У тебя в голове

      День отъезда на сборы начался для Шепса отвратительно: он проспал и чуть не опоздал на автобус, поэтому остался без завтрака. Всю дорогу в душном и шумном салоне пытался хоть сколько-то подремать, периодически вливая в себя воду, которая за время в пути нагрелась. Из максимально открытого люка не происходило никакого поступления воздуха. Казалось будто, его заперли в консервной банке и поставили накаливающуюся лампочку прямо над ней.       Сменяющиеся пейзажи за окном его вообще не интересовали, в отличие от младших воспитанников, иногда припадающих к окну. Вечные хихиканья и вопли фигуристов порядком бесили, но сделать ничего не мог, поэтому лишь неприязненно косился на главного тренера, которая в отличие от него, прекрасно дремала сделай стороны салона, куда чудесно падала тень.       С местом Шепс ошибся, поэтому большую часть дороги пришлось жариться на солнце. Свободных мест с другой стороны не осталось, кроме пустого сидения рядом с Джебисашвили, которая тоже выглядела не очень-то счастливой. Проводить два часа в плотную с таким же как он недовольным человеком Олег не захотел, поэтому остался на своём месте. На одном из светофоров, когда автобус простоял на нем, кажется, целую вечность, брюнет чуть не взмок, лучи, словно псы обжигающей силой вцепились в плечо. Июль в Москве выдался аномально жарким: от раскалённого асфальта будто исходил пар, а в сухом воздухе мельтешила дымка, как у костра. Единственной надеждой спасения от жары для сероглазого стали эти сборы. Очевидная часть дня на катке и возможность спрятаться в тени пышных крон деревьев были куда лучшей альтернативой пылающему мегаполису.       Все-таки потревожить серьезную и задумчивую Лину пришлось в поисках жвачки, чтобы хоть немного растрясти организм от укачивания. Та лишь недовольно подняла глаза, оторвавшись от телефона, и отрицательно качнула головой. Мол, разбирайся со своими проблемами сам.       Новогорск встретил привычной жарой, мало отличающейся от Московской. Разве что, отсутствие накалённых бетона и кирпича облегчало ситуацию. Еле заметный ветерок чуть обдувал разрумянившиеся щеки и игриво трепал макушку, как в детстве.       Чувствовал себя после завтрака Олег все также непрезентабельно, поэтому решение не появляться на утренней уличной тренировке казалось достаточно здравым. Вместо этого Шепс сразу отправился на каток, чтобы проверить его состояние и готовность к появлению фигуристов. Решив пару организационных вопросов с руководством спортивного комплекса, хореограф вернулся в номер, чтобы хоть немного прийти в себя перед льдом. Жара всегда так его выматывала, с самого детства, будто выжимала последние соки. Мужчина до сих пор не понимает, как пережил все эти летние пробежки и сборы в своей юной спортивной карьере.       Прокаты спортсменов в целом были неплохими для начала сборов, так что, поводов для беспокойства тренеры не видели. У самой взрослой фигуристки появились самые очевидные и распространённые проблемы в ее возрасте: все они любят придумывать что-то от себя и это далеко не всегда удачно ложится на программу. Хореография периодически пропадала в нужных местах и появлялась в виде мельтешений там, где не надо. Шепс исправлял эти навороты, которые там совершенно были не нужны. Это конечно выводило его из себя, отчего Лина три раза точно была оговорена всеми возможными обидными словами. Вместе с этим брюнет прекрасно понимал, что это нормально, но все равно почему-то злился и переживал из-за частичных смен рисунка и динамики.       Тройной лутц она подтянула, прыжок стал куда техничнее и увереннее. Работать с психосоматикой из-за травмы правой ноги все равно было нужно, потому что нет-нет, а иногда опять поджимает ногу и садится на неё всем весом и вновь не удерживает выезд. Дорожки в целом уже не особо волновали, она делала их без учёта своих наворотов так, как надо. С вращениями стоило тоже поработать на этих сборах, иногда быстро теряла скорость вместе с центровкой. Эти пометки мужчина делает в блокноте во время тренировки, после чего в самом конце отдаёт белокурой листок.       Освежающий холод всегда отрезвляет рассудок, выбивая из головы всякие глупости. Кроме того, на льду тело, словно струна, вытягивается и за спиной буквально вырастают крылья. Шепс всем сердцем любил лёд. Если просили назвать своё место силы, брюнет без сомнений назвал бы каток. Было и во внешности Олега что-то холодное и туманное; острые скулы, серьёзные серые задумчивые глаза, разрезающие колким взглядом все вокруг, темные волосы мраком обволакивали резкие черты лица.       Раскалённый воздух вновь ударил в нос, как только захлопнулась дверь помещения. Несмотря на вечернее время, температура практически не спала, лишь солнце закатилось за горизонт. В тени раздражающе роилась мошкара, залетающая куда угодно. В номере отсутствовал кондиционер, поэтому пришлось открыть все форточки и двери нараспашку.       Увы, это не спасает: движения воздуха нет вообще. Как в парилке. Устало плюхается на кровать и монотонно листает каналы. Показывают полную чушь, которую даже фоном смотреть не хочется, поэтому переключает внимание на социальные сети. Тоже ненадолго. Там, как назло, тоже ничего интересного и привлекающего хоть капельку внимания. Глаза постепенно начинают слипаться, отчего мужчина чуть не засыпает.       Слишком рано для ночного сна, поэтому нужно как-то взбодриться и освежиться. Брюнет решает спуститься вниз, чтобы купить холодной воды из вендингового аппарата. Только он открывает дверь, как взгляд сразу падает на плетущуюся вдоль стены в нескольких метрах его спортсменку. Ее светлая кожа сейчас необычайно бледна, губы немного перекошены в какой-то болезненной ухмылке, а ноги тяжело подгибаются от каждого шага. Недоумевающе хореограф смотрит на неё в упор. Она чуть ли не подпрыгивает, когда видит его в дверном проеме.       — Тебе плохо что ли? — поначалу недоумевает, сделав пару шагов к отшатывающейся от него фигуристке, понимает в чем же дело, — что пила и сколько? — вот так вот, напрямую.       — Вино, не помню сколько, — через сухие слипшиеся губы пробивается стыдливый шёпот.       — Спортивный режим мимо проходит, да? — в своей манере ёрничает мужчина.       — Простите, — виновато опускает голову вниз и колупает заусенцы.       — Заходи ко мне в номер, я сейчас вернусь, — бросает ей, постепенно удаляясь в сторону лестницы.       Девушка трепыхается и пытается отказаться от приглашения.       — Я сказал жди в номере, — обрубает все попытки слинять на корню.       Лина медленно заходит в душную комнату, где повсюду витает аромат мужского парфюма. Везде разложены его вещи, чувство неловкости съедает изнутри, поэтому белокурая даже не знает куда присесть. Так и остаётся стоять у стены, будто пытаясь вжаться в неё как можно сильнее. Через минут восемь тренер возвращается в двумя бутылками воды. На лице его царит прежняя невозмутимость, будто ничего и не произошло.       — Чего стоишь, присаживайся, — кивком указывает на кровать, на которой уже расположился его тренировочный костюм. Мужчина махом скидывает его на спинку рядом стоящего стула. Молча разводит аспирин и протягивает его страдалице.       — Только не говорите Светлане Николаевне, пожалуйста, не хочу, чтобы она разочаровалась во мне, — буквально умоляет сероглазая.       — Да не скажу я ей, не переживай. Как будто не понимаю, что руганью и запретами вас не отучишь. Сами рано или поздно придёте к этому, — вновь усмехается Шепс, присаживаясь рядом, -перекись возьми вон там, — показывает на красную спортивную сумку, приметив ссадины на коленях Лины.       — Хотите сказать, что вы тоже так …развлекались на сборах? — мнётся белокурая, но любопытство берет вверх.       — А я что какой-то не такой? Конечно, и похуже, как ты говоришь, развлекались, — осушает стакан воды и смотрит в глаза собеседнице.       — Нет, просто… Обычно тренеры такое не говорят, дисциплина все дела.       — Не вижу смысла лукавить, со многими это было. Просто один из этапов взросления, вот и все. Ничего в этом постыдного не вижу, если все остаётся в рамках относительно приличного. Я надеюсь, у вас все было так? — получает положительные кивки, — постарайся минимизировать количество таких культурных посиделок, тебе же на пользу пойдёт, потом поймёшь, о чем я.       — Спасибо. Я, пожалуй, пойду, спокойной ночи, — вновь смущается спортсменка.       — Давай. Перед самым сном выпьешь одну и завтра утром, — вкладывает в ладонь лист таблеток и закрывает дверь.       Воспоминания снежным комом сваливаются на голову после разговора с Линой. Перед глазами всплывает последний поигранный чемпионат, на котором он узнаёт, что умер отец — его самая настоящая поддержка. Сероглазый не смог справиться с бушующим ураганом эмоций и не вышел на соревновательный лёд.       Ужасно больно кольнуло сердце от осознания, что прошло уже четыре года, а легче не становится вообще. Олег все также надеется увидеть его на пороге квартиры, когда каждый раз приезжает в Самару. Но там уже никто кроме матери не ждёт.       Папа всегда снимал его прокаты, за бортом радовался как настоящий ребёнок редким успехам сына, журил, когда хотелось спрятаться от позора и стыда. Поддерживал абсолютно любые начинания, особенно переход в танцы после сложного перелома ноги. В восемнадцать, когда пришло понимание, что одиночное катание совсем не идёт туда, куда ему бы хотелось, мучительно и со скрипом в зубах после уговоров папы соглашается на переход. Всю жизнь скептически относился к танцорам, считая их какими-то абсолютно не приземленными и в какой-то степени несолидными что ли. С началом карьеры в танцах понял, что здесь куда сложнее. Вас двое, каждый может подвести друг друга, поэтому надеяться только на себя бессмысленно и глупо. Вечная работа над синхронностью и уровнями дорожек порой доводили чуть ли не до нервного срыва. Все это выработало в нем невероятное упорство, помноженное в несколько раз, и особенное чувство ритма. Вместе со смертью отца закончилась и профессиональная карьера. Будто без него она перестала иметь какой-либо смысл.       Одиночное катание и танцы на льду соединили в одном человеке отличное знание технической составляющей вместе с невероятной музыкальностью и пластичностью.