Ты будешь меня вспоминать?

—Как это… выписывают?— раздался голос Саши, который по счастливой случайности пришел навестить племянницу. —А ты чего здесь…?— удивилась Настя, немного забыв, что Витя и Сашин друг тоже. Тряхнув головой, как бы намекая на то, что этот вопрос можно оставить без ответа, девушка продолжила,— Мне сказали, что Витя плохо на меня влияет,— ее усмешка была такой неоднозначной, что невозможно было точно сказать, что она вложила в эту фразу. Может, она действительно думала, что врач прав, учитывая все прошлое, что связывало этих двух дураков? А может, наоборот, не хотела, чтобы эти слова имели хоть какую-то связь с реальностью? Но окунуться в самобичевание вновь ей не удалось — мимо пронесся Пчелкин, явно направляющийся в кабинет Константина Валерьевича не поболтать о погоде. А за отцом вскочила и Вика, которой только сегодня разрешили аккуратно вставать. —Куда?— опомнилась Настя и поймала девчонку в тот момент, когда та пробегала мимо матери.—Нет, тебе туда нельзя. Тебе вообще бегать нельзя, ты чего? — Ты не помнишь какой папа злой, когда тебя обижают, а я помню. —Что, не доверяешь ему?— попыталась кареглазая немного опустить весь глубокий смысл сказанной фразы и отвлечь ребёнка от ссор и разбирательств. —Ага, как ему можно доверять, если обещал Вике мультики включить после завтрака, а сам книжку подсунул,— улыбнулся Сашка, который уже отвык видеть племянницу в объятиях Насти. Он даже не задал вопросов о том, откуда Настя узнала про существование дочки и остальное. Боялся спугнуть и сказать лишнего. Просто любовался сестрой, которая неосознанно проявляла чуткость к созданию, которое сама и породила. Ей все же безумно шло материнство. Кто знал, что эта девушка покажет себя блестяще не только в карьере, но и с детьми?— Как ты его назвала тогда? —Жук!— выкрикнула Вика, тихонько рассмеявшись и от стыда отвернувшись от родного дяди, уткнувшись при этом в плечо Насти. Она делала так всегда, чувствуя, что проказничает, и надеясь скрыться от чужих порицаний. И сейчас ей было так хорошо, что рядом оказалась мама, бережно оберегающая свое чадо. —Саш, это ты ее научил?— закатила глаза девушка и медленно подошла к кровати, чувствуя, что еще чуть-чуть и руки не выдержат вес ребенка. —Да всего один раз случайно вырвалось!— теперь защищаться захотелось уже Белову, поэтому он поднял руки вверх в знак капитуляции.

***

—Нельзя ее сейчас выписывать! Она почти все вспомнила!— Витя вел разговор на повышенных тонах, заставляя себя не вцепиться в глотку врача прямо сейчас. Он до сих пор не отошел от прошлой попытки отпустить Настю в свободное плавание, едва не стоящее ей жизни. —Ей будет лучше там, вы же сами это понимаете. Только принимать не хотите. —Да, не хочу! Не хочу, чтобы она опять притронулась к какому-нибудь веществу, выписанному по вашему рецепту, и умерла! —Она не будет ничего принимать, я ей не давал таких указаний. —Слабо верится. Учтите, хоть волосок с нее спадет, я затаскаю вас по судам!— буркнул Витя, не оставляя попытки добиться от Константина Валерьевича отмены решения. —Виктор Павлович, при всем уважении! Ваша жена не маленький ребёнок и вполне самостоятельно может справиться с пребыванием дома. —Там-то, может, и сможет. Но ей нужно долечиться! —Социализация — лучшее лекарство на данном этапе. А теперь, если это все, попрошу вас выйти из моего кабинета, мне нужно работать.

***

Настя мирно сидела на полу, просматривая фотографии, о которых раньше мало что помнила. Все же, потеря памяти имеет и свои приятности — все незначительные моменты, которые никогда бы не вспомнились в обычной жизни, теперь детально зафиксированы в мозгах, словно были важным ключом, открывающим все тайны сознания. Уже третий раз дойдя до фотографий, датируемых 1998 годом, девушка начала просмотр альбомов заново, пытаясь выявить хоть какие-то зацепки, которые могли бы помочь ей узнать хоть что-то о настоящем. Но все было бесполезно. Как бы она не вглядывалась в лица и наряды знакомых, никаких догадок не появлялось. Вдруг Мухтар, неожиданно подавший голос, вывел ее из размышлений, тут же окунув в новые. Осознание, сменившееся шоком, разочарованием и безграничной злостью то ли к себе, то ли к окружающим, резко заставило Настю уверовать в то, что она полная идиотка. Все время вся информация была буквально на поверхности, а она не могла сложить два плюс два! —Дура!— прокричала она на всю квартиру, заставив пса встревожиться и метнуться к ней. Да, она описала себя верно. Вся ее логика и юридическая дедукция почему-то испарились, как будто их никогда и не было. Или как еще можно было объяснить то, что она не сразу поняла, что Вика, это ее дочь? Как можно было не додуматься до этого хотя бы по кольцу, которое она видела во снах и которое она носит на руке прямо сейчас? Как можно было не сопоставить все факты и слепо верить в оправдание того, что маленькая Пчелкина «просто привыкла» называть ее матерью. Ее обводили все это время вокруг пальца, а она и была рада верить! Ведь как можно было объяснить ее посредственное отношение к словам о том, что «папа всегда злится, если тебя обижают». Разве ребёнок бы не стал подсознательно ревновать какую-то тетку, хоть и близкую подругу отца, к нему? Разве не стало бы обидно за настоящую маму? А может, это уже было притянуто за уши. Но это дурацкое кольцо, которое когда-то все же дождалось свою владелицу, появилось на ее руке явно не спроста. А значит, Пчелкин всё-таки выиграл. Сомневалась ли Настя в его победе? Ни капли. С первой секунды заставила себя это сделать, презирая его всем нутром, но что-то глубокое и слишком сакральное не давало ей поверить в то, что Витя действительно пошутил. И каждый день, пока он не приходил к ней в больницу, наносил ей по сердцу удар за ударом, безжалостно потроша самый важный орган, начинающий время от времени барахлить и болеть. Кашель, взявшийся из ниоткуда, вдруг заставил Настю скрючиться от боли, словно легкие пронзили тысячами иголок. Справиться с ним помогла лишь тошнота, им же и вызванная. А вместе с ней пробудилось и отчаянное желание посмотреть на Вику еще раз. Внимательно, не отводя взгляда, ища похожие черты. Ведь они и вправду были как две капли воды. Она сама не понимала, что происходит в ее голове, лишь выбежала из дома и залезла в свой старенький мерс, давно пылящийся под окнами дома, давая дорогу более новым и мощным машинам. Вот и сейчас, он нехотя завелся с четвертой попытки, пытаясь отговорить хозяйку от назойливой идеи. Ей ведь нельзя было за руль, животный страх, исходивший из неизвестности, взял бы свое и, дай бог, Настя бы оказалась живой в первом же кювете. А ведь когда-то ее можно было назвать грозой дорог. Ну, или просто чокнутой. Да, наверно, это описание подходило ей больше. И вот, скрипя от недовольства, черная ласточка все же тронулась с места, увозя хозяйку в Склиф, из которого ее сегодня же и выставили, если можно так сказать. Несмотря на уверенность в том, что она сделала правильный выбор, сев за руль самостоятельно, Настя чувствовала, как на ее лбу появляется испарина, а руки, сцепившиеся в руль как в единственный источник спасения, начинают неметь от боли. Но все же не сбавила скорость. Ехала как законопослушный гражданин около 60-ти километров в час. Прошлая Настя бы лишь закатила глаза, увидев эту цифру на спидометре. Или же назвала ее «разминочной». Парковаться у больницы было уже не так страшно: руки и ноги помнили все отточенные до идеала движения, а глаза уже не норовили выпрыгнуть из орбит. И вот девушка уже на своем родном этаже, скрывается от глаз Зины, явно доложившей бы о визите неугомонной пациентки лечащему врачу. Но медсестры нет за стойкой. Видимо, совершает вечерний обход, а значит, времени у кареглазой достаточно. —Вика!— влетает она в палату, громким шепотом произнося имя ребёнка. Та, в свою очередь, отворачивается от телевизора, показывающего какой-то советский мультик, и вырывается из объятий отца, крепко уснувшего на кровати малышки. —Мама!— голос Вики был намного громче, а эмоции описывали лишь неподдельное счастье за то, что Настя вернулась. —Маленькая моя,— стала девушка зацеловывать ее лицо, не пропуская ни одного миллиметра.—Доченька,— обняла она ее крепко, но ужасно аккуратно, будто боялась сломать. —Ты вспомнила?— голос малышки дрогнул, казалось, что детская душа сейчас не выдержит и разревется прямо на полу. —Вспомнила, Виктория, вспомнила. Прости меня, пожалуйста. —И ты меня прости, что ответила тогда на звонок и тебе стало хуже. —Тебя поэтому от меня прятали? —Да,— шмыгнула девочка носом, делясь своей сокровенной болью,— все боялись, что из-за меня ты можешь умереть. Потому что не поверишь… —Ну что ты, солнышко,— кареглазая также уже не справлялась с потоком слез, позволяя им полностью завладеть ее самообладанием.—Я бы от тебя никуда не делась. Они так и просидели на полу в обнимку. Вика делилась всем, что произошло за то время, пока мама жила в больнице, даже не зная о существовании дочери. Из их глаз не переставая лились слезы, иногда превращающиеся в бурные реки, захватывающие дыхание обоих. Но они нашли друг друга — и это самое главное. Ну, и еще то, что за своими рассказами они совсем забыли про Витю, давно уже не спящего и следящего за своими девчонками, которые выглядели счастливее всех, несмотря на мокрые лица. Что он чувствовал? Облегчение. Все почти наладилось, а значит, он больше не будет притворяться холодным по отношению к той самой Беловой, навсегда забравшей его сердце. Но это чувство теснило свое место рядом с другим, достаточно скверным и грубым — он мирился с болью, которая появилась от того, что он так просто хотел проститься с его единственным лучиком света и развестись, поставив жирную точку на любых взаимодействиях с Настей. Исключительным напоминанием о ее существовании оставалась бы лишь дочь, до одурения похожая на мать не только внешностью, но и поведением. Кто знает, может оно и к лучшему, что на их пути появилось такое препятствие? Возможно, начать вспоминать что-то было полезно не только кареглазой, но и ее верному спутнику? —Пойдем спать?— взяла Вика мать за руку и уверенно пошла к кровати. —Наверно, мне лучше поехать домой. Я вернусь завтра,— вытерла лицо Настя и встала, последовав примеру дочери. —Нет. Мы должны спать вместе, мы же семья,— уверенно и бескомпромиссно ответила ей дочь, после чего последняя капля сомнения в их родстве испарилась. Такому искусному способу постановки условий она могла научиться лишь у бывшей Беловой. Почувствовав власть этой крохи, Настя все же сдалась и легла на краю кровати. Так они и уснули: Настя и Витя по бокам, а Вика в центре. И все бы ничего, если бы эта ночь проходила как и остальные, проведенные «на воле». Нет, она была до одурения странной и страшной. Все воспоминания, как лавина, нахлынули на беспомощное и спящее сознание девушки, оставляя ее один на один со своими страхами и демонами. Ей открылась тайна теплых отношений с Витей, последовавших после той самой ночи, где девушка увидела ужасно похожее кольцо. Ей открылось то, что он и в правду делал ей предложение… а она… она взяла и умерла, ни с кем не посоветовавшись. Лишь бы уберечь других. А потом взяла и нагло заявилась в больницу к Валере, словно ничего и не произошло. Ее можно было назвать ужасным человеком, по крайней мере одна ее часть так и думала. Но с другой стороны, она была уверена: все это — лишь последствия той скользкой дорожки, на которую она ступила тогда, в 91-ом. А может, чуть раньше, приняв для себя решение стать юристом… Крепкая рука мужа сжимала ее ладонь крепче, когда девушка в очередной раз вздрагивала от нового воспоминания. Но самое яркое из них было одно — месть своему обидчику, испортившему жизнь всем Беловым. Она сама пустила пулю в сердце Каверина, а после продолжила жить как обычно, хоть и дышалось намного легче. От такого потрясения она резко проснулась, перепугав Пчелкина, так и не сомкнувшего глаз. В сумерках он всматривался в лицо жены, которая явно переживала не самые приятные моменты. Ему хотелось прижаться к ней, погрузить в свои объятия и сказать, что все обязательно будет хорошо. Но Виктория, разделяющая родителей, явно знала себе цену, поэтому не позволяла отцу забрать и миллиметра от ее кусочка кровати, брыкаясь во сне. Когда Настя открыла глаза и подскочила с кровати, Витя последовал ее примеру, явно не сразу осознавший, что только что произошло. Он лишь вновь протянул ей руку и постарался успокоить. —Все хорошо, тебя никто не обидит,— тихо прошептал он, надеясь, что кареглазая даже не вспомнит об этом ночном инциденте и вновь ляжет спать. —Вить, скажи, а тебе вообще нормально жить с человеком, который после твоего предложения резко решил умереть?— рассмеялась она неожиданно громко и искренне. —Вполне,— усмехнулся он в ответ.— Ты человек-сюрприз, каждый день что-то новое выкидываешь. Я уже привык. —И не обижаешься за тот случай?… —Обижаюсь, но виду не подаю. —Прости меня, даже если я уже извинялась,— она вдруг медленно потянулась к его лицу, в темноте ища его губы, так нужные именно сейчас. И, может, не так она представляла себе сегодняшнюю ночь — лучше бы точно нельзя было представить.