Мелодии темноты

***

Любое движение отдаётся резью в грудной клетке, откуда буквально пару часов назад наживую вынули застрявшую гильзу. Чонгук отказался от медикаментозных средств, что были способны надолго усыпить его, унимая боль от ранения и всех необходимых лечебных манипуляций, чтобы не терять и без этого ограниченное время и сохранить ясность сознания. Покой ему даже не снится, но что поделать, если обстоятельства требуют полной концентрации и скорых действий. Ничто и никто ему помехой не станет на пути к воплощению всего обещанного Тэхёну. Ни разорвавший мышцы металл, подло пущенный ему в спину, когда он направился прочь из леса, как только оклемался после сильного удара твёрдой кабаньей головы по ногам и падения, за ним последовавшего. Ни Намджун, ту самую подлость проявивший, на которого лишь частично зверь карму обрушил, не убив, но покалечив настолько, что инвалидность ему обеспечена до конца жизни. Ни Дэгон, так пакостно опередивший его и вновь доказавший свою неадекватность избиением самого драгоценного из имеющегося в этом мире, за что обязательно поплатится в ближайшем будущем. Ни сам Тэхён, отвергающий не по собственному желанию, а из-за страха перед извергом и заблуждений, вызванных его ухищрениями, явно приукрасившими в пагубную сторону настоящее положение дел. Он велел Чонгуку уйти, уехать из Лондона, но не уточнил куда ему уйти и один ли должен уехать, потому альфа уходит в соседнюю комнату, отправляя Сокджина выманить спрятавшееся напуганное создание для более детального расспроса и получения пояснений, касаемых поездки, с глазу на глаз. С ними или без, но он в любом случае волшебство не оставит, отчётливо помня, как его заклинали ни при каких обстоятельствах не выполнять веления и приказы, и ни за что не покинет, не объяснившись, не признавшись и не вымолив прощения за то, что просчитался, везде опоздал, не справился с задачей стража, не уберёг от самого скверного насилия, заставил поверить в мнимое прощание и вовремя не поборол ту силу, что ухватилась за него с рождения мёртвой хваткой. Исправить всё — именно это Чонгук держит в уме основной целью, притаившись в полумраке и мысленно поддерживая дворецкого, который очень убедительно выполняет ответственное поручение, подбрасывая под запертую дверь необходимую уловку: — Господин, что вы наделали?! Зачем прогнали? Мистер Арди же во всём вас слушает, и он... он действительно ушёл. Щелчок незамедлительно отпирающегося замка эхом гремит, подбадривая разбитую душу Чонгука. Самостоятельно ему её не починить, не собрать, не склеить — такое подвластно лишь заклинаниям, которыми умеет пользоваться один единственный волшебный туат, пролетающий мимо привидением с накинутой на голову белой тканью в направлении гостиной, где наверняка хочет выглянуть в окно и в последний раз увидеть уходящий силуэт своего преданного стража, кем тот себя более не желает называть. Сокджин запирается в покинутой комнате, намереваясь навести в ней образцовый порядок и попутно отрезая один из вариантов отступления своему господину, пока Чонгук отрезает второй, бесшумно, как это идеально умеет делать, ступая ровно по следам, оставленным босыми изящными ступнями на паркете, и медленно достигая арки, открывающей вид на мечущегося за шторами вдоль оконных стёкол Тэхёна. Он тщетно пытается найти, высмотреть, зацепиться хоть одним глазком за того, кто за его спиной находится и предупредительно интересуется: — И кого ты там хочешь увидеть? Пискнув от неожиданности, Тэхён вздрагивает и тут же каменеет, испуская короткий выдох, больше похожий на скулёж. После него заунывное хныканье прекращается, освобождая выцветший голосок из пучины скорби для очередного жалкого веления, которое никто не собирается выполнять: — Обманщик, не подходи ко мне. Стой, где стоишь. А Чонгук не стоит. Он продвигается ближе, но не к омеге, а к третьему варианту его возможного отступления, обозначая своё намерение: — Побежишь наверх, я тебя поймаю. Тэхёну приходится немедленно отмереть, чтобы не упустить пока ещё существующий шанс избежать попадания в ситуацию проигрыша, а точнее — в самые обезоруживающие руки, которые его проигрыш ознаменуют. За секунду он отодвигает штору, срывается с места и напролом мчится к лестнице на второй этаж, крепко удерживая над головой щит, прикрывающий все его изъяны, и на ходу выпаливая: — Не поймаешь. За счёт молниеносной реакции на высказанное намерение ему удаётся взбежать на ступеньки раньше, чем это успевает сделать Чонгук, ограниченный в быстрой подвижности из-за ничем не обезболенных свежих ран. Он отстаёт на совсем незначительное расстояние, но целенаправленно не сокращает его, желая тем самым не усугублять беспредельные чувства боязливости и уязвимости, в данный момент испытываемые Тэхёном. Они подгоняют его и пихают, вынуждая споткнуться и звучно удариться коленками, чем мигом выталкивают руки Чонгука вперёд, чтобы подхватить и помочь подняться. Однако, ощутив прикосновение на своём боку, Тэхён, словно ошпаренный кипящим маслом, взвизгивает, подхватывается сам и вскарабкивается на финишную ступеньку, переваливаясь через неё и ступая на дорогу, ведущую к проёму в потолке, где сокрыта спасительная норка из одеял, куда он планирует юркнуть и откуда не планирует никогда выходить. Чонгук его реакцию на касание по-своему объясняет, заключив, что оно ему неприятно из-за пережитого надругательства, отчего проклинать себя начинает с ещё большим изощрением и покорно принимает жгучую боль в прищемлённых пальцах, которую по неосторожности причиняет ему волшебство, хлопая дверцей своей библиотеки, когда пытается его не пропустить в неё за собой. Заслышав приглушённое шипение альфы, Тэхён сильно пугается, но ещё сильнее он расстраивается, потому что совсем-совсем не хотел ему навредить. С новым потоком хлынувших слёз он оставляет дверцу открытой и заползает под оделяла, забиваясь в самый уголок и сжимаясь в клубок, подтянув к лицу разбитые коленки. Он слышит, как Чонгук залезает следом и садится возле импровизированного входа в норку, его не задевая и за него не пробираясь. Дышит как-то очень тяжело, чем невыносимым волнением тело омеги обволакивает и мучительно, совестливо сжимает. — Тук-тук, — немного восстановившись, стучит Чонгук по изрисованным деревяшкам на полу. — Это аптека? Пустите меня, пожалуйста. Мне срочно необходимо лекарство по имени Тэхён. Без него я умру через пять секунд, — не давая отказу прозвучать, он сжимает на груди рубашку и неподдельно остро роняет: — Ай, колит что-то в самом сердце. Пять. Расходится боль по всей грудной клетке. Четыре, — ведёт счёт, перемещая руку к горлу и надавливая на него ради нужного эффекта: — Перехватывает дыхание. Я не могу дышать. Три. Руки и ноги немеют. Совсем их не чувствую. Два... — Заходи, — останавливает описание трагической смерти Тэхён, в тихих упрёках самого себя воспринимающий всё слишком буквально. Губы Чонгука лишь слегка уголками вверх приподнимаются и застывают в этом положении, когда он, приоткрыв завесу из одеяла, заглядывает внутрь норки и видит клубок, лицо которого полностью скрыто под обмотанной вокруг простынёй. Не сводит с него растерянного взгляда, пока размещается поодаль, что в тесном пространстве сделать проблематично, а после спускает взгляд ниже, выхватывая проглядывающую из-под задравшегося рукава разодранную кожу на предплечье и запястье. Нечто похожее на улыбку мгновенно стирается с губ, но голосу альфа не позволяет надломиться и подаёт его предельно ровным: — Ты в этом коконе теперь всё время будешь ходить? — Буду, — буркает Тэхён, отодвигаясь от подозрительного потока жара, что на него хлынул. — Задохнёшься в нём, — констатирует очевидный факт источник этого жара, как бы не пытался иначе, всё равно расположившийся слишком близко. — Я вырежу себе дырки для ноздрей, — растеряв под вновь настигнувшим отцовским гнётом всю ту хлипкую уверенность в принятии, делится он тем, что вполне готов сделать, лишь бы Чонгук не увидел его уродство, в придачу усугублённое побоями. А тот, терзаемый забитым видом своего волшебства и личными проклятьями восприятия его состояния, осмеливается убедиться в их достоверности, опасливо проговаривая: — Тогда для губ тоже нужно вырезать, чтобы я мог тебя целовать. — Ты не захочешь меня целовать, — прикрывая коленями и так закрытое лицо, завывает Тэхён в неподвластном сдерживанию плаче. Не говорит, что сам не хочет, а сообщает об опасениях в обратном, что немного разубеждает и одаривает Чонгука крохотной надеждой на то, что не стал вызывать в омеге отвращение как представитель пола, к которому относятся два монстра, неоднократно нанёсших ему моральную и физическую травмы. — Захочу, — ненавязчиво заверяет он. — Я и сейчас хочу. Можно? — Нет, — мотает головой Тэхён, озвучивая своё согласие совсем не тем словом. Разрешение его целовать только у Чонгука неизменно всегда было, есть и будет, но он так боится, что им более не пожелают воспользоваться после того, как тайное станет явным. — Можешь не снимать кокон полностью, — предлагают ему альтернативу. — Просто подними ткань до носа. Я не буду сам её трогать. Только поцелую. Растерзанные, потрескавшиеся, осквернённые чужой слюной губы поцелует, как же. Тэхён не верит, что такое возможно, но оттягивать неизбежное просто невыносимо для него тяжело. Плохие концовки своей сказки он не раз представлял в воображении и вполне осознанно допускал их претворение в жизнь, поэтому сейчас он, не покинутый до конца чувством потери самого бесценного, что пробыло с ним рядом так недолго, без самообмана и бесполезных раздумий всецело отдаётся одной из них. — Ладно, — понуро, истощённо произносится им дозволение, а руки развязывают на шее узелок простыни, после приподнимая её и завязывая смятые кончики обратно уже чуть повыше, но так, чтобы волосы на затылке не выбились и не стали заметны. Открывается, показывая сухую, бледную корку на ещё совсем недавно пунцовом оттенке, и успокаивает себя лишь тем, что Чонгук пока знает только одну причину её образования. Его горячие подушечки пальцев так аккуратно дотрагиваются до нижней части щеки, где смытая слезами косметика больше не маскирует след от пощёчины хищника, бережно оглаживает её, вызывая трепетную дрожь, и спускаются на подбородок. Не менее горячее дыхание опускается на покалеченную кожу, но прикосновение к губам за ним не следует. Тэхён всё понимает и смиренно ждёт, пока подберутся подходящие слова для отказа от поцелуя, от него и от всех обещаний, данных в обоюдной лжи, в моменте не осознавая, что корка размягчается под воздействием теплоты и слюны, которую Чонгук не до конца пропитал рукавом рубашки, хоть и тщательно старался, чтобы не допустить неприятных пощипывающих ощущений. Он лишь осторожно прижимается своими губами, не напирая и не используя какие-либо движения, но и этого достаточно им двоим для временного образования полной пустоты вокруг, где нет ни внешних посторонних звуков, ни гула собственных мыслей. Чонгук из неё первым пробивается наружу, потому что Тэхён, пропав в охватившей его эмоциональной буре, к нему тянется, жалобно мычит и ладонями лицо обхватывает, каждым из действий демонстрируя, как сильно не желает происходящее обрывать. Содрогается весь, из-за чего Чонгук сам трястись начинает, не веря, что к нему робко жмутся, а не в омерзении отталкивают. Обнимает ладонями личико нежности в ответ, стирая большими пальцами просачивающиеся через взмокшую ткань слёзы, и медленно пробирается к узелку, который без особых усилий удаётся ослабить. Шелковистая ткань сама по себе соскальзывает вниз по волосам. Белоснежным, слегка волнистым, немного растрёпанным волосам. Изумительным волосам. Каждый их локон и без солнечных лучей луной сияет, серебрится замёрзшей росой, создавая мифический ореол и призывая восхищённый взгляд от разглядывания не отрываться. С близкого расстояния Чонгук не может насладиться всем великолепием, потому вплетается в пряди на затылке в желании тактильно дополнить недостающие ощущения, но этим проясняет затуманившийся разум Тэхёна и слишком резко теряет его, ускользающего из рук. Он в испуге отползает от него и зажмуривается, силясь скрыть ресницы. На ощупь выискивает пропавший кокон одной рукой, второй пытаясь волосы накрыть, и обиженно бормочет: — Ты... ты сказал, что не тронешь. — Сказал, но не обещал, — пользуясь преимуществом, Чонгук простынь к себе притягивает и прячет. Тэхён, так и не отыскав необходимую вещь, в отчаянии прикрывает ладонями лицо, строя защиту хотя бы над бесцветными бровями, и бессвязно просит: — Отвернись. Не смотри. Отдай. — Не отдам, — упрямо высказывается Чонгук и действует точно также, окольцовывая тонкие запястья и с нажимом ладони раздвигая. — Посмотри на меня, Тэхён, — упрашивает он сопротивление прекратить, перестать вырываться. — Посмотри и ты увидишь, что я всё также очарован тобой, — разжимает свои пальцы и ловит изворотливую голову, останавливая, крепко удерживая на месте и припадая мягким поцелуем к левому веку, на котором проглядываются потрясающей красоты реснички. — Пленён, — целует правое. — Заворожен, — переходит выше — к брови, такой же потрясающей и удивительной. — Околдован, — опадает до шёпота, касаясь губами левой брови и чувствуя, как постепенно хрупкое тело покидает напряжение. — Покорён своим волшебным туатом навеки, — в снежную макушку зарывается, и её поцелуями осыпая. — Ты мой свет, мерцающий смыслом жизни. Не закрывай его от меня, иначе я погибну. И время, на самом деле неизменно идущее своим ходом вперёд, для Тэхёна вновь останавливается, но сейчас совсем по иной причине, которую ни понять, ни угадать, ни разгадать он не в состоянии. Лишается всяких способностей к осмыслению и обмякает всем своим удивлённым, напуганным существом, сознанием по наитию уносясь в знакомом направлении, пока каждое слово, посланное ему, пробравшись в глубины сердца, живительным нектаром по нему растекается, впитываясь насыщенно-красным. Цветами окрашивается и темнота под прикрытыми поцелованными веками, где всё в безумном калейдоскопе кружиться начинает под переливами северного сияния. Становится очень ярко. Становится слишком тесно глазам, и они просятся в другую темноту окунуться. Не подвластно ослабшему Тэхёну их сдержать. Как и себя, тайно желающего на секундочку завернуться в лианы чёрной пропасти. Он не питает надежд увидеть хотя бы одну, потому, с опаской лишь на четверть приподняв слипшиеся ресницы, совсем не ожидает найти их на себе. Но он находит. Десятками, сотнями лиан, укрывшими всего его с ног до головы. — Я что, опять в своих мечтах? — с икающим вдохом срывается его полнейшее сомнение в действительности. В горле першит, хочется громко разрыдаться, и Чонгук тому лишь способствует, исполняя просьбу глаз втягиванием в бездну своих и ближе склоняясь, чтобы часть ладоней со щёк сместить к увивающим шею лианам и укрыть под пушистым пледом самого ласкающего, погружающего в необъятные облака голоса: — Ты в нашей вечности в степени бесконечность. В ней я не могу наглядеться твоей неземной красотой, — Чонгук ею пригвождён, повержен, подчинён. — В ней млею от твоих звёздных глаз и мягкой кожи. Я надышаться ей не в силах, — он зачарованно оглаживает её бархатные участки, любуясь сиреневым небом с мириадами загорающихся крупиц, под солёными каплями дождя ещё ярче сверкающих. — В ней готов следовать за тобой, заслоняя от холодных ветров и грязной пыли. В ней вкладываю всю заботу, на какую способен, в прикосновения, а нежность в слова, лишь к тебе одному обращённые. В ней летаю в пронзительных мелодиях, написанных твоим трогательным сердцем, — оно сейчас в Тэхёне стучит, будто массивными и одновременно невесомыми крыльями взмахивая в стремлении вырваться и подняться ввысь. — В ней хочу читать тебе твои любимые сказки на ночь и защищать от кошмаров. В ней просыпаться рядом мечтаю, первым делом слыша твой чудесный звонкий голосок, — который тут же откликается, издавая тоненький всхлип, зажатый между подрагивающих губ, куда приземляется взволнованный для одного из них и обездвиживающий для другого выдох: — И в ней, Тэхён, для меня только ты есть и навсегда останешься тем единственным, кого я люблю. Лёгкий, воздержанный поцелуй, призванный заверить в чистейшей искренности и непогрешимых помыслах, действует в разы сильнее своей сути. Так и не шелохнувшись, Тэхён, находящийся под его печатью, наверное, бредит, потому что точно бродит среди множества стеллажей, простирающихся до самых небес, спустя долгую минуту колебаний и недоверчивости выходя к полке, где лежит то сокровенное и самое необходимое, чего он ждал, что искал и во что желал верить, в чём его убеждали и о чём не может не спросить: — Целуешь и признаёшься мне, вот такому, в любви? Такому страшному, избитому, жалкому, затравленному, каким стал, а не такому, каким воодушевлённым, осмелевшим, непосредственным и красивым в собственных глазах был, когда звериные пары рук его не касались и не сдирали обезличивающую шкурку. — Тысячу раз повторю, чтобы ты поверил, — ответом пылким и неоспоримым. — Я люблю тебя, Тэхён. Люблю... Люблю... Если понадобится, Чонгук и до миллиона дойдёт, но не перестанет и признаниями, и действиями доказывать безусловность своих чувств к нему, вот такому и любому другому. Ведь именно безусловность Тэхён на полке обнаружил и именно её Чонгук вкладывает ему в ладони, разжав их из кулачков волнения и неосознанного подсчёта количества повторений. Он их после сжимает обратно, заключив в крепость надёжной хватки, и ко лбу его, взмокшему, прислоняется своим, не менее взмокшим, но намного более горячим. Безустанно пятью буквами, произносимыми по самозабвенному кругу, до головокружения омегу доводит и носом к его носу притирается, смазывая скатывающиеся слёзы и избавляясь от оставшихся беспочвенных опасений неправды. — Я все-все твои признания в сердце сохраню и никому не отдам, — заговаривает Тэхён расцветающим откровенностью полушёпотом, прервав то, что собирается, определённо собирается слушать и считать до глубокой старости. — И тебя не отдам, — он аккуратно высвобождается из хватки и слишком спешно образует новую вокруг шеи и туловища альфы, нетерпеливо оплетая его руками и ногами. — Чонгук, я люблю и буду любить тебя каждый день в нашей вечности в степени бесконечность. Только сделай так, чтобы она никогда не исчезла. — Пока в ней мы вместе, она не исчезнет, — одаривают его заверением, отыскав в приятно щемящем сердце ответном признании непоколебимую в этом уверенность. — Обещаешь? — Обещаю. И Тэхён льнёт ближе, теснее, чтобы вжаться, срастись и более не отделяться. Утыкается шмыгающим носом в кометы за ухом и шелестит в него разнеженным умиротворяющими поглаживаниями по спине ветерком: — Мой преданный страж, который всё-таки отдал мне свою жизнь, клянусь наполнить её счастьем. — Клянусь разделить его с тобой, — прикрыв увлажнившиеся глаза, произносит Чонгук. Своё личное лекарство в руках бесконтрольно сдавливает, им исцеляясь. Со всех сторон окружённый утончённостью ландышей, он переносится сквозь пространство на любимую поляну в зачарованном лесу, где, на поваленное дерево облокотившись, сидит на мягком покрывале травы и мха и совершает частые вдохи, наполняющие лёгкие успокоением. Там птички заливаются в трелях, а кузнечики им подыгрывают. Там скрипят ветви высоких клёнов, пока их листья кружатся в танце в паре со свежим хвойным ветром. Там слышны быстрые движения радужных крылышек стрекоз, катающих на своих продолговатых тельцах маленьких эльфов, некогда спасших его от голодной и холодной смерти в доме у нерадивых родителей, чтобы вырос, обрёл нужные навыки и выкрал из-под носа другого нерадивого родителя одного волшебного туата, рискнувшего ради него покинуть запрятанную за туманами сторону, где не существует человеческих страданий. В долгом ожидании пришлось ему на себе испытать весь спектр, жестокий и ничем не заслуженный. Стойко выдержал он их, не впустив в себя озлобленность и ненависть, а сохранив доброту и чистоту души. Чонгуку никогда его не нагнать, с ним не сровняться. Всегда будет позади, лишь наполовину светлой тенью следуя по пятам и ведя подсчёт своей тысячи, а, может, и миллиона признаний: — Скажи, что я нужен тебе. — Нужен, — тут же подхватывается Тэхён, покидая широкое плечо, на котором успел пригреться. — Очень-очень нужен. Куда угодно поеду, от всего откажусь, лишь бы с тобой рядом остаться, — он в смоляные пряди пальцами погружается, а лицо, такое уставшее, но всё равно улыбающееся, принимается беспорядочно короткими поцелуями покрывать, в промежутках проговаривая: — Забудь. Выкинь из головы. Я не хотел. Это не я сказал, а мой страх за твою свободу. И без объяснения Чонгук понимает, о чём ему верещат, потому тему не развивает, оставаясь наслаждаться атмосферой, в которой его топят в запредельной нежности, заживляя ноющую, нанесённую гонениями рану. Ещё будет время о насущном поговорить и внести ясность в недоразумение, что почти их разлучило. Сейчас не до него. Сейчас только Тэхён, его ласки, его колдующие над разумом заклинания, его тело, его любовь. Всё это у Чонгука прямо в руках и на нём, так близко и ощутимо, что кажется неправдоподобным. Барабанные перепонки пульсируют в такт забившемуся сильнее сердцу, а окружение немного расплывается в глазах, размывая силуэт неземного создания, которое своим голоском беспокойно пробивается в заполняющееся неким шумом сознание: — Ты какой-то чересчур горячий, — подбородком прикладываясь ко лбу альфы, Тэхён оценивает его температуру. — Да у тебя жар! — отстраняясь, эмоционально вскрикивает, себя принимаясь ругать за то, что не обратил на это более пристального внимания гораздо раньше. — Чонгук, что с тобой? — Со мной всё в порядке, не переживай, — совсем неубедительно его успокаивают, не позволяя отстраниться ещё дальше. Тэхён сопротивляется. Он чувствует, как его рубашка спереди чем-то пропиталась, прилипнув к коже, потому не перестаёт ёрзать, сидя на бёдрах Чонгука. Отталкивается от его плеч и наклоняется назад, однако сразу же оказывается обратно прижатым к твёрдой груди. Лишь для вида сдавшись, он притихает, утыкаясь в изгиб шеи, и незаметно действует иным способом: без спешки и совсем ненамного просовывает ладонь между телами, дотрагиваясь до действительно образовавшейся на ткани влаги, после чего заводит руку обратно за спину Чонгука и подносит её поближе к глазам, чтобы рассмотреть нечётким из-за отсутствия очков зрением. Даже в недостаточном освещении бордовый цвет выделяется контрастностью на светлой коже, охватывая позвоночник и затылок омеги зудящей волной озноба. — Это кровь? — испуганный, поражённый, отрицающий вопрос звучит тихо и самому себе, но Чонгук его слышит, хоть и пребывает в полузабытье подчиняющей его болезненной лихорадки. С каждой минутой крепко держать Тэхёна становится труднее, и вскоре нелицеприятная картина открывается двум взорам сразу: швы разошлись, сначала окрасив марлю и бинты, а затем одежду разводами крови, не перестающей вытекать из раны. Гильза насквозь через него прошла, образовав с разных сторон две дыры, одна из которых не выдержала постоянных и резких движений и снова открылась. Чонгуку жалко пачкать прелестные подушки, раскиданные по норке, потому прикладывает к пятну скомканную простынь-кокон, надавливая на грудь и тем самым незначительно сокращая потерю необходимой организму жидкости. — Так, значит, правда, — сокрушается Тэхён, не отводя взгляда от леденящего нутро вида. — В тебя правда выстрелили... Слезами точно сегодня захлебнётся, но не лить их вообще не получается. — Перестань из-за меня плакать, — не с просьбой, а с требованием обращается к нему Чонгук, огорчённо наблюдая, как он, забывшись, испачканной ладонью ручьи размазывает вместе с соплями по щекам, придавая им кровавый оттенок. Альфе больше всего хотелось продержаться и не выдать признаки своего запущенного до крайности состояния, но у него не вышло. Очередная оплошность грызёт его изнутри, а звуки калечащего внутренности горького плача и вовсе им не выносятся. Такими темпами он вырубится раньше времени, лишь бы их не слышать, чего допускать ни в коем случае нельзя. Стиснув зубы и сильнее сдавив рану, Чонгук подаётся вперёд, свободной рукой настойчиво стирая свою кровь с зарёванного лица, действием безмолвно повторяя требование. В этот момент Тэхён неожиданно хватает его кисть и подносит пальцы к своим губам, принимаясь обдувать, целовать суставы и сбивчиво лепетать: — Это из-за меня тебя чуть не убили, а я почти добил. Прогонял, гадости говорил, убегал и ударил дверями. Это её я прижал? Сильно было больно? Я такой противный. Прости меня, прости, прости, прости... — Ты ни в чём не виноват, — обрывает Чонгук неуместные извинения, подхватив опущенный точёный подбородок и направив блестящие глаза на себя. — Не нужно себя накручивать. Я страдаю из-за этого, понимаешь? — ноты непритворного мучения задевают Тэхёна, и он заторможенно в ответ ему кивает, мигом переставая плакать. — Позже я обязательно тебе всё расскажу, ничего не утаивая, а сейчас мне необходимо, чтобы ты пришёл в себя и помог мне подняться. Держась лишь на силе воле, потому что физических давно нет, Чонгук самостоятельно не встанет. Собственная слабость, хоть и временная, неимоверно его гнетёт, но он старается абстрагироваться от подавляющих эмоций, концентрируясь на стоящих перед ним задачах: покинуть чердак, спуститься на первый этаж, дойти до Гориаса вместе с двумя омегами, усадить себя и их в карету и добраться до Ист-Энда. Парадоксально, но самое безопасное место находится именно там, в доме брата. Только ему Чонгук сможет доверить Тэхёна, прежде чем позволит себе окончательно сдаться лихорадке. С первыми двумя задачами он успешно справляется не один. Собравшись и быстро осознав возложенную на хрупкие плечи ответственность, Тэхён становится ему опорой, возвращая равновесие во время преодоления ступенек лестниц. Словно прилипнув к его боку, он не отцепляется от него даже тогда, когда Сокджин предлагает свою кандидатуру в качестве дальнейшей поддержки. Порывается и перевязку сделать сам, но, словив панику от увиденного обилия стекающей по груди крови, разрешает дворецкому сделать это вместо него. По-хорошему бы швы заново наложить, но необходимых предметов для такой манипуляции в домашней аптечке не имеется. Как не имеется и времени на некомпетентную возню. Собирать вещи долго не приходится: половина из тех, что изначально Тэхёну хотелось взять с собой, после погрома, устроенного собственными руками, не уцелела, а оставшиеся предусмотрительно запаковались в сундуки Сокджином, успевшим помимо этого полностью прибрать комнату и коридор. Он не планировал покидать дорого обставленные апартаменты, не имеющие входной двери, до прибытия их полноправного хозяина, но строгость в голосе Чонгука, не желающего подвергать его опасности вспышки гнева, что неминуемо возникнет у Мистера Пада при обнаружении отсутствия сына, побуждает прислушаться и к внутреннему, уже высказанному стремлению оставаться с господином до самого конца. Сбегав обратно в библиотеку за реликвиями, хранящимися там, и ещё несколькими важными предметами, Тэхён скоро возвращается обратно, бережно укладывает их в один из сундуков и снова приклеивается к Чонгуку. Вместе с ним доходит до кареты и вместе с ним в ней располагается, потому что Сокджин запрещает тому занимать пустующее место кучера, обосновавшись в нём своей неуклонной в оказании помощи персоной. Не хватало им ещё в аварию попасть или переехать кого, если альфа по пути потеряет сознание. Место, с которым связаны в большей степени хорошие воспоминания, остаётся позади, но почему-то ни у кого из пассажиров Гориаса более не возникает стремления в него возвращаться. В каждом из них плавает мутный, плотный осадок минувшего, перебивающий всякое желание вновь оказаться в стенах, впитавших непомерную тяжесть всего одного дня, ещё незавершённого, но уже такого переполненного болью жестокости. Будущее, расплывчатое и несформированное, также никого не пугает. О нём в принципе в быстро сменяющемся окружении никто не думает. Мысли их заполнены иным: Сокджин внимательно следит за дорогой, выстраивая маршрут по полученным, но не особо конкретным указаниям, ведущим к пункту назначения, а Тэхён беспокойно щебечет всякое разное и обязательно весёлое, что приходит на ум, чтобы Чонгук, слушающий его, отвлекался и не закрывал глаза. Не делать этого альфу вынуждает ещё и неуверенность в том, что посыльный, отправленный им с весточкой к Хосоку сразу на въезде в Лондон, успел её передать. Тело требует расслабления, хочет впасть в спячку для залечивания ран и полного восстановления, но ему не поддаются вплоть до момента, когда отвлекающий нервный голосок заглушается резким хлопком открывшейся дверцы и ещё более нервным: — Чёрт бы тебя побрал, Чонгук, куда ты вляпался?! Внятного ответа негодующий, всполошённый доставленной заблаговременно запиской Хосок не получает, а разбирает лишь ослабленное: — Позаботься о Тэхёне. После чего вместе с упомянутым омегой чуть ли не рассудка лишается, видя, как Чонгук стремительно обмякает, проваливаясь в беспамятство со спокойствием на душе, потому что смог, забрал и передал в самые надёжные руки.

***

Двое суток Чонгук не возвращается, сгорает, борется. Двое суток Тэхён с ума сходит, не ест, не спит. Вокруг мужчины своей мечты ухаживающей пчёлкой безустанно кружится, вливая в него по крохотной порции лечебных отваров, настоек и воды через иссушенные жаром губы, часто сменяя охлаждающее полотенце на лбу и каждые полчаса прикладываясь ухом к области, где сердце не должно переставать стучать. Все рекомендации доктора, навещающего своего пациента по вечерам, с завидным усердием выполняет, заставив себя научиться стойко обрабатывать залатанные надлежащим образом раны с двух сторон и обновлять повязки. Обтирает, гладит, целует и котёнком рядом скручивается, вслушиваясь в неровное дыхание. Ни Сокджина, ни Хосока не подпускает без вынужденной необходимости, а те и не рыпаются, предпочитая приглядывать издалека, нежели снова нарваться на истерику Тэхёна, ограждающего Чонгука от любых лишних взоров на его обессиленное состояние. Дворецкий, прознавший тайны альфы ещё со времён нагло прочитанных писем Намджуна, ни в каких объяснениях истинного положения дел не нуждался. Он лишь убедился, что это не наговор, поставил точку в своём не поколебавшемся мнении о мужчине, единственно подходящему его господину, и, не умея сидеть сложа руки, уже в первый вечер неожиданного заселения в дом условно знакомого афериста, принялся за рабочие обязанности, вогнав Хосока в недоумение: он не был готов к тому, что ему начнут прислуживать, из-за чего до сих пор не понимает, как себя надо вести. На кухне хозяйничают вместо него, уборкой заниматься запрещают, к утюгу не подпускают, постель с утра застилают раньше, чем он успевает покинуть ванную комнату, провожают по рабочим делам, подавая сумку у двери и желая хорошего дня. Хосок к такому не привык. Ему страшно. Скомканно постоянно благодарит и молится в два раза чаще, чтобы Чонгук поскорее очнулся, спас от попечения, в котором нет нужды, и заодно объяснил настоящие причины появления своей рожи на первых полосах газет и объявлений о розыске. Текстам статей он не верит, прикормленные знакомые из полиции подробностей не раскрывают, а у Тэхёна спрашивать нельзя. Брат просил о нём позаботиться, так что рассказывать о том, что его точно до жути напугает, и интересоваться тем, что, возможно, омега сам не знает, Хосок точно не собирается. Куда важнее для него устранение последствий тяжёлого ранения Чонгука, только чудом не лишившегося жизни из-за наплевательского отношения к собственному здоровью, а не то, из-за чего он, в один миг потеряв свой выдуманный благородный статус, стал самым обсуждаемым за последнее десятилетие преступником с обвинениями в мошеннических махинациях, подделке документов, грабежах, сбыте краденного имущества, покушении на убийство и похищении человека. Отец Тэхёна совсем из ума выжил, заявив о последнем. Смяв четвёртую по счёту газету с очередными предположениями писак из Вест-Энда о суровости наказания, что будет достойным уровня подобных злодеяний, Хосок откидывается на спинку дивана, устало потирая переносицу. Давно он не испытывал волнение такой убойной силы, выматывающей за считанные часы. Полдень ещё даже не наступил, а у него уже слипаются веки. Вздремнуть бы, но мешает нескончаемый ворох мыслей, где перебираются всевозможные варианты того, как катастрофически огромную проблему превратить в проблему хотя бы средних размеров. Сложно уменьшить её даже до большой, а до маленькой так и вовсе практически невозможно. Утешают лишь неизвестные и упование на их весомость, какую им может придать только правда, раскрытие которой целиком зависит от Чонгука. — Как он? — спрашивает Хосок, услышав копошение в стороне, где находится единственная на весь дом уборная. Преимущество его неприхотливости и скромных запросов в удобствах жизни: Тэхёну приходится периодически высовывать нос из комнаты брата. — Выглядит лучше, — раздаётся подавленный голос за спиной, — но в себя ни на минуточку не приходил. — Доктор говорит, что беспокоиться не о чем, — обернувшись и встретившись с юношей взглядом, альфа кивает на место напротив себя, безмолвно прося его занять. — Опасность миновала. Организм восстанавливается в своём темпе. Тэхён согласно мычит, помня всё, что озвучивалось в его присутствии, и присаживается на краешек дивана, расположенного рядом с мужчиной, который им более не проклинается за некогда проявленное бесчестие. — Мне поступила жалоба на тебя от твоего дворецкого, — продолжает развивать Хосок наметившийся разговор, повернув голову к омеге. — Какая? — Ты не кушаешь. — Я не хочу, — оправдывается Тэхён, теребя кожицу около ногтей, от переживаний не заживающую. Хосок это замечает и, да простит его несносный Гук, действует не особо бережным, но достаточно действенным способом, говоря: — Когда Чонгук проснётся, он расстроится, узнав, что ты моришь себя голодом из-за него. — Он не узнает, — сникнув пуще прежнего, тихо и совсем не уверенно проговаривает Тэхён. — Узнает, — не отступает Хосок, считав верность произведённого эффекта. — Я ему всё расскажу. — А я подтвержу каждое слово, — вдруг приходит к нему на помощь внезапно возникший в проходе просторной залы Сокджин, катящий к ним сервировочный столик с тарелками, столовыми приборами и ароматно дымящейся выпечкой. — Или уговорю Мистера Арди-старшего смолчать, если вы скушаете при нас как минимум два кусочка мясного пирога. Остановившись у квадратного стола, дворецкий преспокойно начинает переставлять на него всё, что привёз, давая время выпрямившемуся по стойке смирно Хосоку в который раз нервозно переварить непривычное для него обращение, а загнанному в угол Тэхёну растерянно придумать, как ему быть. Чонгук же действительно расстроится, если прознает о его хоть и непреднамеренном, но всё ещё отказе от пищи, а допустить такое для омеги непростительно. Не после всего того, на что преданный страж пошёл ради него, что с трудом пережил и от чего до сих пор не может оправиться. Не пренебрежением к себе Тэхён отплатить должен, а самым что ни на есть противоположным. На самом деле он старается делать именно так. Как сейчас, не прикрывая лицо и не скрывая волосы от Хосока, по ощущениям, вообще не обратившего внимания на изменения в его внешности. Альфа будто и не понимает, что конкретно перестало быть прежним. Или же тщательно скрывает свою реакцию, сохранив доброту в глазах, тоне и манере общения. — Можно я один кусочек съем здесь, а второй в комнате? — выпрашивает поблажку Тэхён, поочерёдно посмотрев на каждого, кто может её дать. И те, не сговариваясь и не переглядываясь, идут на поводу у его слишком жалобного упрашивающего взгляда и в один голос заявляют, что: — Можно. Оба после этого неловко откашливаются, чем вынуждают омегу впервые за два дня улыбнуться, из-за чего сами оказываются не способными улыбки сдержать. В возникшей разрежённости обстановки Сокджин занимает место рядом со своим господином, и все трое приступают к трапезе. Хосок довольствуется наиболее явно, нахваливая отменные кулинарные способности дворецкого. Серьёзно, он отродясь не ел настолько вкусной еды. Даже в фешенебельных ресторанах, куда его постоянно таскал Чонгук по возвращении в Лондон, лишь в последний месяц перестав это делать: нотации о важных в жизни вещах, какие ему постоянно приходилось там выслушивать, возымели успех, и он всё свободное время стал посвящать Тэхёну, чувства к которому основательно закрепились у него в сердце. Осознал-таки, что никуда они не денутся, куда бы планируемые скитания по миру не занесли. То и дело поглядывая на паренька, нехотя пропихивающего в раздувшиеся хомячьи щёки пирог, Хосок сдерживает себя от вопроса о делах огонька, чувства к которому в его сердце закрепились также основательно. После самого ошеломительного в жизни альфы поцелуя он пропал, забросив скучающих по рыжей лисичке деток из приюта и не вернув пиджак. Тешить себя иллюзией в моменты настигающей тоски, что омега его тёплыми летними ночами использует вместо одеяла, очень самоуверенно, но не идти же против самого себя, в самом деле, если данная черта присуща упорному с рождения характеру. Так и не дождавшись, когда Тэхён прожуёт первый кусочек, Хосок сдаётся слишком нестерпимому желанию и нарушает возникшее молчание, стараясь максимально незаинтересованно осведомиться: — Как поживает твой друг? То ли вопрос всё же прозвучал вразрез стараниям, то ли так просто совпало, но вместо ответа раздаётся давящийся кашель. Половина застрявшего в горле пирога оказывается на тарелке, рука Сокждина, беспокойно потянувшаяся к спине, успокаивающим жестом останавливается, а стакан с вишнёвым соком осушается за несколько глубоких глотков. — Какой именно друг? — прикрыв рот салфеткой, уточняет Тэхён, заливаясь краской из-за мигом всплывших в памяти подробностей одного щепетильного обстоятельства, что и подтолкнули его увильнуть от прямоты. — У меня их два. — Который рыжеволосый, — мямлит Хосок, весьма сильно растерявшись. Не рассчитывал он, что не будет понят сразу. Да и розовеющие щёки паренька его как-то смущают. — Юнги? — сквозь странный смешок слышится вновь позабытое альфой имя. — Юнги, — подтверждает он заторможенным повторением. Тэхён сейчас взорвётся, искоса за ним подсматривая. Но больше от того, о чём ни в коем случае не должен проболтаться, а очень хочется. Так хочется, что приходится экстренно начать подготовку к бегству. — С ним всё хорошо, — отрезая ещё два кусочка пирога, быстро проговаривает он. — Стал слишком задумчивым, но, думаю, это связано с подготовкой ко второму благотворительному вечеру, который он решил провести в середине августа, — раскрыв ничем не компрометирующий чувства друга факт, Тэхён подхватывает графин с соком в одну руку, заполненную до краёв тарелку в другую и подскакивает с места. — Простите, но мне нужно идти к Чонгуку. Не хочу надолго оставлять его одного. Стремглав устремляется к лестнице, на неменьшей скорости её преодолевая и краем уха улавливая недоумённое: — Почему он так покраснел? А следом поясняющее: — Так подавился же. Не видит, как Хосок на это нерасторопно кивает, имея сомнения, но вынужденно соглашаясь, зато видит красиво развевающийся тюль у приоткрытого окна, который дотягивается лёгкими касаниями до мирно спящего на спине мужчины его мечты. Не метается он больше по постели в бреду лихорадки, не истекает потом и не бормочет что-то неразборчивое, приносящее ему мучения. Синяки под глазами стали менее заметны, а кожа постепенно возвращает былую живость цвета. Оставив принесённую еду на письменном столе, расположенном у стены достаточно уютной для холостяцкого дома комнаты, Тэхён заползает к альфе под одеяло, которое приспускает чуть пониже, чтобы уложить голову на не пострадавшую от зверского умысла сторону груди — на левую. Там, где сердце, отданное ему и постукивающее в более ровном темпе. Солгал отец, сказав, что гильза застряла в опасной близости возле него. Сквозь тело прошлась она правее, не задев лёгкие, но серьёзно повредив сосуды, что и вызвало сильное кровотечение при повторном открытии грудной раны, которой в госпитале по каким-то причинам не оказали должного внимания. Перевязка перед отъездом в Ист-Энд не особо помогла: по пути даже обивка кареты пропиталась алым. Если бы Хосок не встретил их вместе с доктором, подготовившимся к любой сложности, то Чонгук с высокой долей вероятности умер бы от потери крови. Исход, который удалось избежать, ещё долго будет отзываться в Тэхёне крупной, леденящей дрожью, но сейчас он её от себя отгоняет, не переставая с улыбкой думать о том, от чего убежал. — Ты точно знаешь, что твоему брату нравится Юнги, — заговаривает он с Чонгуком по привычке, что выработалась у него за два дня угнетающей тишины. — А я точно знаю, что Юнги нравится твой брат, но ни ему, ни тебе я об этом не скажу. Это секрет, — хихикнув, Тэхён кладёт руку ему на живот и начинает ласково водить по коже через тонкую льняную ткань рубахи пальцами, вырисовывая несуществующие геометрические фигуры. — Они должны сами друг другу признаться, согласен? Ответа, ожидаемо, не следует, однако в нём и не нуждаются: Тэхён не сомневается, что с ним согласны. — Надеюсь, тебе не снятся кошмары, — тяжело вздохнув, омега не прекращает вести монолог. — Ты сказал, что хочешь защищать меня от них, но пока это тебе нужна защита, — приподняв голову, он вглядывается в любимое лицо с подрагивающими ресницами на закрытых веках, убеждённо сообщая: — И я готов тебя защищать. Я тоже хочу. Я смогу. Ты только проснись и увези меня туда, где мои заклинания станут сильнее, — Тэхён обратно прижимается ухом к сердцу, его мелодию своим повторяя и договаривая: — На зелёных кратерах волшебный туат обретёт свободу, излечится сам и излечит тебя. Ты ведь не перестал верить в мои способности? — Не перестал. — Ты убедил меня, что они есть, — полностью погрузившись в себя, он пропускает момент возникновения диалога, — поэтому и я не перестаю в них верить. И ты не переставай, хорошо? — Мир рухнет, солнце погаснет, а я не перестану верить в твою уникальность. Весенними бутонами Тэхён расцветает и вплотную льнёт к теплоте лежащего рядышком тела, умилённо притираясь к нему своим укрытым под пыльцой сказочных слов тельцем, пока не осознаёт, что они прозвучали не придуманными им мысленно строками ответа, а произнеслись наяву. Копошение лишь на долю секунды приостанавливается, и уже в следующую происходят стремительный рывок и молниеносный разворот. Округлившиеся от неожиданности глаза с разбега прыгают в сонные и слабо приоткрытые, а голос, ещё несколько мгновений назад размеренный и тихий, поднимается на пару октав выше, издавая оглушительное: — Ты вернулся! — Вернулся, — хрипло подтверждает Чонгук, взлетая вверх уголками губ от той потрясающей картины, что наблюдает перед собой сразу после долгого, неприятного, но наполнившего утерянной в бессоннице энергией сна. — И узнал на один секрет больше. Ясный день пронизывает комнату мягким светом золотистых лучей, узорами развевающейся ткани у приоткрытого окна разрисовывая пол и одеяло. В этих лучах пылинки парят и блестят, но не ярче, чем крупицы в сиреневом звёздном небе, где млечный путь обрёл свой неповторимый цвет в ресницах морозных далей. Они порхают часто-часто, смаргивая капельки тающих льдинок, что чисты в искренней радости. Копна вьющихся волос напоминает пушистый одуванчик, и совсем скоро его пушинки со щекоткой захватывают нос Чонгука, потому что Тэхён нападает на его линии челюсти и подбородок, тыкаясь в них губами, разрывающимися между поцелуями и беззлобным шёпотом: — Притворялся, значит, да? И как совести хватило так долго меня подслушивать, — с переходом к щекам и скулам шёпот преображается, становясь разнеженным: — Но я не против. Можешь все секреты у меня выведать, но только больше не засыпай. То есть засыпай, но ненадолго. В смысле можно и надолго, но по ночам. И вместе со мной. А утром просыпайся и тоже вместе со мной. Не оставив без поцелуев лоб, переносицу и кончик носа, Тэхён замирает около растроганной улыбки на потрескавшихся губах, следя за каждым их движением в проговаривании уточнения: — Как я понимаю, дневной сон ты мне запрещаешь? — Запрещаю, — согласно кивает и, пробежавшись взглядом по расслабленным чертам лица альфы, заглядывает ему в глаза. — Ты уже взрослый мальчик. — Строго, — озвучив вывод, Чонгук легко сдувает упавшую на снежную бровь пушистую прядку. — Заслужил, — интонацией под стать выговору Тэхён удерживает себя от желания возобновить нападение. — Тэхён, прости меня, — от улыбки и расслабленности в чертах и следа не остаётся. На смену ей сосредоточенность приходит так внезапно, что невозможным для омеги оказывается понять из-за чего. — Я очень виноват перед тобой и заслужил гораздо более строгое наказание. — В чём ты виноват? — вспыхнув недовольством на вздорные извинения, переспрашивает Тэхён, но ответа не дожидается, а немного отстраняется и продолжает: — О каком наказании ты говоришь? Ты снёс столько боли. Ничем не оправданной. Несправедливой. Ей ты сполна ответил даже за то, чего не делал. — Я не уберёг тебя, — с бескрайним сожалением, раскаянием, стыдом, укором самого себя возражает Чонгук. Он приподнимается к изголовью кровати, усаживаясь ровнее, и берёт руки Тэхёна, задрав рукава рубашки, чтобы убедиться, что увиденное в норке ему не показалось, и сказать: — Каждый след от удара, от сжимающего давления чужих рук, каждый кровоподтёк, каждая гематома, каждая царапина на твоём теле — моя вина. — Неправда, — вырываясь из хватки, закрываясь, прячась в одеяле, протестует Тэхён. — Это последствия моей глупости. — Доктор тебя осмотрел? — нежданный вопрос застигает его врасплох. — Зачем? — с нотами испуга он словно обороняется от чего-то очень страшного. — Меня не надо осматривать. — Как не надо? Тэхён, тебя же... — Чонгук осекается, недоговаривает ужасное, отвратительное слово. — Что меня? — омеге же думается, что он перебивает. — Отец избил? У меня иммунитет на его удары, так что всё в порядке. Шишка на голове меня не беспокоит, а всё остальное я умею залечивать сам. — Я о другом. Хотя и этому стоит уделить внимание. — О чём тогда? Тяжело. Очень тяжело. Невыносимо. Чонгук не может. Не может отгородиться от знания, так скоро восстановившегося в памяти после забыться и безмятежного забвения, какое продлилось дольше положенного лишь благодаря подаренным нежностью ласкам. Не может вслух обозначить знание существующим ёмким понятием. Кажется, если не скажет, значит, не произошло. Значит, не тронули. Значит, не унизили. Значит, не надругались. Но нет. Произошло. Тронули. Унизили. Надругались. И отрицание этого не исправит. Ничто не исправит. Зажмурившись и протерев ладонями лицо, Чонгук шумно вбирает в лёгкие воздух и, открыв глаза, проговаривает на секундах задержанного дыхания: — Я знаю, что с тобой сотворил Намджун. Оказавшись беспомощным перед фразой, прогремевшей сильнейшим раскатом грома в голове, переполненной беспорядочными, назойливыми, пугающими мыслями, неподготовленный к подобному Тэхён переживает настоящее потрясение. Оно окатывает его ледяной водой, жалит, жжёт, кусает, и он, опадающий обескровленными плечами, теряющими края одеяла, а вместе с ним и жизненную энергию руками всё ниже и ниже на постели, сковывается стальными цепями знакомого, выдавливающего из него всякий интерес к тому, как Чонгук узнал, обо всём ли знает, и сдавливающего тем вернувшимся, въедающимся через мышцы прямо в кости чувством страха непринятия. Непринятия его, не опороченного, но всё равно подпорченного, грязного и использованного. — Чонгук, я помыл рот, — надломлено, однако твёрдо в попытке убедить звучит голос, несмотря на обмякающее, истощаемое цепями тело. — Сотни раз его прополоскал, вычистил и продезинфицировал. Честно. Честно-честно. Такое тревожное, такое отчаянное «честно» падает на простыни, куда омега безотрывно глядит, боясь взглянуть на альфу, увидеть его отвращение, его брезгливость, потому не замечает, что тот придвинулся ближе, и вздрагивает, когда щеки касается тёплая ладонь и раздаётся громкое, хотя на самом деле очень тихое и горькое: — Едва ли поцелуй худшее из всего, чему он тебя подверг. — Не подверг, — вылетает из Тэхёна даже раньше, чем он успевает осознать то, что Чонгук подразумевал, сказав это. — Больше ничего не было, — так же быстро принимается отрицать любые предположения, догадки, утверждения и так же неосознанно ластится к теплу, всё-таки встретившись испуганными глазами с чернотой, где нет ни намёка на ожидаемое. Там сплошная печаль, боль и нечто, что напоминает угрызения совести. А ещё злость, но с ним она определённо совсем не связана. — Он только целовал губы, шею... потом раздел и... и потрогал. — Где он тебя трогал? — пальцы, спустившиеся успокаивающими поглаживаниями к плечу, непроизвольно крепко сжимаются на нём, повторяя за зубами, сквозь которые просачивается заведомо провальное сдерживание клокочущей ярости. А Тэхён, чтобы основательно не погрязнуть в мучительных воспоминаниях, цепляется за эти напряжённые пальцы, разжимая их и разминая, прежде чем ими указать наглядно на правду, какой словесно, превозмогая свои самые мрачные опасения, делится, надеясь на то, что не станут отторгать. — Тут, — он стыдливо прислоняет ладонь Чонгука к своей груди, — и здесь, — а после несмело проводит ею по рёбрам, животу и бокам. — А ниже? — срывается Чонгук, будто снова повсеместно пронзаемый шипами. Как в том лесу, где его душу распотрошили несопоставимым с тем, что ему сейчас Тэхён рассказывает. Он ничего не понимает. Хватается сразу двумя руками за его тонкую талию и притягивает к себе, погружая в плотные объятия. — Тэхён, не бойся, скажи мне, как есть. Ты был полностью раздет? — Я был в штанах, пока не потерял сознание, — всхлипывает Тэхён, прячась лицом в шее альфы в нежелании принимать то, что он ему не верит, раз не перестаёт расспрашивать. — Я укусил его за ухо, а он мне за это влепил пощёчину. Дальше я ничего не помню, но с этого момента Сокджин всё видел. Не веришь мне, спроси у него. Это он предотвратил то, о чём ты думаешь. Вмиг охваченный истеричным приступом, вызванным недоверием, в большей степени надуманным, ведь Чонгук находится скорее в полном замешательстве, чем в неуверенности, Тэхён резко вырывается из объятий, спрыгивает на пол и несётся к дверям, игнорируя останавливающие возгласы позади. Через одну ступени лестницы преодолевает, выкрикивая имя дворецкого на пределе громкости и частоты повторений. В зале, где проходила недавняя трапеза, ни его, ни Хосока не застаёт, стопорится, растерянно по сторонам головой мотая, а затем разворачивается и бежит на кухню, но так её и не достигает, на всех порах врезавшись у порога в того, кого так заполошно звал. Растревожившемуся Сокджину ни одного вопроса сформулировать не дают, не то, что их задать. За руку настойчиво тащат на второй этаж, вместо объяснений роняя слёзы, и заводят в комнату, лишь после этого умоляюще и заикаясь прося: — Сокджин, п-подтвердите, что Намджуну не удалось меня о-обесчестить. Всё так спешно, спонтанно и сумбурно происходит, что дворецкий не сразу соображает, что сказать должен. Видит, слава небесам, очнувшегося и даже вставшего с постели Чонгука, который прерывает свои неспокойные передвижения из стороны в сторону и упирается в него полнящимся зыбкой надеждой взглядом, выжидая необходимые слова. Его господин, судорожно сдавливающий ему предплечье в подгоняющем жесте, ждёт их не меньше, и Сокджин, откладывая на потом выражение радости и пожеланий дальнейшего выздоровления, собирается с мыслями, после чего утверждающе молвит: — Всё верно. Мой господин по-прежнему девственен. Мистер Ораван узрел лишь его наготу, в нижней части тела прикрытую исподним, до которого не успел добраться. Сам же он был в халате и ночных одеяниях. За раз лишившись непомерной глыбы с плеч, гнетущей тяжести в груди, Чонгук ощущает, как и сердце в ней медленно высвобождается из умертвлявших тисков. Колени подгибаются, ноги теряют равновесие в обретаемой лёгкости, из-за чего ему приходится упереться рукой в стену и совершить несколько глубоких вдохов на каждый протяжный выдох. С поступающими объёмами кислорода по венам будто кровь совсем с иным составом проливается, наполняя организм новыми, неисчерпаемыми силами, которых хватит на борьбу с врагами и на свершение самых доблестных подвигов ради возвращения статуса преданного стража. Теперь ему подвластно это сделать. — Мистер Арди, вы в порядке? — подхватывается Сокджин, делая к мужчине, еле стоящему на ногах, шаги навстречу на случай, если необходимо будет его поддержать. — Может, приляжете? Не стоило вам так сразу вставать. Прошло всего... — Я в норме, золотой вы человек, — вдруг выдаёт в ответ Чонгук, прерывая дворецкого и сокращая расстояние до него с предельно неожиданной прытью, оставив у стены свою полуминутную мышечную слабость. — Я вам по гроб жизни обязан, — уместно или нет, правильно, позволительно ли, но он берёт спасшие его волшебство старательные, услужливые руки, соединяет их вместе и накрывает сверху и снизу своими в жесте безграничной благодарности, — что угодно просите, выполню любые просьбы. Я вам памятник при жизни поставлю. Ваш лик в иконе запечатлею и буду молиться день и ночь о вашем здравии и счастье. Всеми благами обеспечу, вам работать и дня более не при... — Да перестаньте, — теперь Сокджин его прерывает, знатно тушуясь под пламенем пылкой речи. — Ключ от покоев господина вы мне дали, так что ваша заслуга, что всё обошлось, не меньше моей. — Приди вы на пару минут позже, никакой ключ не исправил бы того, что это чудовище собиралось сделать, — не соглашается Чонгук, снова возгораясь ненавистью и злобой, но, переведя мутный от эмоций взгляд за спину Сокджина, тут же им светлеет, увидев своё чудо, нервно жующее незажившие губки в стороне. Протягивая раскрытую ладонь, он подзывает Тэхёна подойти, а тот будто только этого и ждал. Быстро топает, прячется под боком, обвивая торс альфы руками, и зачем-то лепечет: — Если ты сомневаешься, то я не против, чтобы меня осмотрел доктор. — Твоя чистота никогда не ставилась мной под сомнение, — непримиримым с такими абсурдными тревогами тоном Чонгук пресекает их развитие в зачатке. — Ты невинен по своей сути и таким будешь для меня всегда, запомни это. Доктор обязательно должен тебя осмотреть, но не потому, что мне нужны доказательства, они мне не нужны, а потому, что твоё тело слишком израненное. Мне больно смотреть на красноту твоей кожи. По ней словно наждачкой прошлись, Тэхён, куда это годиться без лечения оставлять? — Он сам её до такого состояния довёл, мочалкой до крови разодрав, что даже моя особенная мазь плохо с повреждениями справляется, — без колебаний с потрохами сдаёт своего господина дворецкий, нисколечко не чувствуя себя предателем. — Сокджин! — возмущается Тэхён, попрекая и, на всякий случай, затыкая, чтобы ещё чего лишнего не взболтнул. — Тише-тише, — гладит его по спинке Чонгук, унимая волнение, и вместе с этим вторую руку с ладоней дворецкого перемещает к нему на плечи, чтобы сгрести двух омег в более основательные объятия. — Я понимаю, почему ты так сделал, Тэхён. И я всё исправлю, обещаю. Вам двоим обещаю. Больше я не позволю беспечности собой управлять. Противостоять трудностям и с ними совладать отныне только моя задача. Сначала все раны залечу, после обязательно одержу победу над злом, а потом мы вместе выберем из какого материала памятник Сокджину отлить... — Мистер Арди! — бедный Сокджин уже на взводе и даже начинает заметно краснеть. Находится так тесно к тем, кто над ним втихую посмеивается, что готов под землю провалиться, однако лишь крепче к ним прижимается и сам губы в улыбку окунает. Они для него, чего таить, стали второй семьёй, что, порой, ощущается даже ближе, чем родная. И в образовавшемся кругу из троих двое других сейчас думают точно так же. С разницей лишь в том, что для Чонгука родной семьи никогда не существовало, а для Тэхёна была в десятки раз хуже, чем обретённая. Чтобы чувство настигнувшего единения стало полным и завершённым, Чонгуку не хватает лишь одного человека рядом, и, будто снова услышав его крик, только теперь внутренний, принадлежащий душе, а не надрывный, издаваемый голосом некогда брошенного младенца, Хосок, ставший случайным свидетелем данных братом обещаний, заходит в комнату, для всех обозначая себя словами обеспокоенного родителя: — Разве в твоём состоянии не следует смирно лежать и не перенапрягать мышцы чрезмерными движениями хотя бы ещё пару дней после пробуждения? — Ворчун, — наигранно-обиженно цокает Чонгук, исподлобья на него зыркнув. — Неужели так сложно признаться, что тоже хочешь со мной пообниматься? Хосок наигранно-криво усмехается, при этом каким-то образом слишком быстро оказываясь подле несносного объекта, от которого омеги понимающе отходят в сторону, и почему-то также быстро смыкает в крепкий замок руки за его спиной. Твёрдо стоит, совсем не двигается и упёрто молчит, пока Чонгук его хладнокровную строгость в негодность приводит дальше, размягчая удушающей хваткой до уровня расчувствовавшегося недотёпы. Теперь стоит не твёрдо, двигается ближе, хоть и некуда уже, потому как прижат основательно и бесповоротно, и больше не молчит, а смаргивает невесть откуда навернувшуюся слезу и шипит на ухо: — Гук, ты хоть знаешь... — Знаю. Всё я знаю, — реагирует Чонгук, не давая суровому голосу брата предательски перед ним дрогнуть. Не нужно ему ничего говорить. Он действительно сам обо всём знает. И о том, что наворотил дел, которые ещё долго расхлёбывать предстоит, и о том, что до смерти напугал всех дорогих сердцу людей без исключения, должным образом о себе не позаботившись, когда одно из нерешённых им дел захотело от него избавиться. Догадывается, к чему неудавшаяся попытка привела, и точно знает, что Хосок хочет услышать правдивую версию как можно скорее, потому разжимает руки, ослабляя объятие и намереваясь попросить Тэхёна с Сокджином ненадолго оставить их наедине, однако, следом разжав веки, обнаруживает, что в комнате никого, кроме него и брата, нет. — Про постельный режим я не шутил, — отстранившись и прикрыв на мгновение ладонью глаза, бурчит Хосок. — Ложись и слушай, что я успел к этому времени разузнать. Чонгук не перечит ему и плюхается на постель, подхватив тарелку с остывшим мясным пирогом, что не останавливает его от поглощения слишком уж вкусно пахнущих кусочков за несколько изголодавшихся укусов. Хосок же, даже не удивляясь этой скорости и тому, что Тэхён пирог так и не доел, занимает стул, переставленный от письменного стола к кровати, и вынимает из внутреннего кармана пиджака вырванный газетный лист, который передаёт Чонгуку. — Если коротко, то тебе светит тридцать лет каторжных работ, — пересказывает он суть напечатанной на листе статьи. — А если не коротко, то Намджун Ораван, которого ты подстрелил и толкнул на разъярённого вепря... — Чего? — не выдерживает степени нелепицы Чонгук. — Я его и пальцем не тронул, Хоби. — Намджун Ораван, — не собираясь сбиваться с мысли, кивает тот, сразу возобновив рассказ с внесением прозвучавшей поправки, — которого ты и пальцем не тронул, до сих пор находится без сознания. В его вспоротый клыками зверя живот попала инфекция. Пострадала печень, селезёнку ему уже удалили, — Хосок чуток сконфуженно откашливается, прежде чем сообщить ещё об одном серьёзном повреждении: — Его половой орган был также задет. Скорее всего, он перестанет функционировать в полной мере, если ты понимаешь, о чём я. О, Чонгук прекрасно понимает, и вся тёмная сторона, занявшая часть его сущности, от этого ликует и зубоскалит, возрадовавшись возмездию, так скоро реализовавшемуся. Не пришлось ему ничего делать — само провидение свершило всё вместо него, сохранив руки и совесть альфы чистыми для того, чтобы половину светлого в нём цельной сохранить. Местью её не разрушить, не позволить чёрному проникнуть глубже и запятнать новыми грехами. Оно, должно быть, пригвоздившими к земле шипами тогда в лесу и управляло, не позволив стать слабаком и убить кровожадным избиением насильника в ярости, полностью застлавшей разум. Однако, несмотря на вполне удовлетворительный результат, в Чонгуке продолжает дребезжать желание разрушить жизнь Намджуна до основания. Лишить его не только здоровья, но и социального статуса, денег, всех владений. Оставить его ни с чем, заплевать дражайшим ему английским высшим обществом и увидеть его гниющим на самой смрадной помойке Ист-Энда. Желательно вместе с Дэгоном, кого в читаемой им статье называют жестоко пострадавшим от него, Чонгука — вора, обокравшего лондонские апартаменты и похитившего единственного, горячо любимого сына. Несусветная галиматья. Враньё похлеще собственного, всего вместе взятого. — Поделом ему за всё, что сделал и собирался, — злобно цедит Чонгук, разрывая на мелкие фрагменты часть газеты, взбесившей каждой строчкой статьи, начиная с её заголовка. — На протяжении нескольких месяцев Намджун домогался Тэхёна. Прилюдно заявлял свои права, ставил условия, писал развратные письма, а в ночь перед охотой попытался взять силой, после сказав мне, что ему удалось это сделать. — Поэтому ты ему плечо продырявил? — потеряв всякую собранность из-за услышанного, глухо спрашивает Хосок, понявший наконец мотив, из-за которого чуть не лишился брата. — Очередная клевета! — рявкает Чонгук. — Моё ружьё, практически сразу мной отброшенное, не было заряжено, и при тщательном расследовании это с лёгкостью можно доказать. — Сам понимаешь, никто не станет этим заниматься, — обречённый вздох сопровождает очевидное. — Ружьё наверняка уже подобрали и сделали так, чтобы виновность твоя стала неоспорима. — Обижаешь, братишка, — хитро улыбнувшись, Чонгук разбавляет угнетающую обстановку. — Перед тем как меня запихали в карету, чтобы увезти в госпиталь, я пришёл в себя и сразу же шепнул Пьеру, единственному, кто около меня тогда суетился, моё ружьё найти и припрятать, — предотвращая наметившиеся возражения, он выставляет вперёд указательный палец, затыкающий открывшийся рот, и подкрепляет уверенность двоих сразу: — Я доверяю ему. Он бы весь лес с лупой прошерстил, если бы я попросил его отыскать мой волос. Так что местонахождение ружья, которое я ему указал, Пьер точно обнаружил раньше остальных. И он не выдаст его, несмотря на порочащие меня обвинения. — Если всё так, то с этим уже можно работать, — довольно хлопнув себя по бёдрам, подрывается со стула Хоби, подстёгнутый разношёрстными эмоциями, которые захватили его вместе с открывшейся правдой. — Даю голову на отсечение, что это отец Тэхёна выстрелил твоей гильзой. Этот старый пердун даже мне, — указывая на себя, весьма влиятельного преступника, негодует альфа, — посмел угрожать, когда мы встретились в полицейском участке. Нисколько не сомневаясь в причастности Дэгона, Чонгук лишь сухо усмехается его жалким потугам и тут же хмурится, решив открыть ещё одну подробность обстоятельств: — Просто за то, что Тэхён родился, он избивал его всё детство и юность. Винил в смерти папы, скончавшегося при родах, всячески унижал, оскорблял изо дня в день. Ни в чём неповинного ребёнка растил в сплошной ненависти и не успокоился, даже когда тот вырос, потребовав от него добиться брака с Намджуном, можешь себе это представить?! — срыв на крик происходит бесконтрольно, как приходит и желание сомкнуть руки на дряхлой шее человека, которого родителем назвать язык не поворачивается, и не разжимать их, пока никчёмная жизнь его не покинет. — Ублюдок, — выцеживает Хосок, мигом пожалев, что, не приложил тогда Дэгона к стене посильнее, указывая на нелепость произнесённых им угроз и предупреждая о последствиях их повторения. — Синяки на лице Тэхёна его рук дело? — В том числе, — подтверждает Чонгук, переводя острый взгляд на брата, и требовательным тоном спрашивает: — Почему не настоял, чтобы доктор осмотрел его? — А что я мог сделать? — оправдывается Хоби, беспомощно разводя руки в стороны. — Я предлагал, но он напрочь отказывался, а затем и вовсе разрыдался, убежав в другую комнату. Губы Чонгука удручённо поджимаются, а брови ближе сводятся к переносице. Осознавать, что Тэхён продолжает испытывать страх, отвратительно до омерзения к самому себе. Сколько времени понадобится, чтобы он обо всём этом ужасе забыл? Сможет ли он вообще забыть? Получится ли у него оправиться, не потеряв себя прежнего? И выйдет ли принять себя настоящего? Чонгук не может уверенно ответить ни на один из этих вопросов, но обещает себе сделать всё возможное и невозможное, чтобы помочь утвердительным ответам появиться и не дать отрицательным добраться ни до какого из них. — Нужен доктор-омега, — остановившись на наиболее подходящем варианте решения проблемы, задумчиво произносит он. — Да, я уже занимаюсь этим по просьбе Сокджина, — согласно кивает Хосок. Святым для Чонгука становится дворецкий, настолько сильно он благодарен ему за преданность, понимание, великодушие, бескорыстие. До ночи можно перечислять все его положительные черты, и альфа обязательно ему о каждом с теплотой и восхищением упомянет, а пока переходит к другой теме животрепещущего разговора с братом, чувствуя, что если продолжит думать о том, что Сокджин для Тэхёна сделал, то слёзы одним пощипыванием глаз не обойдутся. — Сколько ты за меня уже вывалил, раз я прохлаждаюсь здесь, а не разминаю спину на брёвнах в тюремной клетке? — Скажи спасибо, что я вообще смог это сделать, — умалчивает Хосок конкретную сумму. — Не вынуди я тебя вступить в пустошь, то меня и на порог к следователю не пустили бы, а твою спину исполосовали на допросах так, что пришлось бы брёвна животом проминать. Все участники банды неприкосновенны в моментах, непосредственно связанных с её деятельностью, что означает замять пункты, где Чонгука уличают в мошеннических махинациях, грабежах и сбыте краденного имущества, с недавних пор стало вполне для Хосока выполнимо, хоть ему и придётся хорошенько постараться, погрязнув в неисчисляемых в суммах взятках и заискивании перед недобросовестными хранителями закона, занимающими высокие должности. Оба брата это понимают, потому и щурятся замысловато, поглядывая друг на друга и молча утверждая план ближайших действий. Катастрофически огромная проблема потихоньку обретает очертания средней, что не может не успокаивать Хосока, однако обвинение в похищении человека всё ещё продолжает усугублять положение, и Чонгук лишь подтверждает его обоснованность, ошеломляя неожиданным изречением: — Я собираюсь покинуть Англию. Вместе с Тэхёном. Хосок так на месте и замирает, прекращая круги вокруг стула наворачивать. Особо не моргает, переваривая информацию, пока звучат объяснения и убеждающая в верности решения речь: — Мы договорились уехать ещё до всего произошедшего и не передумали. Пока Намджун не очнулся и самолично не заявил на меня, можно без особых препятствий это сделать. Необходимо сделать, ради благополучия и восстановления Тэхёна в первую очередь. Хосок никогда не являлся частью высшего общества, но даже ему хорошо известно, что омеги благородных кровей полностью находятся под попечительством своей семьи. Отца в частности или любого другого альфы, если отца по той или иной причине нет. Вплоть до замужества омеги он отвечает за него, по своему усмотрению полностью управляя чужой жизнью, поэтому без согласия Дэгона попытка Чонгука увезти Тэхёна не просто в соседний городок, а в другую страну будет расцениваться как минимум оскорблением, а как максимум тем, о чём уже во всеуслышание объявилось ещё до переезда как такового. Смелость, какую Хосок не разглядел в пареньке изначально, теперь предстала перед ним ясной гранью характера, отобрав у него шанс пойти против, напоминая о благоразумии. Если уж Тэхён не страшится последствий, какие повлечёт, считай, побег, хоть и добровольный, с мужчиной, не являющимся ему законным супругом, то возражать Чонгуку действительно не имеет никакого смысла. Хосоку остаётся только принять, поддержать их, помочь и снова примириться со своим возвращающимся одиночеством. — Можешь рассчитывать на меня, Гук, — отмирает он, подсаживаясь поближе к брату на кровать. — С чем смогу, я здесь разберусь, а ты, как настоящий альфа, сдержи слово, какое дал, — улыбается ему, слегка удивившемуся осведомлённости об обещании, мягко похлопывая по плечу. — Так или иначе, я не оставлю всё на тебя, — изъясняется Чонгук, признательно сжимая ладонь Хосока. — Приеду осенью и завершу начатое. Есть дела, с которыми только я должен разобраться. Самостоятельно и окончательно. Качнув головой в знак понимания и одобрения, Хоби на сей раз инициирует собственный вид объятий — более сдержанный, но не менее тёплый, чтобы передать то, что порой ему сложно выразить словами. После таких объятий совсем не сложно уложить неугомонного Чонгука на подушку и подоткнуть со всех сторон одеялом, заботливо наставляя отдыхать и продолжать наполняться силами на протяжении пары, а лучше пары тройки дней, в течение которых Хосок обязан убедиться в его полной готовности отправиться в дальний путь и взять ответственность за себя и Тэхёна, беззаветно ему доверившемуся.