Мелодии темноты

***

Ночной порт непривычно наполнен снующими стражами закона. Полицейские ищут вора, который ловко украл у одного важного господина ценную вещь — золотые карманные часы с инкрустацией пятью редкими голубыми алмазами. Они безрезультатно останавливают и обыскивают каждого, кто вызывает подозрение, потому как не имеют никакого представления о внешности преступника. Пропажа была обнаружена слишком поздно, и тот, кого этот факт только радует, уже отплывает на пароме, поглощаемом беспросветным туманом. С каждой пройденной милей холодный морской ветер становится сильнее, и расхаживающие по палубе пассажиры постепенно начинают прятаться в салон, чтобы согреться. Опираясь на планширь, на носу судна остаётся лишь одиноко стоящий альфа, облачённый во всё чёрное. Он наслаждается тишиной, изредка нарушаемой шумом ударяющихся о судно волн и свистом накреняющихся парусов. Его тёмные, слегка волнистые из-за влажности волосы развеваются на ветру, а губы не покидает самодовольная ухмылка. Снова не пойман. Снова лица и имени своего не раскрыл. Присвоил себе то, что и другому наверняка нечестным или лёгким путём досталось, потому совесть не мучает. Сейчас путь держит в Лондон, где рождён и воспитан до семнадцати лет был теми, кто научил жить по увековеченным правилам мира, которому ты не нужен. Правила не изменить, но их можно нарушать, подстраивать под себя, и Чонгук Арди научился делать это идеально, превратив в настоящее искусство обмана. В преступных кругах о нём никто не знает, а высшее общество видит себе подобного. Для того, кто вырос на улицах затхлых промышленных районов среди обездоленных детей, рядом с нищими работягами, мошенниками и убийцами, не было ни единого шанса на подобный исход. Но он оказался не нужен остроумному альфе, который и без него нашёл способ получить желаемое, следуя собственной истине: Если признать, что ты никто, ты станешь всеми сразу. Плохим и хорошим. Глупым и умным. Бесполезным и важным. Бездарным и талантливым. Подлецом и честным. Бедным и богатым. Оставаясь в разной степени где-то между этих понятий, Чонгук обрёл независимость и распрощался с чувствами сожалений за своё прошлое и страха за будущее. Годы интересных, захватывающих, а порой и опасных странствий позволили ему набраться жизненного опыта и реализовать свои амбиции. Оттого неизбежно настигаемые в таких случаях скука и однообразие подтолкнули его устремиться навстречу позабытому, что значит идеально подходящему для того, чтобы развеяться. Из салона парома долетают обрывки разговоров, смех и музыка. Пальцы промёрзли от холода даже сквозь кожаные перчатки. Пар собственного дыхания ничуть их не согревает, поэтому Чонгук решает заглянуть в бар и выпить чего-нибудь обжигающего для возвращения прежнего градуса тела и небольшого расслабления. По прибытию в Фолкстон его будет ждать поезд, который доставит в родной город, где альфа, наконец, сможет увидеть и обнять самого важного в своей жизни человека. О нём он никогда не забывал. После заглянет вместе с ним к одному знакомому скупщику, дабы сбыть своё новое алмазное приобретение. А затем Чонгук направится в ту часть Лондона, что сияет яркими огнями уличных фонарей и кипит светскими увеселениями. Она наполнена театрами, бальными залами, выставочными галереями, привилегированными клубами, модными салонами и другими не менее роскошными местами, которые теперь ему доступны. Он непременно посетит как можно больше мероприятий и вкусит все их прелести, обретёт новые знакомства, представившись иностранным дворянином с обширными владениями и тысячами денежных единиц ежегодного дохода. Никто не посмеет усомниться в его словах, очаровавшись изысканными манерами, внешней привлекательностью и природным обаянием. Возможно, даже пару омег потеряют от него голову и пожелают женить на себе. Но всё, что Чонгук им сможет дать, так это красивые комплименты, обольстительные взгляды и пустые обещания. Бóльшего их расчётливая влюблённость в выдуманный образ не заслужит, а терять статус свободного мужчины он не собирается. О любви и думать не желает, считая такое редкое чувство воплощением чего-то столь неземного, возвышенного, одухотворённого, а значит априори недоступного для человека, как он. К тому же любовь создаёт уязвимость и напрочь сбивает с толку, что абсолютно не совместимо с предпочитаемым альфой образом жизни. В романтике у Чонгука есть чёткая грань, в безумства за которой он ни при каких обстоятельствах не позволит себе окунуться.

***

Пыльный перрон лондонского вокзала встречает грязным дымом, толпами людей и шумом приходящих и уходящих поездов. Внутри города же зарождается вечерняя суматоха. Многие заведения только открывают двери для посетителей. Уличные торговцы зазывают прохожих в лавки, предлагая вкусную выпечку, сувениры и прочую привлекательную мелочь. Статные пары совершают неспешные прогулки по каменистым дорожкам, а мимо них проносятся всевозможные виды повозок, запряженные породистыми лошадьми. В прохладном воздухе витают весенние ароматы и гул английской речи. Оказавшись в гуще этой оживлённой атмосферы, Чонгук лишь с одним дорожным саквояжем в руках неспешно направляется в сторону паба на Уотергейт-стрит. Яркие улицы постепенно сменяются серыми, со зловонными выхлопами из заводских труб. Вместо безупречно одетых людей всё чаще и чаще ему встречаются оборванцы и попрошайки. По бетону под ногами следует собственная тень, напоминая об опасностях, которые поджидают за каждым поворотом бедных районов. Сейчас Чонгук не похож на местного обывателя, но дух отчаянности, в своё время созданный этими тёмными закоулками, не даст в обиду. В зловещем однообразии раздаются звуки капель жидкости непонятного происхождения, стекающих с крыши одного из зданий, стук каблуков и начавшиеся крики выясняющих отношения бродяг. Завернув за угол, альфа оказывается на узкой улочке, в конце которой виднеется вывеска нужного паба, поскрипывающая на ветру. От копоти название на ней видно лишь наполовину. Рядом со входом в полуподвальное помещение стоит нетрезвый мужчина. Он пускает в воздух клубы дыма от самокрутки, не обращая внимания на нового посетителя, толкающего ногой грязную дверь. Войдя внутрь, Чонгук видит перед собой компанию из трёх гнусно смеющихся альф, попивающих пиво за круглым столиком. Не заостряя на них свой взгляд, проходит к стойке бара. — Пинту эля и чего-нибудь съедобного, — не утруждая себя приветствиями, громко произносит он. — Я дико проголодался, — добавляет уже тише, больше себе самому, чем кому-то, бросая на табуретку с высокими ножками саквояж. — Могу предложить только печёный картофель с жареным луком, — недовольно фыркает худощавый работник бара, недоверчиво посматривая исподлобья на хорошо одетого незнакомца. — Сойдёт, — получает в ответ этот недовольный. Ожидая заказ, который никто не спешит выполнить быстро, Чонгук приступает к рассматриванию произошедших изменений в некогда знакомом ему месте. В нём больше не сыпется облупившаяся выцветшая краска со стен. Теперь они отделаны длинными горизонтально расположенными деревянными плашками. Вдоль одной из стен на одинаковом друг от друга расстоянии висят три круглые мишени для игры в дартс. На центральной дротиками проколоты оба глаза пузатого, усатого и, судя по всему, знатного господина, расположившегося портретом на газетной вырезке. Прочная массивная мебель зала встала на замену ветхой и покосившейся, а полки за добротной барной стойкой пополнились разнообразным и более приличным, но всё ещё дешёвым пойлом. Лениво проводя изучающим взглядом по ассортименту, боковым зрением Чонгук успевает уловить движение силуэта, что выходит из полумрака служебных помещений на свет. Появившийся мужчина являет собой личность того, о ком альфа хотел поинтересоваться в этом пабе, но никак не рассчитывал застать. Такая приятная неожиданность заставляет ринуться к нему незамедлительно. Однако Чонгук изо всех сил старается этого не сделать и придаёт себе непроницательный вид. Им он спровоцировать желает более подходящую, по его желанию, реакцию и вдоволь насладиться созданным моментом после. В свою очередь мужчина пристально вглядывается в черты сидящего, медленно подходя ближе, а затем поражённо растягивает губы в широкой улыбке, которую так редко можно увидеть на его обыденно сумрачном лице. Тем самым всё же разрушает напускную маску безразличия того, кто её лицезрит и отдаёт в ответ не меньшую радость от долгожданной встречи. — Кого я, чёрт возьми, вижу! Чонгук, ты? — раскидывая руки в стороны для крепких объятий, восклицает Хосок. Поверить глазам своим не может и со всей серьёзностью готов пустить скупую мужскую слезу по такому случаю. Перед собой видит своего возмужавшего Гука. Он не по крови, но по сердцу младшим братом является. Они встретились в этом потерянном мире в самый безысходный для обоих момент, нуждаясь друг в друге, чтобы не дать умереть. Хосок, будучи бездомным и беспризорным ребёнком, родители которого скончались от тифа, увидел замерзающего в зябкости глубокой осени младенца в кустах перелеска, что находился неподалёку от спичечного завода, где совсем некстати из-за внимательной охраны в тот день остался покинутым им отогретый несколькими ночами уголок в подсобке. Найденная мальчиком кроха оказалась банальным лишним ртом. От него избавились самым обыденным способом среди тех, кто не в состоянии и себя прокормить. Очутившись в состоянии невозможности пройти мимо, обозлённый на всё и всех Хосок забрал его с собой, дал имя, но не надеялся, что тот выживет в антисанитарных условиях грязных подвалов и чердаков, в которых приходилось спать. Однако малыш оказался стойким и не сдавался, цепляясь за, казалось бы, обречённое и жалкое бытие. Заразившись удивительным стремлением, Хосок, желавший до этого утонуть в какой-нибудь канаве и избавить себя от страданий, обрёл свой новый смысл жизни в заботе о нём. — Быстро же ты меня узнал! Неужели не изменился за десять лет? — Чонгук стремительно подрывается с табурета, чтобы броситься в преисполненное искренним счастьем приветствие старшего брата. — Хитрый взгляд с возрастом не меняется, — спустя несколько мгновений затишья, потраченных на обмен теплотой и попытку поверить в реальность произошедшего, отвечает Хосок. — А так, — он, слегка отстраняясь, оглядывает Чонгука с ног и до самой макушки, — выглядишь как настоящий денди. Не хватает только цилиндра на голове. На последнюю фразу Чонгук не сдерживает своей мальчишеской усмешки, сохранившейся несмотря ни на что, и снова заключает Хосока в тиски удушающих объятий, словно вкладываемой в руки силой пытаясь вернуть упущенное время, пропущенные встречи и невысказанные слова. Торжество воссоединения смешивается с горечью утраченных лет, но возникшая смесь разновидных эмоций не превращается в досаду, а создаёт самое подходящее ощущение, где важнее всего лишь настоящее. Вдоволь упившись душещипательным моментом, братья отпускают друг друга из родных кругов рук под приказное обращение старшего из них к не на шутку растерявшемуся от развернувшейся сцены бармену: — Ты, — при этом он указывает на работника пальцем, — быстро метнулся и принёс нормальную еду. И мне эля налей, — тот рассеянно кивает в ответ, однако, не взирая на свою несобранность, спешно наполняет до краёв два стакана и скрывается за деревянной перегородкой. — Джентльмены, — говорит Хосок уже компании за столиком, — на выход, мы закрываемся. Гнусные альфы, встав со стульев и с неприкрытым пренебрежением задвинув их, вальяжно направляются к двери, перекидываясь нелестными фразами негодования таким раскладом дел между собой, но не в сторону выпроваживающего. Чонгук реагирует на всё происходящее с лёгким удивлением, которое выражается в бровях, что заняли место выше обычного, и слабо приоткрытых губах. Усаживается обратно на своё место, с согнутыми в локтях руками облокотившись спиной о стойку, и продолжает наблюдать за тем, как Хосок достаёт ключи из кармана брюк и закрывает ими паб. — Ведёшь себя так, будто главный здесь, — обращается он к нему с нарочитой небрежностью сквозь ехидную улыбку. — Командуешь, а другие и ослушаться не смеют. — Ещё бы им ослушаться меня, — хмыкает Хосок, возвращаясь и присаживаясь рядом с братом. — Как ты правильно заметил, я веду себя как главный, ведь именно им и являюсь. — Главарь Хосок Арди? — Чонгук, вычерчивая полукруг, по-ребячески прокручивается на сидушке табурета в сторону столешницы. — Мне нужны подробности, — просит с довольным видом, отпивая глоток эля. Хосок склоняет голову к плечу и смотрит на него, подмечая появление новых взрослых штрихов на закалившемся самостоятельностью лице. Не заставляет долго ждать и начинает рассказывать, умещая объёмную информацию в сжатую, но исчерпывающую необходимой конкретикой форму: — В царящем беззаконии кварталов Ист-Энда мне удалось занять ключевую роль. Этот паб, — он водит в воздухе рукой, указывая на пространство вокруг, — одно из мест, что теперь принадлежит мне и моей банде под названием «Масти пустоши». Есть ещё два более приличных бара и подпольное казино, но грабежи являются главным родом нашей деятельности. Они приносят значительно возрастающий с каждым годом доход за счёт постепенного выхода на абсолютно другой уровень, чем прежде. — Впечатляет, — признаётся Чонгук. — Значит от жалкой шайки не осталось и следа, а ты добился своего. Я рад это слышать. — Не жалеешь, что кинул меня? — с толикой упрёка бросает фразу Хосок, которая на самом деле не подразумевает под собой обиду. — Я тебя не кидал и знаю, что ты так не считаешь, — мгновенно отвечают ему. — У нас изначально были разные представления о будущем: ты стремился вершить криминальные дела по-крупному, мне же нужна была безупречная репутация, — Чонгук переводит взгляд на брата и многозначительно смотрит в его глаза. — Выходит, у нас всё получилось. Ты своим именем пугаешь, я — привлекаю. Результат при этом одинаковый. — На двух стульях пытаешься усидеть? — язвит Хосок. — Как видишь, пока не упал, — самодовольно отмечается Чонгуком. — Эти глупые существа, наделённые пустыми титулами и безмерными богатствами с рождения, не замечают обмана. Они мне доверяют, пускают в свои дома, а я у них ворую, — высказавшись, альфа задумывается на короткое мгновение. — Разве это не идеальный вариант? — Эта игра не будет продолжительной, — подмечает его старший брат, откидываясь на спинку табурета. — Она не закончится, если не задерживаться в одном месте на долгие годы. Мир огромен, и в нём всегда найдётся место для моей лжи. — Ты так и не избавился от своего безрассудства и беспечности, — вздыхает Хосок, качая головой. — А ты от своего занудства, — бурчит Чонгук, укоризненно сощурив глаза. К этому времени возвращается работник бара с наваристым овощным супом, гренками с золотистой масляной корочкой, картофелем, запечённым в сливочно-сырном соусе, и жареными свиными рёбрышками, от которых поднимается аппетитный пар, щекочущий обоняние. Чонгук сразу же приступает к трапезе, а Хосок погружается в собственные мысли, смотря куда-то в пустоту впереди себя. Не до конца понимает, но принимает поведение младшего на девять лет брата. Сам бы никогда не смог притворяться другим человеком ради комфорта и изысков. В его памяти непроизвольно возникают воспоминания из прошлого. Они помогают ему найти точку невозврата, что является ответом на вопросы об их различиях, и в какой момент они стали очевидными. Произошло это, когда старший альфа начал натаскивать десятилетнего Гука промышлять мелкими махинациями на улицах: обчищать карманы горожан, незаметно красть кошельки и сумки, заниматься шулерством. Этим братья успешно занимались в Ист-Энде, но через пару лет стали ездить в Вест-Энд. В место, которое словно магнитом всегда притягивало деньги, отбирая у нуждающихся и снабжая избранных. Щенячьи глаза Чонгука тогда впервые и надолго наполнились блеском истинного восторга от увиденного великолепия. До этого не знавший иного уклада вещей, он в полной мере смог разглядеть разницу между жизнями, что проживали люди в этой части города и той, где жил сам. Их с Хосоком маленькая комнатушка в одном из ветхих домов, что близнецами в ряд стояли и объединялись в однотипные кварталы восточной части города, не шла ни в какое сравнение с ухоженными комнатами роскошных особняков престижных районов. С тех пор Чонгук стал одержим идеей во что бы то ни стало поменять своё никчёмное существование на более прекрасное и достойное. Хосок не понимал этого стремления. Для него настоящая жизнь — это собственная. Она рядом с теми, кто окружал с первых дней, а не среди сборища лицемерных, тщеславных баловней судьбы, которых он презирал и ненавидел. Их развлечения никогда его не привлекали, а красота и лоск не манили. Он желал им одного — стать лишёнными своих богатств, чтобы прочувствовать на собственной разнеженной шкуре тягости простых людей во всех грязных и жестоких проявлениях. Как бы старший брат не пытался держать под контролем и наставлять младшего, убеждая в том, что безродных не принимают в аристократическом обществе в качестве равного, тот не слушал. Гук продолжал тайно греть надежду внутри себя, сохраняя веру в своё становление исключением из правила. Если Хосок был сдержанным, рассудительным, погружённым в мрачные мысли реалиста, то Чонгук был озорным, слегка легкомысленным, болтливым и всегда чем-то воодушевлённым идеалистом. Он словно жил в созданном для себя уникальном мире, где нет места проблемам. Где стоит только взмахнуть воображаемой волшебной палочкой, и всё станет возможным и решаемым. — Мне нужен Стив, — отвлекаясь от еды, говорит Гук, облизывая губы. — Есть что ему предложить? — с заметной заинтересованностью уточняют у него. Младший альфа молча достаёт из внутреннего кармана своего чёрного плаща часы и протягивает их Хосоку, который с нескрываемым восхищением начинает изучать каждую деталь устройства. — Новые, ни единой царапины, с редкими камешками и без гравировки, — он подносит часы ближе к свету, и отблеск голубых алмазов отражается в его безумных тёмных зрачках. — Совершенны. Как и подобает быть часам из мастерской Чарльза Фродшема. Не хочешь себе оставить? — Я не оставляю себе краденое. Если вещица случайно попадётся на глаза бывшему владельцу, ко мне будет много вопросов, — делится одним из своих правил Чонгук, уже доедающий свиные рёбрышки. — Разумно, — соглашается Хосок. — Вот только Прайна ты не найдёшь, — и с явно притворным спокойствием зачем-то добавляет: — Его больше нет. Чонгук хмурится. — В каком смысле? — с некоторым напряжением в голосе им уточняется. — В том самом, в котором он мёртв, — без посторонней эмоции, холодно произносятся страшные для Чонгука слова. — Надеюсь, из-за какой-нибудь смертельной болезни? — Нет, Гук, — сухо отрезает Хосок. — В преступном мире, а не там, где ты обосновался, с неугодными поступают одинаково: пускают убийственную пулю в лоб. Таким он стал, когда решил, что сможет лишить меня авторитета среди членов банды. Стив устраивал подставы, был зачинщиком драк и дебошей с другими бандами, переводя стрелки на меня, — альфа тяжело выдыхает из лёгких воздух, неизбежно попавшись в ловушку охватившего всё нутро сожаления от воспоминаний, и прикрывает отяжелевшие веки. — Ситуация, в которой или ты, или тебя. Я выбрал первый вариант, и это единственный мой грех, если тебя это успокоит. Чонгук смотрит застывшим, не моргающим взглядом на брата. Хосок в нём замечает непонимание и упрёк. Оправдывать себя не намерен, потому как сам простить себя не может за ужасный поступок. Он познакомился и сдружился с Прайном в тюрьме. В неё загремел на два месяца по неосторожности: получил обрезком свинцовой трубы по голове, случайно наткнувшись на разборки хулиганов, и потерял сознание, а когда очнулся, был уже за решёткой как обвиняемый за участие в драке. Стив Прайн был местным аферистом и скупщиком. Обменяв четвёртый десяток, на вид он был одним из тех, за кого в толпе взгляд не зацепится: тусклые медные глаза, смотрящие словно сквозь людей и предметы; залысина, охватывающая центральную часть головы и нелепо выделяющая «пяточок» редеющей чёлки; простого кроя одежда, цветами сливающаяся с промышленным дымом улиц нищеты. На деле же каждая деталь его внешности была не случайна. Глаза смотрели вовсе не сквозь, а с вычислением количества ценностей и поиском слабого места. Одежда тщательно подбиралась для условий незаметности в толпе прохожих и рядовых жителей Ист-Энда. Лишь естественно образованная причёска не имела скрытого смысла, но удачно дополняла примитивность обличия грубого, беспринципного, жестокого и расчётливого человека — истинного преступника. Выйдя из тюрьмы через полгода после Хосока, Стив разыскал братьев Арди и незамедлительно принялся обучать их более серьёзным вещам: взлому замков и сейфов. После каждодневных уроков и постоянной практики на совместных реальных делах стал давать им наводки на богатые дома, из которых они уже самостоятельно, чисто и без лишнего шума выносили ценные вещи и драгоценности. Их Прайн сбывал по своим налаженным путям. Предыдущий хулиганский опыт, наработанное практикой мастерство под умелым наставничеством, ловкость, слаженность, а ещё ум и находчивость помогли братьям из простых карманников достаточно быстро стать настоящими профессионалами своего дела. Вскоре Хосок загорелся идеей создать собственную банду, объединившись с другими мелкими шайками, что также работали с Прайном. Организованные преступные группировки имели бóльший шанс на успех длительного и прибыльного существования, поэтому Стив поддержал эту идею, в первую очередь преследуя личные цели и выгоды. Чонгук же не хотел влезать ни в какие банды. Это могло помешать его грандиозным планам и запятнать имя, которое он желал оставить неизвестным, дабы возможность была наделить его выдуманной значимостью. Окончательно разойдясь во мнениях с братом, он решил уехать во Францию. Хосок не остановил. Он был уверен в том, что тот в скором времени вернётся ни с чем, и продолжил заниматься своими делами. Крепкий физически и сильный личностью старший Арди, руководствуясь отменными организаторскими способностями, постепенно завоевал уважение среди участников шаек и окончательно утвердил себя в качестве главаря образовавшейся банды. «Масти пустоши» в течении пяти лет укрепляла связи, умело распространяя влияние и впоследствии прочно обосновываясь на вершине бандитской иерархии. Прайн был правой рукой Хосока. Движимый своей алчностью, он начал подначивать его повышать ставки, что означало проявлять жестокость в преступлениях. «Головорезы зарабатывают втрое больше, — говорил Стив». Но Хосок не хотел проливать кровь. «Я не убийца, — отвечал он ему». Конфликт стремлений превратился в войну продолжительностью в два года, в которой проиграли оба: один в ней жизни лишился, а второй стал тем, кем не быть до последнего пытался. Благополучие Чонгука для Хосока оставалось в неизменном приоритете. Изредка получая письма, в чьих страницах тот хвастался успехами в налаживании роскошной жизни, он предпочитал оставлять их без ответа, утаивая подробности своей и не раскрывая ужасающие факты. Иногда утешал себя тем, что создал из себя того, кто будет способен прикрыть проворачиваемые хитрые аферы брата в случае его возвращения, и тем самым, возможно, задержать возле себя на более длительное время. Для одинокого сердца внутри старшего альфы такой исход стал бы самым лучшим из всех возможных, ведь его единственная семья — это Гук. — Я не осуждаю, — выдержанным тоном произносит Чонгук и обхватывает затылок Хосока, прижимаясь к его лбу своим. — Ты сказал, что сделал выбор, но раз ты так поступил, значит у тебя его не было. И если это успокоит тебя, то знай, я поступил бы также, — говорит правду. Никому бы не позволил и не позволит отнять свою жизнь, что им любима и дорога. — Я бы не пустил тебя в эту грязь лезть, — еле слышно протягивает Хосок. Однако от этого признания брата, не отпущенная вина становится менее ощутима. — Знаешь, на самом деле я доволен тем, что ты уехал тогда. Тебе удалось стать лучше меня. Признаю, что был не прав, когда не верил в тебя и твои стремления, — он приподнимает уголки губ в короткую улыбку и встаёт, чтобы обойти барную стойку и налить ром. — Хоби, я не лучше тебя. И никогда не стану. Ты окупил все свои грехи заранее. В тот самый день, когда не позволил выброшенному, никому ненужному мусору в виде меня умереть, — выдаёт свою благодарность за спасение Чонгук. Её он бесчисленное количество раз готов повторить. Ведь какими бы проблемами, печалями и болью не были наполнены дни, они лучше, чем смерть и следуемая за ней неизвестность. — Ты так вопил, что твой крик проклятьем преследовал бы меня и во снах, и наяву, не забери я тебя, — смеётся Хосок, усаживаясь напротив брата и ставя на столешницу два наполненных крепким алкоголем стакана. Как только взял на руки маленький комочек, укутанный в замызганную рваную тряпку, и заглянул в мокрые от слёз чёрные большие глаза, в сердце сразу искорка любви полыхать начала, согревая и даря чувство потерянной после смерти родителей нужности. Малыш, оказавшись на руках, сразу перестал плакать и заулыбался, подрагивая крохотными ножками и ручками. Своей радостью окончательно убедил Хосока в том, что теперь только вместе и никак иначе. — Это был мой план. Заманить и не отпустить, — подтверждает прирождённое коварство этот выросший малыш. Оба чувствуют, как безумно скучали друг по другу. Прошедшие годы стёрли прежние недопонимания, и сейчас, вернувшись обратно, Чонгук ощущает, как глубокая дыра тьмы, что образовалась внутри где-то в области груди за долгие годы скитаний, начинает заполняться чем-то важным. Тем, что можно обрести только рядом с родным человеком. — У кого одолжил это произведение искусства? — Хосок указывает на часы, что успел положить себе в маленькое потайное отделение внутри вязаной коричневой жилетки, уже зная, кому их предложить. — У одного зеваки в порту по пути в Англию, — Чонгук несдержанно хохочет, вспоминая его. — Было уже темно, он стоял на пирсе и раскуривал трубку отборного табака, наблюдая за выходящими пассажирами одного из прибывших кораблей, когда я подошёл к нему с вопросом о текущем времени, — вещает выразительно, будто является закулисным рассказчиком театральной постановки. — Он любезно ответил мне, после чего прозвучал гудок парома, что был для него неожиданным, вынудил дёрнуться в испуге и обернуться в поисках источника звука. Из-за этого рука, направлявшая часы обратно в карман, раскрылась раньше времени и выпустила их мимо него прямо в мою ладонь. Одно мгновение, и у зеваки осталась лишь цепочка, наличие которой усыпило его бдительность. — Не удивлюсь, если ты просчитал время до этого гудка, — предполагает Хосок. — Именно это я и сделал, — коварно шевеля бровями, констатирует факт своего мастерства Чонгук. — Так какие у тебя дальнейшие планы? — спустя некоторое время интересуются у него. — Предельно простые. Снять апартаменты и наслаждаться культурным досугом. Самый насыщенный на события летний сезон на подходе. Уже не терпится окунуться в атмосферу музыкальных и театральных премьер, балов и банкетов Лондона. О них в Париже только и говорили, восхваляя изощрённость и помпезность, — Хосок приближает два пальца ко рту, показывая своё отношение к подобным мероприятиям, а Чонгук, не обращая внимания на это, зажимает сигарету между губ и подносит к ней зажжённую спичку. — Посоветуешь новомодный салон или хорошего портного? — косится на брата, предвкушая реакцию, и скидывает пальцем пепел. — Мне нужно обновить гардероб. Хосок возмущённо закатывает глаза, кладёт тяжёлую ладонь на плечо Чонгука и с выдохом произносит: — Я тебе такой гардероб организую, что из дома выходить не захочешь. — Охотно верю. Твой вкус никуда не годится, — продолжает издеваться тот. — Вроде влиятельная персона, а видок, как у побитой дворняги. — Нет-нет, я не поведусь на это, — потирая пальцами переносицу, успокаивает себя Хосок. — Слушай, раз на то пошло, ты мне нужен для одного дела особой важности, — и резко меняет тему. — Что за дело? Сразу говорю, если моё лицо может засветиться, то я пас. — Не волнуйся, мордашку твою никто не увидит, — заговорщицки подмигивает Хосок, а потом снова возвращает серьёзность выражению лица. — Один старый и одинокий, но баснословно богатый хрыч уезжает на пару месяцев лечиться к термальным источникам, оставляя свой дом без должного внимания. По слухам, что напели мои птички, в его сейфе хранятся уникальные украшения, а на стенах висят подлинные картины, которые давно желает заполучить один мой постоянный покупатель-коллекционер. — Предлагаешь мне его обчистить? — Гук выпрямляется, тушит сигарету и складывает руки на груди. — Верно. Такого прохвоста, как ты, даже в моей банде нет. Лучше тебя никто не справится. По оплате не обижу, сможешь вдоволь тратиться и ни в чём себе не отказывать, — заманивают его согласиться. Чонгук стучит пальцами по стойке, напряжённо и сосредоточенно размышляя. Через пару минут на его лице загорается озорная ухмылка, от которой веет положительным ответом. Перспектива так быстро сорвать куш ему явно импонирует. — Договорились, — твёрдо озвучивает он свой ответ. — А теперь я надеюсь, что у тебя найдётся свободная койка. Мой мозг отключится в ближайший час, вспоминая, что не спал несколько суток подряд, — с усталым зевком тянет, потирая ладонью покрасневшие глаза. — Для тебя у меня царские покои приготовлены, — взъерошивает ему по-доброму волосы Хосок и поднимается с табурета, направляясь к запасному выходу из паба. — Догоняй. За непринуждённой беседой, какая обычно бывает после долгой разлуки и включает в себя подробности прожитых порознь лет, воспоминания и ответы на интересующие вопросы, они за полчаса доходят до нужного места. Преодолев несколько ступенек, братья заходят в достаточной степени приличный дом для Ист-Энда через массивные двойные входные двери. На первом этаже располагается широкая комната. В ней присутствует бар с обилием крепких дорогих напитков в блестящих бутылках, бильярдный стол, камин, облицованный гладкими камнями, и несколько квадратных столиков с диванами, обивка которых выполнена тёмно-зелёным бархатом. Эдакое место встреч участников банды для обсуждения дел, отдыха и совместного времяпрепровождения, поскольку Хосок предпочитает приватность и тишину, что в его пабе и барах не сохранить. Дубовая лестница, ведущая на второй этаж, приводит к гостиной и трём жилым комнатам. Их интерьер выдержан в строгих, лаконичных тонах классического стиля, без лишних деталей и пышной отделки. Спальня Чонгука оказывается достаточно уютной и включает в себя все необходимые предметы повседневного обихода. Стены её обклеены бежевыми однотонными обоями, а деревянный пол устлан мягким ковром. Уже засыпая, Чонгук отмечает сохранившуюся неприхотливость Хосока, которая отражается как во внешнем облике, так и в убранстве жилища. Оно несомненно соответствует статусу и характеру брата. А мысль о том, что он действительно его ждал, по-домашнему согревает и уносит в умиротворённый сон.