознание тлело, выжигая борозды мозга. Меня чуть не убили. Меня… не убили? Дело было не в том, что его — пока ещё — не убили. Дело в том, как его хотели убить. Не перерезать ему глотку, чтобы кровища хлестала во все стороны. Не застрелить во время перехвата опасного рецидивиста. Его хотели растерзать. Когтями и зубами, так по-животному, так мучительно и бесчеловечно — оставить после него обглоданные белые косточки, и всего этого желали люди пусть и с сознанием чуть примитивнее новорождённого щенка. Тогда Леон, которому казалось, что горя в жизни он хлебнул достаточно, по-настоящему прозрел. Раккун-сити не подавал признаков человечности: для него не существовало детей и взрослых, здоровых и немощных — он откручивал головы своим детям и выбрасывал за ненадобностью. И совсем не чувствовал себя виноватым. А Кеннеди вина мучала. За девочку, чей отец видел, как она превращается в монстра, а тот любил её в два раза сильнее каждую последнюю секунду их общего времени. За Шерри, которую тащил на спине до оплотов безопасности, и разгонял её же кошмары. За тысячи тех, кому не повезло. Тогда хватило секунды, чтобы распять и пригвоздить его к стене. Какая-то нищая, потрескавшаяся секунда, чтобы понять — его всё-таки убили. Там, в уничтоженном Раккун-сити, из которого выбралось тело, но не разум. Ему, этому разуму, не помогут. Его, наверное, даже не найдут. Он скрёб руками по стенам, царапая обои и доламывая ногти. Пытался раскусить панику острым резцом. Я брежу. Хотелось назвать своё спасение чудом, но не хотелось знаменовать чудеса гибелью. Не хотелось мешать чудеса с собой, напрочь лишённым удачи, везения, благословения божьего и чёрт знает ещё чем. Леон рвал на себе волосы и всё также безутешно рыдал. В венах бесились неубиенные мертвецы, поэтому он подыхал и разлагался чуть медленнее, бросив все силы на очередную борьбу. Постепенно переставал чувствовать. А потом его пригласили (принудили) в тайную правительственную организацию, и круг замкнулся. Отобрали даже слёзы, заменив их разлетающимися во все стороны патронами, дымовыми шашками и гранатами. Но жить всё-таки хотелось. Хотя бы просто для того, чтобы отследить на карте маршруты, по которым ещё не блуждал. Обновить счётчик потерь. Умереть и тут же ожить, чтобы явиться на ковёр с сухим докладом: «Миссия выполнена». Тысячам пришлось погибнуть, чтобы миллиарды могли жить. Леон вскакивает со стула, будто сходит с круга ада. Папка с Долорес летит куда-то в сторону. Время с Долорес стремительно приближается.

***

Долорес начала злиться где-то в половину первого ночи, когда подвыпившая Эшли без умолку трещала о самом прекрасном Леоне на свете, который в её жизни был один-единственный, и то по редким будням, когда агент удостаивал ту скромным кивком головы. К четырём часам утра президентскую дочку удалось отрезвить и, выпроводив с самой доброжелательной улыбкой, захлопнуть перед ней дверь. Время шло неправильно: тянулось слишком долго, стрелки застывали на циферблате, а потом, сделав пол-оборота, спотыкались снова. Это было похоже на изощрённую пытку, которой Долорес подвергла себя собственноручно от глупости и скуки. Она надеялась получить сенсацию, подкормив внутренних чертей, а получила лишь восхищённые возгласы и незримое присутствие Леона Кеннеди, который подглядывал за ней из каждого тёмного угла. Желудок неприятно зачесался. Морелла развалилась за кухонной барной стойкой, безучастно притягивая к себе гранённый стакан: после кислого французского захотелось сладости сливочного ликёра под хруст венских вафель. По телевизору крутилась документальная серия о леденящих душу похождениях Чарльза Мэнсона и его культа. Долорес прибавила громкости, это была своеобразная привычка — связывать еду с кровопролитиями. Все вокруг были монстрами. Набивали брюхо, чем не попадя, в жалких попытках выжить: бульонами с куриными потрохами, свиными сердечками с жареным луком, чьими-то проигрышами. Ешь, чтобы выжить. Живи, чтобы есть. Это закон. Осколки речи Чарльза Мэнсона разлетелись по кухне: «Мой дядя, с которым мне пришлось жить, пока мать находилась в тюрьме, считал меня неженкой, и в первый учебный день отправил меня в школу в женском платье, или «С 1947 года мать пыталась сдать меня в приют или спецшколу, но никто не хотел брать на себя ответственность за трудного подростка». А потом она выгнала его на улицу, позабыв о том, что когда-то у неё был сын. На экране закопошились представитель закона. Чарльз Мэнсон в тюремной робе. Детские психотравмы. Человеческая ущербность во всём безобразии своих проявлений. Долорес сделала угрюмый глоток: ликёр растёкся по горлу, слишком сладкий — от приторности пришлось скривиться. Документальное кино сменилось срочным репортажем о без вести пропавших, затем — внеплановым интервью Грэмма в повторных выпусках новостей. Как вы охарактеризуете провокационные действия Союза Коморских островов? Долорес напряглась. Её никогда особо не интересовала политика, кроме вынужденных лекций по правоведению, но злокачественный интерес зацепился за знакомое слово. Коморы. Виктор любил эту опухоль, цветущую в водах Индийского океана, и посещал его на регулярной основе, пока дочь с неудовольствием мечтала о Майотте или хотя бы Мадагаскаре. На Коморах не было инфраструктуры, пятизвёздочных отелей класса «Люкс» или хотя бы «Премиум», но водились грязные деньги, очень много грязных денег: от сбытых за рубеж партий кокаина, тайных поставок оружия и прочих прелестей чёрного рынка. А ещё там обитал дорогой (не) добрый друг Виктора, который участвовал в создании первого прибыльного конгломерата мистера Мореллы. На сегодняшний день упоминаний о Тобиасе Гансалесе Долорес не слышала: казалось, они с Виктором потеряли связь и всякий интерес друг к другу и их многолетнему сотрудничеству. В конце концов, Виктор Морелла пустил крепкие корни в США, а Гансалес не показывал носа с Комор. Грэмм не внёс политической ясности, не пролил свет на то, что творится в недрах государственного аппарата. Америка испытывает трудные времена. Нас испытывают на прочность. Нужно сохранять трезвую голову и не рубить с плеча. Долорес сцедила усмешку. Если «не рубить с плеча» означало вмешиваться в юрисдикцию всех, кого отрицают Штаты, то на этом поприще они определённо преуспели. Быстро угнетённая политикой, Морелла снова переключила канал. Грэмм сменился плачущей девицей из потрёпанной годами мелодрамой. Долорес загляделась — плакать, однозначно, круто, но у неё никогда не было столько свободного времени, чтобы предаваться страданиям. Слёзы отвлекают. Некоторые пользуются ими безбожно, как оружием массового поражения. Например, её младшая сестра (скорее, побочный продукт второй женитьбы отца) та ещё плакса — она могла разжалобить, кого угодно, надув губы бантиком и пустив скупую слезинку. В частной школе та топила кабинеты в слезах, а учителя, растроганные (или боящиеся навлечь на себя праведный отцовский гнев), натягивали «удовлетворительно» до «отлично». Долорес не плакала и выкручивалась по-другому. Когда ей нужно было сдавать экзамен по методике исследования досуга, она накануне вечером оставила скабрезное оскорбительное послание для преподавательницы и в полной боевой готовности скользнула в кабинет первой. «Боже, кто мог это сделать?!» — каракули стёрлись рукой, ей же написанной, а табель согревал честно заработанный высший балл. Морелла не плакала и объясняла это по-своему: ей не хотелось быть жертвой. Она — не жертва. Другие, может быть, но Долорес — никогда. Приятнее, если жертвами становились другие. Кто-то заслуженно, кто-то получал тумаков от судьбы просто так, и всё они плакали. Рыдали, бились о стены в истерике, проклинали и звали бога на помощь, но тот никогда не приходил. Не помогал. Не спасал. В конечном счёте ей стало интересно: можно ли прогневать бога настолько, чтобы он наконец показался с небес? Первые кражи Долорес совершала под родительской крышей, с детским любопытством таская из шкатулки мамины серёжки. Сначала ей было любопытно, заметит или нет? У матери украшений было столько, что хватило бы на несколько поколений вперёд, но та, казалось, вела учёт каждой безделушки, которую она когда-либо получала. Когда Джоса обнаружила пропажу, её обуяла ярость. Первой, на кого пали подозрения, оказалась их горничная: милая женщина, которая втихаря от матери подкармливала Долорес табуированными шоколадками и проносила в дом сладкий лимонад. Той пришлось несладко — Джоса была жестокой, бессердечной и, как выяснилось позже, умалишённой. Долорес не видела, что с ней сделала мать, но, когда горничная покидала их особняк, разглядела цветущие фиолетовые следы на её шее. Признаться не хватило смелости, попросить прощения — тоже. Украшения из шкатулки больше не пропадали, а нанятый персонал не заходил в хозяйскую спальню. Позднее, украденные серьги нашлись сами собой — около резной ножки кровати, броско сверкающие на солнце. Не заметил бы только слепой. В тот день Джоса долго смотрела на Долорес за ужином, скрежетала ножом по тарелке, разделывая кусочек стейка с показательной жестокостью, будто предупреждала: «Выкинешь подобное снова — убью». Но вслух так и не произнесла. Долорес не любила Джосу, как и Джоса отвергала существование дочери — отношения не заладились ещё во время трудно протекающей беременности. От гормональных сбоев сыпались волосы, отекало прекрасное лицо и, фигура, которой завидовали модели, превращалась в рыхлый, непривлекательный шарик. Виктор, тогда ещё влюблённый, как мальчишка, говорил, что она самая прекрасная женщина в мире, но Джоса не верила: отражение в зеркале шло вразрез с чужими чувствами. Во время родов ненависть к дочери укоренилась в ней основательно. Когда Виктора поставили перед выбором, чью жизнь спасать в случае непредвиденных обстоятельств, он, не думая, выбрал ребёнка. По счастливому стечению обстоятельств, выжили обе, но Джоса затаила обиду на мужа и его выродка, до последнего отказываясь даже просто взять дочь на руки. Долорес плакала в колыбели, привлекая внимание матери, но та оставалась непреклонной. Тогда учиться пришлось с младенчества и быстро — слезами ничего не добьёшься. Поэтому значительно позже, когда она уже могла свободно бегать по дому, плакать пришлось всем его населяющим. Но какую бы сильную ненависть Джоса не питала к дочери, у той было одно огромное преимущество, которое было ей не по размеру — Виктор её любил. Сильно, до одури нежно и трепетно, как только отцы могли любить своих дочерей. Поэтому, если Долорес страдала от нападок его супруги, чувства к которой гасли на фоне прозрения, последнюю стоило вычеркнуть из брачного договора. Она, скупая на сострадание с детства, не скорбела. В конце концов, Джоса получила всё, что ей полагалось: ежемесячные отчисления на сберегательный счёт и принудительное лечение её дырявой башки в лучшей швейцарской клинике. Впрочем, застрели Виктор ту на ковре в своём кабинете, Долорес бы не заплакала. К восьми утра уснуть так и не получилось. Девушка ворочалась в постели, голова тяжелела от выпитого, и приступы злости накатывали снова. Хотелось совершить что-то незаконное. Жизненная необходимость, иначе её разорвёт на месте от скуки. В половину девятого позвонил Виктор и, Долорес подскочила на месте. В последнее время отец звонил редко, но метко: справлялся её состоянием, интересовался планами и, предчувствуя неладное, просил не делать глупостей. Только кто бы его послушал. — Папа?.. — Морелла простонала, имитируя заспанный голос. Даже сонно прищурилась для полной достоверности. Если Виктор звонил в такую рань, значит, дело запахло жаренным. — Что-то случилось? Отцовский тон ей не понравился. Он был натянутым, непривычно резким, хоть и сквозил привычным обожанием. Как говорится, чем бы дитя не тешилось. Виктор по-деловому перешёл к сути проблемы: не могла ли она случайно знать, куда ночью запропастилась Эшли? Долорес накрывает глаза ладонью, держа за зубами привычное недовольство. Проклинает себя же за свою дурацкую идею «фикс». Хотелось подпортить жизнь Леону Кеннеди, а пока получалось только себе. — Я ей не собака-поводырь, папа. Эшли уже в том возрасте, когда можно не спрашивать разрешения, чтобы погулять после полуночи… Нет, это значит лишь то, что мне не известно о геройских похождениях нашей принцессы. Виктор не поверил, Долорес чувствовала, но спустил беседу на мягких тормозах. Пожелал хорошей недели, сетуя, что дочь совсем позабыла о своём старике, и отключился. После разговора внутри осела затхлая неопределённость. Отец интересовался Эшли. Следовательно, ночью Грэмм присел ему на уши. Если Грэмм присел ему на уши, стал ли он умалчивать о её недавнем подвиге? Украденная шкатулка блеснула на комоде, но её великолепие, отнюдь, не радовало. Плохое предчувствие терзало грудь до обеда. К четырём часам дня, когда в дверь постучались, Долорес, наспех собирающая вещи, чтобы отдохнуть от суеты где-нибудь во французской провинции, пожалела, что не исчезла раньше.

***

Леон бродит от одного кресла к другому, нетерпеливо огибает рабочий стол и бросает взгляд на настенные часы. В рёбрах расползается что-то всепожирающее, но бесцветное. Не то волнение, не то желание закончить со всем побыстрее, скидать вещи в дорожную сумку и начистить до блеска пистолеты. Одно из двух, а третьего, как всегда, не дано. Патрик прервал его уединение, кисло кивнув в знак приветствия, и устало взлохматил волосы. — Есть две новости, плохая и хорошая. С какой начать? Леон, вопросительно дёрнув бровью, выбрал первое. — Долорес здесь. Хорошая новость заключается в том, что её… обезоружили. — Обезоружили? — Кеннеди это не нравится. Морелла была и будет проломленной. Это неизменно. Это непредсказуемо. — У дочери оружейного барона полный дом «Магнумов». Забавное совпадение, да? — Патрик выдавил слабую улыбку, а Леон прикидывал. «Магнум» мог похвастаться крупным калибром (без малого, 450), высокой точностью и колоссальной пробивной способностью. Вещица смертоносная, а в руках кого-то, вроде Долорес, могла приравниваться к скоропостижному концу света. — И всё же у неё удивительное чутьё, — Патрик продолжил. — Если бы наши парни немного припозднились, пришлось бы догонять её самолетом. Днём она оформила один билет во Францию. Кеннеди едва ли удержался, чтобы не закатить глаза — лучше бы, в самом деле, опоздали. Долорес вталкивают в кабинет так резко, что приходится замолчать. Она рассерженная, всклокоченная и бледная. Практически убийственная. Леон видел её воочию мало, но и этого хватило понять, насколько разной она могла всё-таки быть: в первый раз она красиво дурила, убедительно настолько, что, будь он менее прозорлив, непременно бы ей поверил; во второй — Морелла казалось грозной, признаться даже, устрашала. Сейчас выглядела так, будто на месте сошьёт себе шубу из ста одного невинно убиенного далматинца, которых сама же отстреляет из изъятых у неё «Магнумов». — Ну конечно, кто бы, блять, сомневался?! Это что, сраный принцип талиона?! Для большей трагикомичности момента не хватало только салюта и гимна на фоне. Ярость вибрировала в воздухе, а Долорес превышала децибелы допустимой громкости, в конце переходя на ультразвук. Когда уставшее горло высохло, девушка, откашлявшись, сверкнула мрачным взглядом исподлобья: — Ну всё, теперь точно меняй замки, кудрявый, — угроза адресовалась Патрику, отчего тот закатил глаза, недовольно скрестив руки на груди. — Повторяешься, Долс. Придумай что-то новенькое, — колкость прессует лёгкие. Девушка переводит рассерженный взгляд с одного на другого и задерживается на Леоне: его вид заставляет отступить. Снова. Если возле бензоколонки он отдалённо источал любезность, то сейчас был похож на того, кто бесстрашно всыплет медведю голыми руками за то, что тот нарычал на него чуть громче. — Итак, джентльмены, по какому поводу собрание? — Долорес вальяжно расположилась в кресле, пока мужчины смотрели на неё сверху вниз. В другой ситуации такое внимание ей бы понравилось, но не теперь, когда её практически похитили, привезли чёрт знает зачем, а объясняться посчитали лишним. Патрик почему-то дёргается, Леон прищуривается. Кеннеди манера поведения Долорес слегка позабавила: удивительно, как она умела переключаться от взбалмошной девицы до полноправной хозяйки положения. Её взгляды, жесты, вызывающие позы, всё в ней кричало и вопило о том, что пойманной она себя ощущала едва ли. Аура не ломалась. Словно кто-то невидимый нашёптывал на ухо — провоцируй. Но не поддавайся. Остынь. Но жди подвоха. Не теряй бдительность. Долорес умела подавлять страх — и это было несомненным плюсом. Долорес не умела держать себя в руках — и это душило плюс на корню. Леон подхватил со стола заготовленную фотографию. Подставное лицо запечатлело Тобиаса Гансалелса в тот момент, когда он покидал свою виллу в сопровождении личной охраны. Кеннеди слегка коробило: он положил жизнь на то, чтобы искоренять зло, а первый этап миссии заключался в том, чтобы вести со злом мирные переговоры. Гансалес — ублюдок, построивший империю на том, что одна прослойка людей богатела и процветала, а другая дохла, всеми забытая и не нужная. Он плясал на костях, прыгал по головам и не испытывал ни капли вины. Виктор Морелла был таким же. Долорес Морелла слегка отставала, но это лишь вопрос времени. — Расклад не слишком приятный, — Патрик наступал первым. Он знал Долорес чуть дольше, чем Леон, и её навязчивый образ успел засесть где-то в печёнках, поэтому умел выстраивать с ней диалоги в нужном для себя направлении. По крайней мере, так хотелось думать. — Впрочем, нет, всё довольно сносно. Ты окажешь маленькую услугу, а взамен мистер Грэмм забудет о шкатулке. Считай это, своего рода, сделкой. — Сделкой? — Морелла размазано фыркает. В неприметном кабинете, далёком от центральной части, запахло парадоксальными проблемами. Тяжело задышалось. И задохнулось на мгновение под короткий перебой сердечного ритма. — Кажется, вы не знаете, что такое сделка, ребята. Это когда ты получаешь что-то равноценное. Всё остальное, обман. Грэмм итак забудет о шкатулке. А теперь, мальчики, поспешу удалиться. У меня самолёт. Долорес поспешила встать, жеманно стряхнула невидимую пыль с одежд и поправила ворот блузки, обнажая острые ключицы. К выходу не метнулась, пятиться пришлось спиной — остынь, но жди подвоха. Ладонь легла на округлую ручку, медленно поворачивая. Морелла обернулась на дверь, готовясь уйти — не очень-то её и удерживали — но выставленный в коридоре охранник угрожающе потянулся к кобуре. Долорес вглядывается в безучастное лицо мордоворота напротив, зверея: её что, правда загнали в угол? Её имя шло рядом со словом «джекпот». Она всегда что-то стихийное, буйное, но, разумеется, беспрепятственное. Почти никто и никогда не говорил Долорес «нет», а даже если и говорил, то отказы пропускались мимо ушей. Девушка предпочитала ставить чужие голоса на «беззвучный». Любила не замечать, как люди отсыпают немного от просьб и своих ожиданий. А делать вид ещё проще — особенно, когда ты Морелла. Маленькая заминка среди холодного дыхания. Доли секунд на раздумья, а мысли, гонимые, ускоряются выстрелом покоящегося где-то и у кого-то «Магнума». Нужно валить, думает она. Вопрос — с кого начать первым. — Вау, а вы подготовились. Я даже польщена. Нет, парни, я правда в восторге! Столько внимания, и всё для меня любимой. — Всё решено, — Леон сурово сводит брови к переносице, на лбу пролегает несколько неглубоких морщинок. В маленьком кабинете он кажется больше, чем в границах реального мира. Кто-то большой и значимый. Кто-то, на ком не сработает её приторное «Начинай считать малыш, я исчезну». Он не считает. Кеннеди выставляет фотографию перед собой, она бликует в тусклом свете, отчего Долорес приходится присмотреться, чтобы разглядеть знакомые черты. Коморы. Гансалес. Вот вспомнишь хорошего человека, и он тут же, блять, появится. — Знаешь его, верно? — Леон надвигается ближе, а Долорес, сбитая с толку, не догадывается даже отпрянуть. Так и стоят на пересечении их путей, как самоубийцы на рельсах. Одни ждут приближения поезда, другие — чтобы ублюдков в пространстве стало чуть меньше на один квадратный метр. Долорес стало не по себе. Скорее, жутко. Первое, что пришло на нарывающий гноем ум — они копали под отца. Второе — да не может этого быть. Грэмм бы не позволил. Грэмм бы не стал. Грэмм бы, в конце концов, не хотел, потому что даже президенты умели дружить. А с Виктором они прошли школу, нищету и кормление своих необъятных амбиций. — Так знаешь или нет? — а Леон давил. Продавливал что-то внутри, заставляя коченеть и бояться. Сплошной пепел без огня и искр. Долорес не хотелось признавать, но игра приобретала уже не детские обороты. Это стоило принять к сведению ещё в тот момент, когда двое вооружённых до зубов мордоворотов без разрешения шагнули за порог её уединённого пентхауса. Странное стечение обстоятельств. — Что это значит? — Морелла сжала зубы до скрежета. Плечи напряглись, кости проступили наружу с пластиковым хрустом. — Сейчас я задаю вопросы, — сказал, как отрезал. Не потерпел возражений. Не дал сбежать в третий раз, и Долорес засомневалась, что бог взаправду любит троицу. У Леона тяжёлый взгляд, которым можно разжигать факелы. Он стреляет почти без остановки, безжалостно. Бах — по прокусанной на сквозь губе. Бах — и в лоб. Бах. Бах. Бах. Его пробивная способность выше, чем у «Магнума» в двадцать раз. Череда выстрелов не прекратилась и тогда, когда он выжидающе отошёл в сторону, позволяя глотнуть немного личного пространства. Долорес метнула в него скопившуюся в ней злость и отвращение. Её ответные взгляды-пули не смогли пробить щит Кеннеди. Едва ли задели. Даже не запылили. Девушка примирительно подняла руки вверх, задумчиво раскачалась на пятках, и котёнком свернулась в кресле. Пальцы погладили деревянный подлокотник, ногти споткнулись. Долорес не хотела сдаваться, но капитулировать всё же пришлось. — Знаю, — Морелла кивнула в ответ. Замолчала. Леон выразительно дёрнул бровью, призывая продолжить, но девушка лишь пожала плечами. — Что? Ты спросил, знаю я его или нет. — Не паясничай, Долорес, — Патрик взвинчено вздрогнул. — Мы не в песочнице. — Правда? Вы, господа, не слишком-то хорошо умеете вести допросы. Попросите мастер-класс у папули, может, тогда с вас и выйдет толк. — Гансалес поддерживает связь с Виктором? — Леон говорит тихо, но Морелла слышит. Страх подпитывается снова, он стонет под кожей, шевелится мокрицами. Она прижимается к спинке кресла с презрительным желанием отключиться от мира и впасть в подобие прострации, чтобы расслабиться. Удивительный парадокс: за полчаса она удивительным образом научилась думать лет на десять вперёд. — Мне-то откуда знать? Я предпочитаю жить своей жизнью. Поэтому ничем не могу помочь. Теперь, надеюсь, всё? Леон прищуривается, следя за её мимикой. Его лицо — стальные кордоны. На нём не проскакивают эмоции, в глазах — роботизированный протокол. Работа. Работа. Работа. Он похож на детектор лжи, только более точный и совершенный. Потому что сам Кеннеди знает: вера в человека и вера человеку — никогда не одно и то же. — Есть ещё кое-что. Тебе известно что-нибудь о биологическом оружии? — А нормальные вопросы сегодня будут? — Морелла устала потёрла переносицу, вздыхая. Абсурдность происходящего выжала из неё все соки похлеще, чем несмолкающая Эшли. — Я похожа на сумасшедшего учёного? Ну… японцев в махровых годах судили за распространение опасных возбудителей чумы и холеры. В восемнадцатом веке белые травили индейцев одеялами, заражёнными оспой. Этого хватит, чтобы удовлетворить твой нездоровый интерес ко всякой херне? — Неплохие познания, — Леон заметил без издёвки. Первые виды примитивного биологического оружия не отличались особой изобретательностью. Сначала человечество игралось с тем, что ему преподносила сама природа. А затем резко шагнуло вперёд. Появились новые силы и способы обуздать то, что прежде не поддавалось. Рукотворный Армагеддон: всякие «Посейдоны», «Мёртвые руки», машины судного дня — всё это существовало гипотетически, как и биологическое оружие, с которым Леону приходилось иметь дело. Гипотетически можно было создать сверхчеловека. Гипотетически можно было подчинить своей воле сознание. Гипотетически можно было достать мертвецов с того света. Гипотетически, но не действительно. Правда? — То, что я собираюсь тебе показать, абсолютно секретно. Никто не должен об этом знать, — Леон кивнул Патрику. Тот подтянул ноутбук ближе, разворачивая его на столе под нужным для хорошего обзора углом, и вывел его из спящего режима. — Ух ты! Шпионские игры, хоть что-то весёленькое в этом дне, — девушка наигранно развеселилась. Улыбка заострилась и сгладилась в уголках от дрожания. Она нервничала от ожидания. Опасливо размяла пальцы, похрустывая, сжала в кулак. Видео началось смазано: её ослепило ярким светом фонарного столба, который упирался прямиком в камеру видеонаблюдения. В нижнем углу, где стелилась дорога, что-то зашевелилось. Человек бежал, оглядываясь назад, спотыкался, падал, поднимался снова, обезображенный испугом. Камера зафиксировала его лицо: его, словно окунули в ведро с кровью — верхний слой высох, срастаясь с кожей, свежие брызги всё ещё стекали по щекам, оплетали шею, морали офисную рубашку. Кадр приблизили: мужчина задыхался от нечеловеческой боли, зажимая развороченный бок. Долорес прищурилась, вглядываясь — между брюшиной и грудной клеткой сквозь порванную ткань зияла пустота. Торчали сломанные кости. Как аквариумная рыбка, которой закусила другая жадная до крови аквариумная рыбка. В углу зашевелились снова. Другой человек шёл по пятам, оставляя на асфальте мутные разводы. Тот шатался из стороны в сторону, будто ведомый. Его лицо отличалось от привычного восприятия: кожа трупно серела, сырела, глаза светились мистическим жёлтым огнём. Тело — мешок, ещё немного, и посыпятся внутренности. Долорес брезгливо скривилась, когда изуродованное нечто дорвалось до свежего мяса — первый больше не смог убежать. Монстр — или что это вообще такое? — начал с лица. Подцепил кожу зубами, обнажая тугие мышцы, разбередил носовые хрящи и испил из глазницы. Когда видео прервалось, девушка пребывала в смешанных чувствах. Плод воображения — обезображенный и нищий. Это пирушка для костей, крови и сукровицы. Табуированный каннибализм. До мерзкого удивительно, но в цивилизованном мире ещё осталось место пережиткам чудовищной бездуховности. Леон выжидал, прислонившись спиной к стене. Совершенно не следил за тем, что творится на экране. Видел сам множество раз. Видел похуже. Слышал лязгающие челюсти над ухом. Это был пример самого примитивного порождения вируса: глупое, прямоходящее существо, охотливое до чужих мозгов. Поэтому, наверное, зомби отстреливают головы. Он смотрел на Долорес. Та в трансе пялилась на чёрный экран — переваривала информацию желудочной кислотой. Сидела неподвижно настолько, что в какой-то момент пришлось засомневаться в её живости. В конечном счёте она отмерла. Невозмутимое выражение лица, которое она натянула, как маску, отчаянно захотелось стереть. Выдрать со всеми вкрученными в черепную коробку винтиками. Под рёбрами, где-то в пустом желудке, должно быть ещё не сгнившие поля скорби, тоскливое небо над головой и пепелище сочувствия. Пусть это лишь под костями. Пусть снаружи цветёт жестокое хладнокровие. Она же, в самом деле, не могла быть такой бездушной. — Неплохое кино. На разок глянуть сойдёт. …Или могла? Леон машинально стиснул кулак — кино, ага. Серия про грёбаный зомби-лэнд. Развлечений хватит на всех, веселитесь. Совсем игрушечный апокалипсис. — Это и есть настоящее биологическое оружие современности. Не одеяла, заражённые оспой. Не чума. Не холера. Выкопанное сознание. Морелла мысленно раскуривает иллюзию сигареты. Хотелось настоящую. Под боком фантомно заболело, будто это её раскусили надвое в мрачном переулке. Холодные пальцы бегло коснулись щеки, упёрлись в глаз — он целый. Конечно, целый, ведь мир — это не фильм ужасов, где для зомби заготовлено место. Причём здесь Гансалес? Причём здесь папа? Причём здесь она? Долорес сама не заметила, как спросила вслух. — Этого тебе знать необязательно, — Кеннеди ответил сухо. Практически выплюнул, но поспешил заверить. — Виктор чист. В этом плане. Но вот Гансалес вызывает много вопросов. А ты его знаешь. — Нет, не знаю, — она звучно фыркнула. — Знакома, но не знаю. Он распространяет наркоту и торгует пушками. — И людьми, — Леон грызёт взглядом. Долорес, кажется, удаётся удивить. Она опускает голову, бледнея, копается ногтем в вене. Пытается что-то припомнить, а после перемыкается вновь. — На Коморах пропадают люди. Очень много людей. И их никто не находит. Потому что искать больше некого. В мозг просачивается пугающая аномалия. Исполосованный, он пульсирует, прижимаясь к стенкам, и грозится взорваться. Обычно тот бесперебойно работал на высоких скоростях и летел впереди планеты всей, теперь — тормоза не срабатывают. Бортовой компьютер барахлит и ломается. Долорес не верит ни глазам своим, ни ушам — это нужно быть сумасшедшим, а не отбитым на голову, чтобы принять всё это за истину. Но шанс, что высоко ценящийся президентом агент решил глупо над ней подшутить (а ведь сегодня не первое апреля), оценивается примерно в ноль целых, хрен десятых. Морелла обжигается Леоном Кеннеди и искрами, исходящими от него. Тот смотрит ясно, открыто, видит вселенную шире, чем она есть на самом деле. Леон не шутит, а Долорес по-прежнему ненавидит.