Змей и белый бокор

      В Биг Изи вечные жара и шум, они никогда не затихают, в любой час звучат голоса, смех, музыка в раскалённом воздухе. Но именно этого и желала Гермиона, бросив всё в родном Лондоне, напоследок громко хлопнув воображаемой дверью и швырнув невидимый ключ за спину. Порой одинокими вечерами на неё накатывают отвратительные воспоминания о прошлом, чаще о ритуале, высушившем магию окончательно и бесповоротно. На руках видит порезы, что делала специально для крови — жертва оказалась напрасна, ничего не произошло, только силы ушли в наказание. На языке осталась горечь сожаления, а на плечах — тяжкий груз ошибки, который вряд ли когда-нибудь удастся скинуть. Слёзы до сих пор выжигают лавой дорожки на щеках, от жалости к себе выворачивает наизнанку, когда фигурально, когда буквально. Ком в горле не даёт кричать, лишь тихо хрипеть в темноте безжизненных стен съёмной квартиры.       Крохотная клетка запомнит стенания несчастной, впитает губкой и не выпустит. Беззащитная чужая пташка летит прочь из пропахшей отчаянием квартирки в душную ночь, где на улицах кутёж. Гермиона бродит лабиринтами меж домов, сливавшихся в единое, непонятное месиво, не разбирая дороги. Слепа и мечется, не читает таблички с названиями, путается в ногах, будто пьяна, с языка срываются глухие невнятные извинения, когда толкается сквозь толпу незнакомцев, вышедших покурить. Колдовские лапы местных духов тянутся к ней, как бы чувствуют мелкие крупицы, искры, оставшиеся от магии. Неместная ведьма срывается, вновь бежит переулками, в голове шум десятка голосов, что не понимает слов, тело ломает, а в лёгких жар. Сбивает ноги в кровь, те давно непрерывно гудят. Её не принимают здесь, гонят домой за океан.       Пуста внутри, в тот злополучный день ведьма потеряла не просто магию, но и душу, которую выдрали из тела, оставив кровавую дыру. Теперь обвешивается талисманами, чтобы злые духи не проникали в неё, своей гнусной воле не подчиняли. Местные особенно агрессивные, и их больше, гораздо больше, чем на родине, они сбиваются в стаи и кружат-кружат, не дают покоя, скребут двери, воют под окнами. А сейчас охотятся за ней по всему Новому Орлеану с воплями. Гермиона не знает их языка, но интуитивно понимает слова. Где-то рядом ухает грозно сова, её голос отдаётся громом в сознании. Оголтелая незримая толпа затихает, а жертва уже не может остановиться.       — Стой! — повелительный мужской голос за спиной с акцентом, видимо, именно его рука хватает запястье. Ведьма истерично бьётся в когтях ночного хищника. — Не бойся, они тебя не тронут.       — Пусти! Пусти! Пусти! Помогите, — кричит тихо в пустоту, задыхается и не может громче. Кроме пленителя её никто не слышит, продолжает, как заведённая, повторять одно и то же. — Пусти!       — Тихо-тихо. Я тебя не обижу, маленькая Потеряшка, — он беззлобно посмеивается и слишком легко разворачивает её к себе лицом. Молодой человек сам будто неместный, тьма ночи обходит его стороной: светлые-светлые волосы, белоснежные одежды, каких в магазинах не купишь, обвешан слоновой костью. Колдун — проскальзывает догадка в измученном сознании. — Они голодные, а ты сейчас слабая, вот и кидаются. Не бойся, Потеряшка, домой сейчас пойдём.       Незнакомец говорит с ней, как с ребёнком, успокаивает, обнимает тепло кольцами рук по-змеиному. Гермиона бунтует, брыкается, сипло зовёт на помощь, каштановые кудри нещадно лезут в рот. В ушах застрявшее шипение: «Тиш-ше», но голодных, злющих духов не слышно. Вновь недалеко ухает сова, будто спускают курок, и льются слёзы рекой, мочат светлые одежды колдуна. В кулачках трещит хлопковая ткань, сливается с «Потеряш-шка», прячется, жмётся крепче в призрачной надежде на спасение. Одинока и беспомощна настолько, что доверяет первому встречному, устала от болезненной пустоты внутри, истязающей изо дня в день. Готова проникнуть под кожу, лишь бы напитаться чужой для неё силой, такой завлекающей магией. Ведьма плачет безутешно на широкой груди, её не отталкивают, не гонят.       — Успокоилась, Потеряшка? — Гермиона тяжело дышит в белые складки, пропитанные солью и болью, неуверенно, едва заметно кивает. — Пойдём, провожу тебя домой, чтобы никто не обижал.       — Кто? — её голос ещё дрожит страхом и болью, при этом чувствует, что ком в горле исчез, пусть слова даются тяжело. — Кто ты такой?       — Прости-прости. Я — Драко, бокор Верховного Лоа Дамбала.       Ведьма знает о бокорах слишком мало, можно сказать, что, представившись, незнакомец стал пугать сильнее. Местные колдуны, а жрицы Лоа ассоциируются у неё совсем не со священниками богов, более равными ей, но обряды, кровавые жертвы жестоки, не как на родине. Драко же выглядит невинно, чистым, так, будто за его плечами нет смертей, будто слова — не ложь, коей кажутся. Гермиона неуверенно подаёт ручку, чтобы вновь оказаться схваченной цепкими пальцами, Белый улыбается на оказанное доверие, хотя, может, и на свои мысли, тянет вновь петлять переулками, спутница еле поспевает за широким шагом. Он идёт так, словно знает, где находится её дом, когда сама хозяйка съёмного гнёздышка заблудилась, не понимала, с какой стороны прибежала.       Как Драко и обещал, духи их не трогали, спрятались в норы, поджав хвосты, в страхе тряслись перед служителем Дамбала. Гермиона обещает себе, что после обязательно узнает об этом могущественном Лоа, его бы так не боялись, будь он простым. Беспомощная, она тянется к нему, желая силы, напитаться ей, без магии мир воспринимается иначе, а сама ощущает себя хрупкой, болезненной. Боится, что так может исчезнуть, сегодня повезло встретить бокора, а в другой день, когда местные злые сущности погонят её прочь по улице в ночи. Съедят. Уничтожат. Ведьма шмыгает носом, готовая снова заливаться горькими слезами, рука на макушке путается в кудрях, сразу не хочется плакать.       — Я тебе очень благодарна за спасение, что провожаешь. Спасибо, — голос непривычно тихо звучит в ночной тьме вечно шумного города, но Драко слышит, улыбается белозубо. Гермиона доверяется и изливает свою боль на сердце в виде слов. — Я так уже не могу. Просто не могу так жить. Талисманы не пускают духов в квартиру, но они караулят под дверью, скребутся. Я их слышу. Понимаю, что если так продолжится, то либо они до меня доберутся, либо сама не выдержу.       — Ну… — растягивает звуки мягко, убаюкивающе. — Не надо с собой ничего делать, Потеряшка, я тебе и с этим могу помочь.       — Хм, как? — в это она уже не верит, поэтому усмехается в вопросе. Горько усмехается. Ждёт, что ей предложат заговоренный талисман, ещё один, но он не решит проблем, сделает припарку, не более.       — Поделюсь своими силами, а там со временем и твои восстановятся, — бокор произносит это подозрительно спокойно и уверено, жаль, ведьма не верит. Все магические книжки перечитала, всех коллег в Лондоне и округе объездила — невозможно вернуть потерянную магию. — Вы, люди Старого света, такие смешные, погрязшие в правилах. То нельзя. Это невозможно. Дамбала следит за равновесием и благоволит калечным, он поможет тебе.       — Но это чужая мне магия.       Гермиону резким движением разворачивают, лопатки врезаются в каменную стену дома, замирает, не успевает опомниться, как чувствует тёплые губы на губах. Их первый поцелуй мягкий, молниеносный, яркий и запоминающийся. Драко отстраняется, видимо, даёт время осознать случившееся, а после вновь касается нежно, трепетно, отвечают робко, неуверенно. Она различает на языке сладкий вкус сочных фруктов, особенно сильна дыня и, кажется, молоко с сахаром. Напоминает о детстве, когда утро начиналось с ритуального стакана белого напитка, а теперь не может сдержать улыбку. Бокор чувствует её настроение и улыбается тоже, прижимается всем телом. Руками, словно змеями, переплетаются, обнимаются, дышат в унисон. Ведьма доверяет, возможно, слишком опрометчиво, за что потом поплатится. Однако не может иначе. Потеряшка тянется к белому змею во спасение.       — Чужой магии не бывает. Магия одна для всех, — Драко посмеивается и вновь цепляется за губы, покусывая.       Он прикусывает атласную кожу на шее, Гермиона всхлипывает от острых, забытых ощущений, боль пощипывает, но вместе с этим хочется ещё и ещё. Невнятно просит продолжить, её понимают, губы спускаются ниже, двигаются маленькими шажочками. Драко выводит узоры, кажется, совсем настоящим змеиным языком поверх слабых, едва различимых меток. От его дыхания расходятся мурашки, и ведьма зажимается, попискивает, прижимает светлую голову к себе. Рука задирает край юбки, задевает бёдра, заставляет дрожать, а у самого уха: «Расс-слабьс-ся». Пальцы у кружевных вставок на белье, водят по губам через слегка влажную ткань, а грудь сразу рвано вздымается, дыхание тяжелеет, углубляется.       — Тебе нравится? — интересуется бокор, гладя возбуждённое тело сквозь бельё.       — Да-а-а, — на выдохе произносит Гермиона, прикрывает глаза, повисая на плече. — Продолжай, пожалуйста.       Ткань белья без сопротивления сдвигается в сторону, обнажая набухшие, сочащиеся влагой губы, невесомое медленное касание по ним вызывает протяжный стон.       — Какая ты чувствительная, Потеряшка, — довольно шепчет Драко, прикусывая мочку уха.       Он раздвигает губы, бесстыдно, со знанием дела трогает её. От поглаживаний, круговых движений Гермиона вся трясётся, всхлипывает, чтобы громко не стонать, вцепляется зубами в белую жреческую одежду, цепляется за кожу. Ей ничего не говорят. Промежность пошло хлюпает от пальца внутри, сжимается и плотнее обхватывает. Ноги практически не держат, подгибаются, ведьма перестаёт быть хозяйкой тела, способна только рвано воздух хватать, когда он ускоряется, продолжает держать крепко слабеющую. Она просит продолжать, просит не останавливаться, слова сливаются в бессвязное бормотание, мольбы.       Замечает, как силы стремительно покидают её, но чувствует, что внутри исчезает пустота, её заполняет магия. Чужая и одновременно такая родная, будто всю жизнь была с ней, в ней. «Чужой магии не бывает», — слова белого бокора всплывают в памяти, кажется, он сам знает, ведь улыбается. Вновь не успевает опомниться, как Драко подхватывает ведьму на руки, пропустила, когда спустил штаны. Насаживает на член, затыкает рот поцелуем. Гермиона зажата меж спасителем и стеной, радуется, так как доверяет безоговорочно. Доверяет жизнь, знает, что не уронит, не отпустит. Крупицы его магии проникают через кожу, лечат замученную душу, и становится хорошо.       Драко ускоряет темп, а Гермиона уже полностью теряет контроль над ситуацией от накатившего удовольствия. Она одержимой прикладывается губами ко всему, до чего дотягивается, кусается. Толчки грубые, резкие заставляют извиваться, словно она тоже змея. Ведьма ничего не видит, кроме блаженной, мягкой обволакивающей тьмы, где спокойно и надёжно. Помимо грохочущего собственного сердца слышит довольное шипение. Вцепляется во взмокшие светлые короткие волосы сильнее, чем следует. Потеряшка захлёбывается в накативших новых ощущениях, вернувшейся магии, эйфории близости с мужчиной, страх полностью забылся. Наконец-то она чувствует себя живой, здоровой и полноценной, а он изливается в неё.

***

      Следующая их встреча происходит через месяц и при свете дня. Драко в неизменном белом, с талисманами из слоновой кости, такой же уверенный в себе, только, кажется, больше похож на змею, зовёт Потеряшку на кофе. Она с улыбкой соглашается, под руку идут в ближайшую кофейню. Бокор вдохнул в неё жизнь, больше духи не пугали, не скребли в дверь, спала впервые спокойно. Он заказывает для себя сладкий латте и кокосовый десерт, говорит, что тот ещё сладкоежка и смущает поцелуем в щёку.