Мелодии темноты

***

Капли влаги образуются на бирюзовой плитке ванной комнаты, где воздух несколько часов подряд непрерывно подвергается нагреванию от испарений кипящей воды. Её Тэхён холодной практически не разбавляет, по подбородок отмокая в максимально горячих температурах, что способен выдержать. Чувствительная кожа на пальцах его ног и рук давно сморщилась, а на остальных участках тела горит, печёт, огнём пылает, перенеся несдержанное по силе трение жёсткой мочалки. Ни с третьего, ни с пятого, ни даже с восьмого раза не удалось ей убрать следы, оставленные зверем. Багровыми пятнами они рассыпаны по бёдрам, животу, груди и шее, на которой полностью перекрыли, задушили, убили нежно-розовых мотыльков, поселённых преданным стражем. Тэхён укушенную нижнюю губу терзает, зубами образовавшуюся корку отрывает, кровоточить снова ранки вынуждая, и тихо плачет. Весь красный от жара и натирания, а всё равно трясётся, словно нагой стоит на морозной улице в разгар суровой зимы. Не может успокоиться. Не выходит не вспоминать. Не получается не ощущать, потому выныривает и девятой попыткой берётся намыливать, раздирать, снимать слой за слоем впитавшуюся грязь. От неё избавиться необходимо до приезда Чонгука, который не должен о надругательстве ничего узнать. Тэхён ничего ему не расскажет и тем более не покажет. Ни за что не позволит ему испытать незаслуженную вину, какую сам почему-то испытывает наравне со стыдом и отвращением к самому себе. Его снаружи только измазали, но кажется, что и всего внутри. Как рот, что является исключением, с невымываемой плёнкой отвратной чужой слюны. Тэхён каждый зуб порошком до скрипа зачищал, дезинфицировал спиртом язык и ополаскивал каждый закуток настойкой из коры дуба и мяты, но всё оказалось бестолку. Неприятное чувство остатков его не покидает, из-за чего начинает плакать уже совсем не тихо, чем сразу вынуждает караулящего у двери дворецкого переполошиться и заново взяться просить: — Господин, позвольте мне вам помочь. Пустите, поведайте, поделитесь со мной тем, что гложет сердце. Не держите в себе. Станет только хуже. В ответ ему отрицательно мычат и жалобно завывают, душу тем самым разрывая. Сокджин места себе не находит, то стены подпирая, то пол беспокойными шагами покрывая. Он тоже не может успокоиться. И у него тоже не выходит не вспоминать, как под давлением необъяснимой тревоги отправился своего господина будить на час раньше запланированного для тайного отъезда в Лондон времени и как ещё на подходе к покоям определил, что не зря. По крику. Но издаваемому не хорошо знакомым голосом, а посторонним. Инородным. Лишним. Принадлежащим непрошенному гостю, который намеревался исполнить некогда подробно описанное в письме непотребство, не получив на то дозволение, за что затылком разбил глиняную вазу и отправился в забытье, когда Сокджин отворил запертую дверь и замахнулся первой попавшейся под руку тяжестью. И смог он всё сделать быстро, относительно бесшумно и без привлечения совсем не нужных в такой ситуации третьих лиц лишь благодаря тому, что накануне Чонгук сломал ручку, а после стащил у мастера дубликат ключа от нового замка и передал ему на всякий случай, что также оказалось не зря. Растерянный Сокджин тогда с завёрнутым в одеяло бессознательным Тэхёном на руках сразу к альфе и понёсся, но ноги его сами на половине пути направление сменили и увели прямиком к самой отдалённой конюшне, где Гориас и карета с упакованными заранее вещами ждали. За оставшимися в комнате дворецкий вернуться не рискнул. Осторожно уложил свёрток на сидение, размотал, проверил пульс, одел и завернул обратно. Торопливо занял место управления упряжью и направился в дальнюю дорогу с частыми остановками для проверки состояния господина, посчитав верным сохранить неведение Чонгука и чрезвычайно необходимый ему сон, хотя бы на некоторое время предотвращая пагубные последствия. Всё равно он обо всём узнает, как бы Тэхён этого не желал, а Сокджин, следуя полученному от него запрету на разглашение, не умалчивал. При первом же взгляде на физическую и моральную разбитость поймёт. Не скрыть её от любящих глаз. Да и не надо. Как и не надо стыдиться. Не надо в одиночестве страдать. Не надо кожу с себя сдирать. — Прекратите немедленно! — вскрикивает Сокджин, на секунду застывая на пороге ванной комнаты, в которую вошёл без разрешения и увидел кровавые подтёки на расцарапанных до ссадин шее и верхней части груди. — Отдайте мне мочалку, — в спешке подходя к своему господину, требует он. — Нет, — протестует тот, уворачиваясь от рук, потянувшихся к его средству очищения. — Я не закончил. Не закончил! Я ещё очень грязный. — На вас не то, что грязи, на вас живого места нет, — констатирует очевидное дворецкий, пресекая любые попытки укрытия мочалки одним точным захватом тонкого запястья. — Вылазьте из ванны. Нужно обработать кожу, пока не начался воспалительный процесс. — Пусть начинается, — оставшись ни с чем, роняет Тэхён со слезами. — Может, хоть так я перестану... — и затапливает в них недосказанное, колени обнимая. Сокджин в обрывочных звуках весь теряется, но не отчаивается, уловив в них едва различимый шорох движения навстречу. Он просвет необходимого двоим диалога замечает и не даёт ему исчезнуть, за все-все упавшие слова цепляясь. А к тем, что в горькой соли гибнут, подбирается, усаживаясь у ванны прямо на влажный коврик, отложив взятое для господина махровое полотенце, и пытается их на поверхность вытянуть, предельно осторожно уточняя: — Что перестанете? Тэхён разодранным плечом лицо прикрывает, опуская голову ниже, однако полностью от дворецкого не отворачивается. Перед ним ему уже нет смысла наготы и настоящей внешности стесняться — всё увидели и всё приняли, не став ни на чём акцентировать внимание. Перед ним открыт и уязвим, но это не в ущерб себе, а во благо. Так бывает, когда не пользуются, не манипулируют, не осуждают. Так бывает, когда отношение бережное, внимательное и самое участливое. В Тэхёне эмоции, разнотипные и противоречивые, бурлят, пенятся, смешиваются, по краям стекают, что не остановить, не сдержать, не сжать до незначительных размеров. Они только увеличиваются и душат его, грудную клетку распирают, гадким першением отзываясь в горле. Он держать их внутри с каждым всхлипом способность утрачивает и в затянувшемся молчании всё-таки сдаётся, поддаваясь вытягивающей на поверхность доверительной силе: — Перестану чувствовать, что меня опорочили. — Вас не опорочили, — сходу уверяет его Сокджин. — Пытались, но я подоспел вовремя, можете быть в этом уверены, — и повторяет то, что не единожды сегодня произносил. Его господин пришёл в себя поздним утром, оказавшись на домашней постели, и вторым делом, потому что первым испросил про уровень осведомлённости о случившемся Чонгука, попросил рассказать, что Намджуну удалось с ним сделать. Ничего не помнил он с момента, как прокусил ему ухо в последней отчаянной попытке защититься от посягательства на честь и достоинство и провалился в полуобморочное состояние от воздействия опиумного дыма и пощёчины, из-за которой на щеке уже проявилась синева гематомы. Сокджин, убедив юношу в полном незнании Чонгука, постарался развеять все домыслы и страхи увиденной собственными глазами истиной — непоправимое не произошло. — Правда-правда? — слышит он крупицу, видимо, оставшейся по этому поводу мнительности. — Конечно, правда, — терпеливо развеивает её дворецкий мягкостью заверяющего тона. — Вы бы сами поняли, если это было не так. Как утром, так и сейчас Тэхён отказывается конкретизировать то, что именно он должен был ощущать, если бы... Ему и пережитого унижения с лихвой хватает, чтобы чувствовать себя обмазанным помоями вместе с пониманием того, что он мог испытывать явно нечто намного худшее, о чём Сокджин тактично хотел разъяснить, заполнив пропуски недостающего полового воспитания ввиду отсутствия второго, более подходящего для этой роли родителя, но умолчал, наткнувшись на поспешный и совсем не слегка нервный протест. Тэхён не выдержит подробностей. Они его окончательно сломают, и он перестанет воспринимать тело своим, а себя — собой. Поняли это оба с разницей в несколько секунд, что заняла пауза прерванной речи. — Спасибо вам, — вырывается из раненых глубин. — За что вы меня благодарите? — недоумевает дворецкий, уперевшись подбородком в ладонь, расположившуюся на бортике ванной. — За всё, — сквозь икающую последовательность утихающего плача сипит Тэхён. — Вы всегда рядом. Помогаете, заботитесь, советуете, поддерживаете. Вы спасли меня... и не перестали смотреть, как раньше, — выговаривает подрагивающими губами и выглянуть решается из-за плеча ради встречи с глазами, которые действительно не потеряли былого дружелюбия и уважения, отчего хочется разрыдаться по новой. — Как по мне, чуть-чуть перестал, — останавливает формирование слёз Сокджин, вынуждая отвлечься на короткое замешательство. — Теперь доля восхищения в моём взгляде на вас стала намного больше, — поясняет он в нежной улыбке, ей и высказанным пытаясь выстроить дорогу для своего господина к более нейтральным мыслям. И надо сказать, что у него хорошо получается, потому что Тэхён на мгновение улыбку его отражает, укладывая голову на колени и неожиданно интересуясь: — Чем во мне вообще можно восхищаться? — Много чем. Ранее вы продемонстрировали мне свои стороны таланта, благодушия, искренности, а сейчас показали стороны силы духа, стойкости и... естественной красоты. Без всяких прикрас и словца жалости, её притяжение Сокджина захватило и изумило в самом положительном проявлении, где ни заявленных изъянов, ни неприглядности он рассмотреть попросту не смог. Все им перечисленные черты характера и особенности в удивительном сочетании с ней не оставили ему выбора, кроме как удвоить обосновавшиеся в сердце почтение и симпатию к исключительному для него человеку. — Как думаете, Чонгук, как и вы, посчитает это красивым? — несмело обращается к нему Тэхён с облачённым в вопрос негасимым опасением, три указательные буквы обрисовывая таким же пальцем вокруг своего лица. — Я думаю, он потеряет дар речи, а когда обретёт обратно, заговорит стихами, воспевая в них вас. На самом деле Сокджин так не думает — он это предугадывает практически на все сто процентов, несколько десятых оставляя возможности ещё более бурной реакции мужчины. — Скажете тоже... — между тем тушуется его господин в полностью разрядившейся атмосфере. — Ещё как скажу! — несвойственной эмоциональностью выражается в ответ на беспочвенное предубеждение. — Как сторонний и независимый наблюдатель заявляю, что Мистер Арди души в вас не чает, и вряд ли его чувства что-то способно изменить. Поверьте мне и своему очевидному воздыхателю. Определённо, он вам об этом многократно говорил. — Говорил, — вполголоса подтверждает Тэхён, вспомнив признания альфы возле ивы и его ночную клятву, рдея от них по отдельности и от всего вместе кончиками ушей. — Я верю ему. И верю вам, — ещё тише добавляет, но Сокджин ничего мимо себя не пропускает. — Вот и правильно, — подхватывает он оптимизмом с переходом к мудрости: — Там, где есть вера, нет места для сомнений. — Если только для самой малости. — Давайте мы с вами покинем эту душную комнату и пойдём самую малость прогонять, начиная прихорашиваться. Вы совсем не готовы к встрече, а Мистер Арди за вами совсем скоро должен приехать. Встав с коврика, Сокджин разворачивает огромное полотенце, в которое Тэхён, более не сопротивляясь, разрешает себя обернуть. Покидает он ванну с горячей водой, отдаваясь в тёплые руки, что обращаются с ним предельно аккуратно, обтирая, приобнимая и навевая лёгкую грусть по тем рукам, что намного больше в размерах и крепче могут стиснуть в объятиях. По Чонгуку каждая клеточка его организма скучает и хочет оказаться с ним рядом. Ближе, теснее, чтобы вжаться, срастись и более не отделяться. Не бояться потерять. Перестать обманывать. Пока Сокджин наносит на его кожу заживляющую мазь, Тэхён настраивает себя постараться скрыть от альфы все её повреждения и то, почему они на ней появились, не прибегнув к обману. Скрыть хотя бы до дня, когда расстояние от человека, являющегося причиной появления и первопричиной их усугубления, станет слишком далёким, чтобы сокращать его ради отмщения. Недоговорить, замаскировать, прикрыть — это не будет ложью, ведь так Чонгук не совершит необдуманных поступков, на которые способен. Поцелуй и тронутая чужими глазами и руками обнажённость не стоят того, чтобы подвергаться риску последствий воплощения опасных угроз. Тэхён категорически против любого насилия, даже в ответ на свершённое, и об этом Чонгук знает после драки на дне рождения Чимина. Он обещание не подстреливать индюка с него взял не просто так: альфа только за непотребные желания не прочь был ружьём воспользоваться. На что же пойдёт из-за попытки их исполнения, омеге и подумать страшно. Но ещё страшнее ему видится проскользнувшая мысль о том, что Чонгук примет болезнь, но не примет того, что стал не единственным, кто касался и целовал его. Мужчинам ведь так важно быть первым и остаться таковым у своего избранника. Об этом во всех жанровых книгах чуть ли не в каждом абзаце упоминается, а в семьях — родителями и остальными родственниками при каждом удобном случае. Даже Дэгон, отправляя Тэхёна в Лондон, обмолвился о сохранности чести, разумеется, в своей грубой и унижающей форме сказав не сметь добавлять к списку «достоинств» звание потаскуна. Хотя через полгода сам от него потребовал посметь приказом соблазнить и женить на себе наследника Ломонгтона, которому в итоге не нужно было ни первое, ни второе. Чонгук догадался об этом, по сути, с летнего бала, но не перестал ухаживать и проявлять внимание. И по пути в усадьбу о неизменности своего отношения уверял независимо от осуществлённых действий Намджуна. Тэхён ему и здесь верит, но неосознанно самую малость сомнений от предыдущего повода частью переносит в поселившийся в груди новый. Завершая прихорашивание в жесте завязывания на шее атласного ярко-красного платка в тон пятнам под ним, омега отрывает взор от зеркала, перенаправив его на настенные часы. Стрелки на циферблате давно перешли все плановые и внеплановые подсчёты окончания охоты, а дорога от усадьбы до его дома не может занимать более трёх часов, если только не случилось что-то непредвиденное, о чём Тэхён всё больше и больше задумывается. В пульсе биения волнующегося сердца барабанят брошенные хищником запугивающие фразы о нанесении Чонгуку вреда в случае невыполнения поставленных им условий. А они не выполнены... И укус в ухо, и разбитая о его голову ваза вкупе с побегом невыполнение усугубляют в тысячи раз. Снова до крови раздирает себе Тэхён губу, закручиваясь в круговороте опасений. Поделиться и получить сиюминутное успокоение от Сокджина, ушедшего на рынок за продуктами к обеду, в данный момент не может, потому и пальцы до заусенец грызёт, перебирая в мыслях ужасающие сценарии. По комнате слоняться начинает, все углы пересчитывая в попытках от сценариев отделаться, пока не слышит, как с улицы доносится ржание вставшей на дыбы лошади. Пропустив сердечный удар и холодок предвкушения вдоль позвоночника, он в ту же секунду срывается к входной двери, с порога готовый предстать перед преданным стражем во всей своей естественной красе. Он вприпрыжку до неё добирается и, потянувшись к замку, выглядывает в полукруглое окошко сбоку в желании увидеть альфу ещё раньше, но чуть ли не до пола опадает на подогнувшихся ногах, когда вместо Чонгука лицезрит поднимающегося по лестнице крайне разъярённого отца. Провернуть ключ обратно не предоставляется возможным: Дэгон с ноги вышибает более не запертую дверь, срывая её с петель и отбрасывая ею Тэхёна к стене. Хорошенько так к ней затылком приложившись, омега теряет ориентацию в пространстве, из-за чего не сразу понимает, что его тащат за волосы по коридору. — Пустите меня, отец! — вопит Тэхён, хватаясь за вцепившиеся в него жилистые руки с намерением ослабить жгучее натяжение. — Мне больно! — Ах, тебе больно, — рычит зверем Дэгон и зашвыривает его в комнату. — Ты ещё не знаешь, что такое настоящая боль, сынок! — он наступает на отползающее от него в страхе тело, сверкая налитыми гневом глазами, и скалится дальше: — Ты думал, что я оставлю твои выходки безнаказанными? Ты думал, что неповиновение мне сойдёт тебе с рук? Свободы захотел? Упрямством обзавёлся? Так я очень быстро вытравлю всю эту дурь из твоей бестолковой головы. Тэхён инстинктивно сжимается и руками выстраивает купол у лица, заслоняя его от занесённой над ним твёрдой ладони, которая обрушивается на область уха, вызывая в нём оглушающий звон. Вдобавок к этому, не сумев выстоять перед мощным импульсом от замаха, он повторно ударяется затылком. Только теперь о деревянную грань банкетки. Под неё он и пытается заползти в стремлении спрятаться от побоев, выкрикивая дрожащим голосом, не слыша самого себя: — Пожалуйста, давайте поговорим! Объясните нормально, что я сделал не так? — Кто крутил шашни с безродным ловеласом? — свирепо выплёвывает Дэгон, за ноги его грубо оттягивая от банкетки и нависая скалой, полностью перекрывающей свет надежды на укрытие. — Я или, может быть, ты? В экстренном режиме осознания стремительно развивающегося происходящего Тэхён путается и не различает собственных чувств. Они на него остервенелой стаей налетают, неуправляемые, самовольные и стихийные. Разумом в два счёта завладевают, наполняя злостью на очередную жестокость по отношению к нему и свою неспособность ей противостоять. Следом всё нутро пропитывает ненависть, зажатость вытесняя из мышц, ещё не отошедших от недавнего напряжения, испытанного в лапах хищника. А вспомнив о нём и обо всём, что он говорил, делал, как оскорблял его и Чонгука, насмехался, унижал, Тэхён окончательно лишается здравомыслия и, вскидывая голову, громко голосит: — Я! Или вы хотели, чтобы я согласился по вашей указке крутить шашни с лицемерным развратником вдвое старше меня? — Щенок! — гаркает на него отец, рассекая костяшками переставшую скрываться за защитным куполом скулу. — Ты по моей указке не только это сделаешь, но и замуж за него выйдешь, и ребёнка от него родишь. — Да не возьмёт он меня замуж, — верещит Тэхён, молчать тихонько в тряпочку больше не собираясь. — Он давно осведомлён о вашем плане, моём альбинизме и хочет, чтобы я стал ему не мужем, а любовником, которым он попользуется и выбросит, как ненужный хлам. — Значит, станешь и родишь в статусе любовника, — реагируя без всякого удивления на сказанное, в повелительной манере объявляет Дэгон. — Ни за что! — как никогда смело, категорично. И неучтиво: — Тебе меня не заставить. Денег уже лишил, из академии я сам уйду. О моей болезни можешь всему свету рассказать, мне плевать. Всё! Нет у тебя больше рычагов давления на меня, так что хоть до полусмерти избей, ничего у тебя не выйдет. Между сыном и отцом устанавливается настороженный, острый, припекающий зрительный контакт. Дэгон взглядом иссушает и изжигает до углей, но Тэхён держится и не отводит своего, наполненного решительностью отказа продолжать позволять собой помыкать. На словах расхрабрился, но поджилки всё равно нехило трясутся в тесном нахождении к человеку, угрожающему опасностью новой порции трёпки. Однако её он так и не дожидается: Дэгон хмыкает, словно бы одобрительно, выпрямляется и, взирая на него сверху вниз многозначительным прищуром, довольно спокойно говорит: — Встань. Тэхён медлит, колеблется в подозрительности, не уверенный, что стоит расслабляться, уповая на снисхождение присмиревшего отца, но противиться и усугублять своё незавидное положение не смеет. Поднимается на неустойчивые, ослабшие от головокружения ноги, придерживаясь за подлокотник банкетки, и отступает назад, поближе к мебели. Он ищет в ней поддержку, опираясь бедром, и при этом ни на миг не сводит глаз с того, кто делает резвые шаги навстречу и вскидывает сразу две руки. Тэхён, заранее приготовившийся к подобному, зажмуривается, вжимаясь головой в плечи, и хочет оборонительно повернуться боком, но замирает на месте ледяным изваянием, ощущая, как его вместо ударов поощрительным образом похлопывают по плечам. Полностью сбитый с толку, он разжимает веки и натыкается на подобие улыбки на тонких губах Дэгона, оглаживающего его одежду от мятых складок и невидимой пыли. Прикосновения силы не содержат и грубостью не наполнены. В них присутствует слабый намёк на заботу, который обескураживает и кажется мнимым, но Тэхёну, всю сознательную жизнь мечтавшему заполучить хотя бы толику благосклонности отца, достаточно и этого заблуждения, чтобы перестать ёжиться и внезапно предположить, что бесконечное избиение было направлено исключительно на закалку характера. Даже сейчас, утопая в болезненной пульсации затылка и истекая кровавыми каплями из разбитой скулы, он продолжает искать Дэгону оправдания, представляя, как тот по-доброму взъерошит ему волосы, от всего сердца извинится и скажет, что ждал от него именно этого: умения постоять за себя и дать отпор. Пусть даже словесный, но умеющий останавливать. «Прости меня, Тэхён. За жестокость, испорченное детство, взращённую неуверенность в себе и то, что никогда не говорил, как сильно я тебя люблю». И Тэхён бы простил. Уже после того, как впервые услышал бы собственное имя, произнесённое родным голосом, простил и стёр из памяти всё плохое. Там не осталось бы ничего. Только «как сильно я тебя люблю», но желанного признания с лихвой хватило бы, чтобы заполнить образовавшиеся пустоты. Возможен ли подобный исход сложных семейных отношений? Размечтавшемуся Тэхёну очень хочется верить, что да, но резкий, абсолютно нежданный удар в солнечное сплетение веру без остатков из него вышибает вместе с воздухом, заставляя сложиться пополам и зайтись диким кашлем. — Напоминаю тебе, дорогой сынок, ты — моя собственность, — склонившись над задыхающимся ребёнком, на ухо шипит ему Дэгон гадюкой, лишённой всего человеческого. Он отвлёк нехарактерным для себя поведением и теперь вкушает результат манёвра, притягивая за ненавистные волосы неискоренимую наивность поближе, чтобы услышала о бесполезности всякого бунта через собственные хрипы: — Вещь. Без мнения и права голоса. Жизнь твоя принадлежит мне, и не жди, что твой рыцарь примчится на белом коне и вызволит тебя, как принцессу из башни заточения из твоих любимых глупых сказок. Не будет этого. Его судьба с твоей больше не пересечётся, если вообще продолжит своё существование. Под дых Тэхёна бьют дважды. И повторный, незримый, не физически ощутимый удар переносится куда тяжелее предыдущего. От того можно оправиться, медленно восстанавливая дыхание, а от второго невозможно. Он сердце затрагивает, тысячами иголок впиваясь в него, сместившееся в колотящихся сокращениях куда-то в горло, где кислорода для насыщения крови попросту нет. Хилый от рождения организм напора недоговорённости о судьбе, о невредимости Чонгука не выдерживает, органами лопаясь поочерёдно и толкая опасть коленями обратно на пол. Дэгон подхватывает осыпающееся осколками практически бездыханное тело и небрежно скрепляет его по трещинам, усаживая на кровать и присаживаясь рядом. Прекрасно понимая, что именно Тэхён силится у него спросить, шевеля губами в неосуществимости выговорить что-то внятное и членораздельное, он проявляет чуткость и помогает узнать ответы, сначала обращаясь к совместным воспоминаниям: — Помнишь, как в лет шесть ты, с чего-то заимев проблемы со сном, прибегал глубокими ночами ко мне в покои, будил и просил рассказать тебе какую-нибудь убаюкивающую историю? — сын ему затравленно кивает, продолжая безмолвно ловить ртом необходимый воздух, поэтому он удовлетворённо заговаривает вновь: — И я, забывая о сне, твою просьбу добросовестно выполнял. Позволял лежать тебе на своей подушке и сочинял всякие небылицы... — С-страшилк-ки, — вдруг перебивает его Тэхён, хрипло выдавив из себя исправление, что вмиг созрело в нём плодом сохранившейся детской обиды. — Точно, страшилки, — не отрицает Дэгон, довольно усмехаясь. — Про монстров, живущих под кроватями, привидениях, скрывающихся в шкафах, и похитителей маленьких детей, не спящих по ночам и мешающих спать родителям. — А п-потом выставлял за д-дверь, отправляя идти в свою комнату по к-кромешной темноте коридоров с з-завывающим ветром, — с трудом выговариваются с клокочущей в груди необходимостью выковырянные из прошлого подробности. — Я слышу упрёк, но разве он имеет место быть, когда я учил тебя смотреть страхам в глаза и не верить всему подряд, о чём тебе говорят? — весьма искренне изумляется мужчина и, не давая Тэхёну возразить, продолжает: — Сынок, ты урок не усвоил. Вырос, упорхнул из гнезда мудрости отца и угодил в руки коварного обманщика. О чём там Чонгук успел тебе напеть книжными речами? О своих невероятных чувствах к тебе? О светлом будущем, крепкой семье и жизни вместе до самой старости? — Дэгон откровенно наслаждается, замечая серость на побитом лице, искажающемся в усилиях сдержать слёзы, и договаривает то, что призвано пробить любую выстроенную дамбу: — Он солгал, несмышлёное ты дитя. Не думал этот мошенник о тебе, добровольно подставляясь под шальную пулю, застрявшую аккурат возле сердца и отправившую его на операционный стол с незначительным шансом на выживание. Клятва Тэхёна, гласящая никогда не рыдать перед отцом, беспощадно нарушается. Гортанный вскрик глушит несдержанный всхлип, но поток горестной влаги, хлынувшей из глаз, ничто подавить не способно. Даже жутко трясущиеся пальцы, давящие на глазницы. Даже частое-частое мотание в отрицании головы. И даже сиплое, обрывочное: — Ты... это ты лжёшь мне. Дэгон слёзы насильно платком из нагрудного кармана принимается вытирать, удерживая Тэхёна, брыкающегося, отталкивающего ненастоящие отеческие порывы утешить, и не унимается: — Сейчас я поведаю тебе реальные события, а ты выслушай внимательно и сделай верные выводы без участия иллюзий, — ему, ожидаемо, не отвечают, заходясь в истерике, но он не останавливается в стремлении единственный оставшийся рычаг давления выжать до упора: — Существуют люди, любящие соперничество, но не умеющие проигрывать, и Намджун — один из них. Ты был выбран им и обещан мной, поэтому бессмысленно удивляться тому, что он пожелал убрать препятствие в лице Чонгука, спонтанно возникшего и так просто заполучившего ему не предназначенное по определению. То есть тебя, дорогой сынок, — зачем-то поясняет, неестественно ласково обнимая содрогающиеся плечи. — Охота, исход которой никогда нельзя предугадать, идеально подошла Намджуну, чтобы с ним расправиться и при этом не запятнать свою репутацию. Но всё пошло не по плану. Дэгон ненадолго замолкает, занимая себя отбрасыванием испачканного платка, а Тэхён притихает, глотая невыплаканные слёзы, из всего сказанного серьёзно восприняв лишь крайнюю прозвучавшую фразу. В том, что с его преданным стражем случилось что-то ужасное, он не сомневается — альфа задержался и до сих пор не появился перед ним улыбчивым и целым. В его предательство Тэхён не поверит ни при каких обстоятельствах, что отец бы ему не наплёл. А он плетёт, паучьими сетями настраивая усомниться: — Чонгук пошёл на охоту с незаряженным ружьём, и я до сих пор не понимаю, на что он рассчитывал, — зато Тэхён, срывая с себя клейкую паутину, понимает: Чонгук, самый любимый и верный, рассчитывал сдержать обещание. — Столкнувшись в лесу с Намджуном, он оказался бессилен перед ним. Но смекалки ему не занимать. Будучи под прицелом и в опасности в любой момент словить пулю, он не сдвинулся с места, дожидаясь добычу, которую мы с Пьером, Греем и собаками гнали в ловушку. Я был впереди остальных, поэтому только мне удалось увидеть собственными глазами, как кабан сбил Чонгука с ног, направив в пустоту выстрел Намджуна, опрометчиво решившего после использовать второй заряд не на загнанной дичи, а вновь нацелиться в лежащего на земле соперника, за что и был поднят на клыки. У Тэхёна, помимо непроходящих сложностей с дыханием, звучащим периодическим свистом, сдавливает горло вязкая удушающая масса, скопившаяся в нём под влиянием воображённой кошмарной сцены. Он несколько раз бьёт себя в грудь кулаком в попытке сместить массу, заставить её стечь ниже — в желудок, где бурлит от неописуемого потрясения и вскипает от неуёмной панической взволнованности собственный сок. Настоящими судорогами пробивает все его конечности, что более не подчиняются его контролю, а по спине стекают крупные капли пота, вызываемые раскрывающимися Дэгоном тошнотворными деталями случившегося: — Беснующийся зверь вспорол ему живот, выпустив кишки, и помчался дальше, гонимый разгорячившимися в защите хозяина гончими. Чонгук же отделался небольшой раной на ноге, никоим образом не повлиявшей на её подвижность. Он спокойно встал, отряхнулся, поднял валявшийся в траве обрез и призвал Намджуна завершить начатое, — здесь Дэгон делает показательную паузу, указывая сыну таким образом обратить внимание именно на этот поступок альфы, но Тэхён указание игнорирует, предпочитая учитывать для вывода не скрытый отцом подтекст, а пока скрытый от него смысл, которым руководствовался Чонгук. — И тот, не взирая на своё бедственное положение, остался в сознании и смог выстрелить. Его рука дрогнула, но именно это оказалось фатальным для Чонгука. Всё рассказанное выглядит таким правдоподобным, отчего впечатлительный Тэхён не может противостоять новой разрушительной волне отчаяния и боли, снова взрываясь слезами. Он в голос рыдает, падая лицом в подушку. Крепко рот ею зажимает, подавляя громкость, и рыскает загнанно среди обуревающих мыслей в поисках объяснения действий Чонгука. Не ясны они ему. Совсем не ясны. Для чего он так поступил? Они же хотели уехать и начать писать новую сказку, так почему он не ушёл? Зачем остался и позволил себя настолько серьёзно ранить? — Очевидно, что он хотел подставить Намджуна, выставив ситуацию, как покушение на убийство, — отвечает на неозвученные вопросы Дэгон, поднявшись и взяв кувшин, стоящий на прикроватной тумбе. — Чонгук учёл, что его противник более не в состоянии скрыть улики, но не учёл, что я стану всему свидетелем и успею до прибытия остальных оставить в плече Намджуна гильзу, — мужчина наполняет стакан и делает несколько глотков воды, прочищая горло перед тем, как торжественно пояснить самое главное: — Гильзу из набора, документально закреплённого за ружьём Чонгука. Много времени для осознания Тэхёну не требуется. Он, настолько глубоко погружённый в раздумья со множеством уже самостоятельно выстроенных разветвлений, сходу улавливает суть: покушение на убийство стало самообороной, а с учётом реального социального статуса участников инцидента несложно догадаться, кого сделают зачинщиком и кому предъявят обвинения. И здесь уже никакие деньги и связи ситуацию, касающуюся жизни, а не воровства, не исправят и приговор не смягчат. Риск, на который Чонгук, видимо, пошёл, не оправдался, и всё из-за гнусного, противного, отвратительного человека, продолжающего поганить жизнь собственного ребёнка с паталогическим рвением. Тэхён подскакивает с кровати, не отдавая себе отчёта, и со всей злобой, буйствующей в нём кипящим гейзером, несётся на отца с кулаками и фонтанирующими возгласами: — Ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу сильнее, чем ты меня! Презираю. Лучше бы ты в себя выстрелил и сдох. Или меня ещё в младенчестве придушил, чтобы мы оба столько не мучались, существуя в этом проклятом мире вместе... С каждым хлопком, потому что на удары это мало похоже, по груди Дэгона, который их отчего-то сносит невозмутимо, Тэхён угасает как физически, так и морально. Он плавно сползает к ногам своего персонального мучителя, лишаясь последних сил. Дышит глубоко и одышливо, успокаивая заходящееся, кажется, в предсмертной агонии сердце, и переходит на медленный, негромкий темп повествования того, что томилось в нём слишком долго, чтобы хранить не выговоренным: — Ребёнком каждое утро я просыпался с вопросом о том, почему не умер во сне. Каждый день я не понимал, для чего всё ещё дышу, а моё сердце бьётся. Каждый вечер, когда привычная порция твоих избиений опустошала мою голову, я принимался заполнять её чужими историями из книг и вымышленными сюжетами, как ты говоришь, глупых сказок. Тэхён не усмехается прискорбно и слёзы не льёт. Их больше нет. На его застывшем в маске отрешённости лице не двигается ничего, кроме истерзанных губ, а глаза бездумно упираются в одну точку обоев с вольными птицами, проглядывающихся небольшим участком между ступнями того, кто нехотя его слушает и не перебивает. — И каждую ночь, перед тем как уснуть, я представлял, какие прекрасные жизни упустил, родившись уродцем, какие, должно быть, насыщенные жизни прожил и позабыл, в наказание за них родившись уродцем, и какие невероятные жизни ждут меня впереди, если сейчас моя душа вынуждена находиться в теле уродца. Уродство, уродство, уродство. Как видишь, чувство неполноценности, навязанное тобой, сопровождало меня ежеминутно. Оно срасталось со мной долго и очень болезненно. А когда стало неотделимым, я перестал мечтать обрести для тебя хотя бы внутреннюю красоту. Вместо этого я принялся искать красоту вокруг себя, — тусклый, полуживой взгляд переводится с точки обоев, вычерчивая в воздухе кривую до точки соединения, расположенной во взгляде чёрством и тоже полуживом, направленном, как и всегда, куда-то мимо. Куда-то сквозь. — В картинах, которых с годами становилось всё меньше и меньше в доме, потому что ты их продавал. В цветах, запахом одного из которых я, только по-твоему мнению, как оказалось, воняю. В музыке, которую сначала слышал в чудесных звуках природы, а после научился создавать сам, чем вызывал твоё раздражение. В лазурном небе с пышными белыми облаками, среди которых поселился мой папа и до сих пор смотрит, как ты безустанно измываешься надо мной. Дэгон уязвлённо дёргается, заслышав упоминание о муже, чьё тепло давно перестало напитывать его организм живительными элементами, напрягается и фокусируется расширяющимися от подступающего гнева зрачками на глазах, что отличаются от некогда горячо любимых лишь цветом радужек. — Думаешь, он счастлив от того, что видит? Как считаешь, он всё ещё любит тебя? Ждёт воссоединения с тобой? Прощает за страдания ребёнка, зачатого настоящими чувствами, что были между ним и тобой в ту пору? Тэхён вопросами провоцирует гнев увеличиваться стремительно и в масштабах, для него губительных, но он этого не осознаёт и ответов не требует, полностью растворившись в сошедшей лавине душевного надлома. — Считаешь, что он одобряет лишение меня покоя? А я ведь его обрёл, встретив Чонгука, — прекрасное имя возлюбленного слетает с губ, парящим лепестком укладываясь в раскрытые дрожащие ладони, которые Тэхён складывает и прижимает к сердцу, приподнимаясь и обречённо взмаливаясь: — Если он выживет, пожалуйста, оставь в покое хотя бы его. Отнимая от меня, отними не до конца. Я на коленях тебя прошу, не забирай у него свободу. Позволь ему исчезнуть и продолжить жить, не испытывая тягот лишений. Рычаг выжат до упора, и Тэхён склоняет голову. — Как трогательно, — морщится Дэгон от прошений и вида ползающего у его ног сына, который пресмыканием уравновешивает удовлетворение и гнев, вызванный затронутой непозволительной темой в своей нудной и, по большей части, бессмысленной для него речи. Ощутимое указание на ошибку он не обрушивает на омегу лишь от того, что не верит в бессмертность души, но плату за напоминание о боли, грызущей внутренности более двух десятков лет, всё равно взымает, уничижительно призывая вслух признать поражение: — И на что же ты, уродец, готов ради его спасения? — Выполню всё, что вы с Намджуном от меня требуете, — принимает Тэхён то, что неизбежным оказалось для него. — Так бы сразу, дорогой сынок, — усмехается альфа, возвышаясь над поверженной сгорбленной фигурой. — Я не стану препятствовать. У него будет шанс сбежать до того, как Намджун сможет дать показания. Ему придётся очень долго восстанавливаться после тяжелейшего ранения, и в заботливом уходе за ним будет уже твой шанс снискать расположение и убедить не искать Чонгука, — Дэгон взъерошивает Тэхёну волосы жёстко и с натиском, от всего сердца не извиняется за то, что заставляет сделать, и говорит, что ждал от него именно этого: — Послушание, сынок, послушание. Оно — залог покоя и нашего с тобой успеха, — выделяя интонацией общность, он нагибается к уху омеги и чётко проговаривает пасмурность мотива: — Твои страдания окупятся. Намджун поплатится за всё, что сделал и успеет сделать с тобой. Тэхён, прижатый строками сказки, где антагонист выигрывает схватку с ним, главным героем, не в состоянии воспринять высказывание с настороженностью, интересом к развитию понимания трактовки и уж тем более найти в нём утешение или смирение. Его хватает только на то, чтобы сжаться в плечах до предела и свернуться калачиком прямо на полу, желая стать размером с песчинку, которая смогла бы приклеиться к подошве Чонгука и незаметно сбежать вместе с ним. И ему думается, что у него это даже получится, потому что по ощущениям он и вовсе растворяется в воздухе энергетическим фантомом несбывшейся мечты, но Дэгон, задержавшись в проёме дверей, процесс превращения и самоликвидации останавливает, напоследок извещая: — Я вернусь за тобой к вечеру. Сразу после того, как съезжу в госпиталь проведать их двоих. К этому времени подготовься к переезду в Ломонгтон. Не успеет Тэхён уменьшиться. Не успеет дождаться и приклеиться. Не успеет переписать финал, поэтому, пролежав размазанными по полу ошмётками обездушенной человеческой оболочки, заполняется добравшимися до него ненасытными демонами, встаёт и начинает крушить комнату, безжалостно ломая и разбивая вещи, что напоминают ему об отнятом.

***

Сокджин с полными торбами продуктов в руках, ведь помимо обеда необходимо приготовить еду для влюблённой пары, что отправится через море в другую страну уже сегодня ночью, приближается к дому, по которому определённо будет скучать, когда на неопределённое время предстоит его покинуть. Господин, поделившись с ним принятым предложением Чонгука уехать, новостью немного ошарашил, но об увольнении не обмолвился, что вселяет в него надежду о сохранении лучшего за всю карьеру рабочего места. Хотя, по правде сказать, оно рабочим давненько перестало для него быть, превратившись в приближённое к родному благодаря юному парню, от не менее родного отличающегося лишь тем, что выплачивает заработную плату. Поменяв тяжёлые сумки в руках местами, дворецкий скоренько поднимается по лестнице, не сразу обращая внимание на изменившееся окружение. Отсутствие двери он замечает, лишь оказавшись напротив зияющей дыры с ключом, который некуда вставить. Облившись липким потом, Сокджин нервно сглатывает и осторожно переступает порог, по очереди в продвижении по прихожей и коридору находя опасливым взглядом слетевшие с вешалки вещи, сорванные петли, саму дверь у стены, клок белоснежных волос, испачканный чёрными следами от обуви ковёр и осколки стекла возле комнаты своего господина. Снова внутренне встретившись с необъяснимой тревогой, он бросает сумки на пол и, перепрыгнув через останки некогда звенящей подвески с кристальными бабочками и стрекозами, влетает в помещение, погружённое в полнейший хаос. В нём разбиты цветочные горшки и рамы вышитых картин, разбросано содержимое письменного стола и в клочья разорваны нотные тетради, разломана скрипка и переломан смычок, перевёрнута мебель и выпотрошены шкафы, под кипой одежды из которых виднеется пара узких лодыжек. — Господин, что здесь произошло? — хватаясь за голову и оглядываясь по сторонам, чуть ли не взвывает Сокджин. — Прощание с прежней жизнью, — доносится из-под разнообразия разорванных дорогих тканей безэмоциональная монотонность. — Ничего не понимаю, — бормочет себе под нос дворецкий. — Неужели это вы всё устроили? Объясните мне более доходчиво из-за чего, прошу вас. Он пробирается к центру комнаты, где кипа располагается и заживо хоронит измученное тело его господина, который снова подаёт всё тот же сломленный, вычерпанный до последней капли энергии, лишённый звонкого звучания голос: — Входную дверь снёс отец, всё остальное моих рук дело, да. Из-за чего, спрашиваете? — коротко хохотнув, Тэхён до чёртиков пугает Сокджина не только сумасшедшим оттенком смешка, но и тем, что произносит после него: — Чонгук при смерти, а я отдан в рабство, так что не срывайте мне попытку удавиться и убирайтесь прочь отсюда. Ради своего же блага, пока не вернулся мой надзиратель и не запёк вас вместе со мной в логово того, от кого вы меня спасли. Вездесущий беспорядок стремглав закрадывается и в мысли Сокджина, вверх дном их переворачивая. Он судорожно потирает виски, надавливая на череп, готовый треснуть от перенапряжения, возникнувшего из-за паршивости сложившейся ситуации, но не застывает оробевшим истуканом, а двигается дальше, прокладывая через кавардак путь к самодельному надгробию и уведомляя о неизменном: — Что бы ни случилось, я останусь с вами до самого конца и не позволю вам так быстро сдаться. Злополучная охота вполне могла закончится ранением Чонгука, поэтому Сокджин больше концентрируется на том, что заявившийся Мистер Пад сотворил своим запугиванием с бедным парнем, подверженным его пагубному влиянию, и какими именно доводами он пользовался в принуждении соблазнить и женить, заранее намереваясь растоптать каждый из них аргументами, призванными значимость их снизить до нулевых значений. — Я должен быть послушным мальчиком, — словно мантрой зачитывает Тэхён наставление сразу от двух мужчин, которое ему необходимо сделать основным принципом выживания рядом с ними как можно скорее. — Не тех вы слушать собрались, господин! — Сокджин даёт волю чувству несправедливости, заполонившему его всего изнутри, высвобождая наружу невежливым криком. — Конечно, я простой слуга, и слушать меня вам не по статусу, но разве мы не отошли от этого разграничения? Почему вы поддаётесь тем, кто желает вам зла, преследуя лишь свои низкие цели, и отвергаете меня, всей душой желающего вам счастья? — искренне вопрошает, принимаясь с толикой возмущения разгребать наслоения из одежды. — Так и знайте, что без боя я вас им не отдам! Отбросив в сторону отрезанный рукав от какой-то блузы, дворецкий наконец добирается до своего господина, который неподвижно лежит, сложив крестом руки на груди, будто труп, помещённый в гроб. Лицо его бледное, осунувшееся, с запёкшейся кровью на новой ранке и глазами, закрытыми распухшими до невообразимых размеров отёка веками, без ножа Сокджина режет, а слова, вылезающие через еле двигающиеся губы, нанесённые разрезы расширяют, разводя в стороны горечи и сожаления за такое несвоевременное отсутствие рядом в один из самых необходимых моментов: — Не нужно меня возвышать. Если не сказать, что я гораздо ниже вас и всех людей вместе взятых, то мы с вами равны. А раз так, рассмотрите меня внимательнее, чтобы понять, к чему борьба вас приведёт, и убедиться, что она бе-спо-ле-зна. Не пасть под натиском слогов, что словно молотком колотят по ушам, Сокджину помогает его врождённая несгибаемость личности. Выработанное же с годами самообладание избавляет от воздействия упаднического настроения, заглушает жгучесть непозволительного желания господина, это настроение распространяющего, хорошенько встряхнуть, взявшись за грудки, и подталкивает отвлечения ради взяться за уборку кусочков глиняных фигурок арктических животных, которые разбросаны в опасной близости к его оголённому локтю. — Списываете со счетов меня, так хотя бы не списываете того, кто за вас жизнь отдать готов, — настойчиво чеканит он в такт своим упёртым шагам, взявшим направление в сторону подсобки с совком и метлой. Откуда только взялась эта обжигающая кожу слеза? А она взялась и катится по синеве щеки Тэхёна, которому казалось, что он иссушен до состояния праха. Не вытирает он её, давая свободно скатиться к мочке уха, исполосовать ожогом шею, упасть крохотным остатком на ковёр и бесследно впитаться в ворс. Может, если не песчинкой и не энергетическим фантомном, то лужей слёз ему стать, чтобы за каплей повторить и слиться с плотно переплетёнными нитями, потому что дышать невыносимо, когда: — Я просил его отдать жизнь мне, а не за меня... Шёпот никто не слышит. Он распадается на отдельные элементы в пространстве, одной частью рассеиваясь, а второй устремляясь к выходу, откуда снова доносится ржание вставшей на дыбы лошади. Дежавю Тэхёна не трогает. Он продолжает лежать мертвецом в ожидании инсульта или кровоизлияния в мозг, а коснувшийся слуха голос Чонгука списывает на проявление бредового состояния разума, постепенно отказывающего функционировать. Там, в бреду, ему и мелодия его шагов слышна. Такая отчётливая и реалистичная, что вызывает под кожей приятную дрожь. Погрузиться и насладиться ею хочется, но не выходит из-за нот, что выбиваются из плавного потока беспокойной спешностью, и накладывающихся поверх них возгласов дворецкого, которые доносят о недавнем визите отца и прогоняют наваждение окончательно, широко распахивая веки. С небывалой скоростью Тэхён оживает, хватает валяющийся лоскут, оставшийся от разрезанной простыни, набрасывает его на голову и несётся к двери, захлопывая её прямо перед носом альфы. Ещё минуту назад его утихающее сердце стремительно восстанавливается и принимается сотрясать грудную клетку неистовыми ударами настолько ощутимо, что перед глазами возникает расплывчатая предобморочная пелена. Омега часто дышит, упираясь лбом в дверь, за которой находится, господи боже, живой Чонгук и крутит неподдающуюся его напору ручку. Тэхён толком не рассмотрел, насколько он цел, но так даже лучше. Нельзя ему на него смотреть, иначе откажется от принятого решения и не сможет сказать: — Уходи, — выдавливает из себя как можно громче. — Я передумал и никуда с тобой не поеду, — вторая фраза даётся ещё сложнее, но она срабатывает лучше предыдущей и останавливает напор, создавая тишину для третьей, жестоко ранящей, но необходимой, чтобы оттолкнуть и спасти: — Ты мне больше не нужен. Тэхён себе рот рукой зажимает, пальцы кусая, лишь бы вдогонку не пролепетать о том, что неправда, что нужен, что необходим. — Не уйду, пока не скажешь мне это, глядя в глаза, — твёрдо заявляет Чонгук, интонацией не выдавая, как сильно ноет в области внезапно нанесённой волшебством раны. — Не хочу тебя видеть, — снова полосует его Тэхён хриплой нелепостью. — Придётся захотеть, — непреклонным ультиматумом на неё он отвечает. — Я буду сидеть у твоих дверей и ждать, когда ты выйдешь, посмотришь на меня и внятно объяснишь причины отказа. Хотя может выломать к чертям замок и зайти сам, но не сделает этого против воли Тэхёна, потому в самом деле садится, подпирая спиной дверь, прислоняясь к ней затылком и вслушиваясь в передвижения хрупкости, его тихое хныканье и очередное неудачное усилие убедить в безразличии: — Я сделаю так, что тебя отсюда уведут насильно. — Я всё равно приду обратно. — Меня здесь уже не будет. — Найду, куда бы твой отец тебя не спрятал, — тяжело выдыхает Чонгук. — Тэхён, не верь ничему, что он тебе сказал. Сопротивляйся его манипуляциям, умоляю тебя. У Тэхёна не получается сопротивляться. Он взаправду в бреду пребывает. Адекватно оценить действительность не способен. Содрогается всем телом с зашкаливающей температурой в припадке и в уме прокручивает обстоятельства, вложенные в него отцом, не видя очевидного несовпадения. Допускает погрешности, но убеждён в том, что при любом раскладе Намджун не отступится и доберётся до Чонгука. Послушание — залог его покоя. И ради него Тэхён будет послушным. — Что тебе от меня надо? — добавить холод в вопрос у него, мямли бесхребетной, как сказал бы отец, заслышав ломкость голоса, тоже не получается. — Для начала мне надо увидеть тебя, — и альфа всякие попытки пресекает, своей теплотой растапливая даже ту холодность, что осталась не у дел. — Увидишь и потом сам сбежишь. Отчаяние, с каким прозвучала уверенность, Тэхён не вкладывал целенаправленно — он был против, но оно, вольничая, само по себе образовалось в словах причиной стыда за свою природную, избитую и почти осквернённую телесную ущербность. — Ты этого и хочешь, так давай ускорим наступление желаемого тобой момента, — провокацией действует Чонгук, в тройном размере на себе ощущая всю ту боль, что за дверью его нежность убивает. — Я не поведусь на твои уловки, даже не рассчитывай, — возмущается Тэхён остаточной выдержкой, которая полностью преобразуется в какую-то бубнящую несерьёзность, когда он добавляет: — Можешь сидеть сколько угодно. Я не выйду. И вместо того, чтобы отойти подальше и методом игнорирования убедить в неуступчивости, он сильнее прижимается к преграде, что разделяет его с мужчиной мечты, точно зная, что тот делает тоже самое. — А с чувством жажды и голода как будешь бороться? — разобравшись с холодностью, Чонгук берётся топить в тепле самого Тэхёна. — У меня есть еда и вода, — глухо просачивается к нему через щели слишком явный обман. — Рано или поздно они закончатся, — но он идёт на поводу даже у него, желая растянуть сдающий позиции диалог до своей победы и не думать о том исходе, который от него требуют. — Буду пополнять запасы, когда ты будешь спать. — Я не буду спать. — Это плохо влияет на здоровье, — осознавая, что ещё немного, и его отогреют, Тэхён со своей стороны позиции укрепляет. — Не надо над собой издеваться, — он собирается, силится, глубоко вдыхает и приближает требуемый исход, цепляясь за нити власти, что у него есть: — Уходи. Уезжай из Лондона. Это моя просьба, приказ, считай, как угодно, но не забывай о своём неумении мне отказывать. — Ты прав. Я не умею этого делать, — подтверждает Чонгук и надолго умолкает, обратно из непринятия возвращаясь лишь с пропитанной печалью полушёпотом: — Мне не возвращаться? — Не возвращаться, — стиснув зубы, чтобы удержать в себе всхлип, проговаривает Тэхён. — Расстаёмся навсегда вот так? — пробиваются к нему, взывая к милосердию испытующе, жалобно, не смиренно. — Через закрытую дверь, без ласковых слов и последних касаний друг к другу? Тэхён сильно зажмуривается, но и без этого давления на глаза слёзы струятся по его щекам, затекают в часто расширяющиеся в конвульсивном дыхании ноздри, жгут губы и припекают ссадины, острой болью напоминая о последствиях непослушания. — Именно так, — дрожит он вместе с каждой произнесённой буквой. Для него время, на самом деле неизменно идущее своим ходом вперёд, останавливается, когда слышатся затруднённые шорохи и полнящийся мучением подавленный хрип, сообщающие о том, что Чонгук поднялся. Поднялся, повернулся к двери лицом, подойдя к ней вплотную, приложил ладонь к её рельефной поверхности и склонился к границе между одной из принадлежащей ей грани и проёмом, чтобы спросить: — Тогда прощаемся? Слишком громко. Будто совсем рядом и прямо на ухо. Оно так и выходит, потому что Тэхён напротив него в той же позе стоит, готовый безжизненно рухнуть сразу после того, как под внутренний дробный треск выговаривает: — Прощай, Чонгук. Ладонь того, кого прогоняют, от себя ограждают, звать перестают и быть рядом более не желают, сжимается в кулак. Он прикрывает глаза, поднимает голову, отправляя обратно в глазницы проступившую влагу, и до скованной шипами груди другой, обмякшей вдоль охваченного нездоровым жаром тела ладонью дотрагивается, чтобы достать из неё то единственное и светлое, что в ней осталось, и заверить в невозможности это потерять: — Я никогда тебя не забуду, Тэхён. Слишком быстро. Будто убегает и даже не оборачивается. Оно так и выходит, потому что Чонгук с каждым шагом ускоряется, мелодию не играя и уходя, как было ему велено.