Изучи меня

      Однажды спокойную, серьёзную, размеренную жизнь может настигнуть циклон эмоций и чувств, которые до этого презирались каждый дьявольский день.       Не в том смысле, что это было лишено основы. Всё всегда имеет почву или, на худой конец, фундамент, который указывает на причину развития той или иной ситуации. Всегда есть тихие знаки, намерения, предвестия, которые ведут к этому, казалось бы, неизведанному будущему. Всегда есть мельчайшие изменения, которые в итоге могут разрастись и преобразиться в огромные, неисследованные дали.       Но чтобы принять хотя бы одно из таких изменений, требовалось время.       И хотя Уэнсдей Аддамс, достаточно строгая и неумолимая, считала, что для понимания чувств, свойственных большей части человечества, ей придётся умереть и переродится в другом теле, и то не факт, что получится, всё же за каких-то 1 209 600 секунд смогла изменить себе. А точнее, изменить себя.       Она не чувствовала, что виновата в этом. Что, скорее всего, её прошлая версия Аддамс скептически отнеслась бы к её новым порывам и безрассудным всплескам. Плевать на то, что девушка сказала бы себе, ведь сейчас была только она настоящая, которая поощряла видение себя такой же будущей.       А ещё была Энид.       С того дня, с того изначально ужасно тёплого, а потом до неприятности дождливого дня, её жизнь перевернулась, как, собственно, и её небольшое чёрствое сердце. В тот день она похоронила всякую сдержанность, которая теперь считалась такой глупостью, словно она полностью поменяла своё мировоззрение. Теперь Уэнсдей походила на своих родителей, отношения между которыми она всегда считала немыслимой жаждой внимания. И что же теперь? Аддамс приняла все эти чувства и ей непривычно… хорошо? Так хорошо, будто органы её тела вечно меняли расположение, и этот физический водоворот внутри приятной дрожью будоражил её бледную кожу. И чтобы удержать это чувство, чтобы ощущать смерть, но оживать при этом возмездии, она с восторгом готовится остаться с девушкой, которая забрала её себе в лапы без малейших извинений.       Она во всём безобразии помнила утро следующего дня. Когда они наконец могли быть максимально открыты друг с другом, как внутреннее, так и внешне. В тот день Энид лежала напротив неё, носом уткнувшись в плечо. Солнечные лучи, которые раньше не решались забежать в её спальню, чтобы не заледенеть от мрака, окутавшего дом, именно в тот день освещали золотом её пряди и едва не обжигали длинные бархатные ресницы. В тот день Энид проснулась, затем осторожно потянулась в её сторону и поцеловала с такой любовью, что тело тёмной девушки само просило ещё о большем контакте и тянуло её к себе ближе и ближе. В тот день Уэнсдей впервые задержалась в кровати дольше, чем положено по её расписанному плану, но и, признаться честно, она о нём даже не думала. В тот день Энид сделала им завтрак, снова мыча под нос какую-то мелодию, а Уэнсдей сварила кофе, стараясь угодить блондинке в количества молока и сахара. В тот день Синклер на их общей паре касалась то колена, то кончиков пальцев брюнетки, а та чудом не завалила тест, постоянно отвлекаясь, но не желая прерывать касания. В тот день Аддамс проводила девушку до дома, и они прощались два часа, не желая снова расставаться. Не желая вновь быть так далеко друг от друга.       Уэнсдей больше не презирала эмоции или чувства. Она не могла презирать то, что как-то связано с Энид и тем, что она в ней воспламеняла. Ничего более исключительного она не ощущала и не ощутит в жизни без Энид. И это было важнее любых её прошлых смыслов.       Единственным смыслом, который она теперь готова признать безоговорочно, была её любовь к Энид.

***

      Дни стали пролетать незаметно. Обычно Уэнсдей всю себя вкладывала в учебу, писательство и виолончель, тем самым занимая время в течение скучных будней. Но, как ни странно, девушке всегда казалось, что работала она недостаточно продуктивно, словно каждый её жест требовал удвоенных усилий. С появлением Энид она будто перестала думать, что вечно нужно себя чем-то занять, чтобы добиться огромных успехов. Наконец научившись хотя бы на пару часов откладывать некоторые заботы в сторону, заменив их на времяпрепровождение с девушкой, Аддамс ощутила, словно всё встало на места, не задаваясь вопросом, будет ли это время растрачено напрасно. Может, именно этого ей не хватало, чтобы понять, в чём именно скрывалась та самая продуктивность?       Девушки много гуляли, сидели в своем любимом кафе, учились вместе. Стоило бы сказать, что Уэнсдей стала чаще общаться с Энид на жестовом языке, при этом не прекращая говорить. Синклер же радовалась, что ей теперь немного легче понимать смысл слов брюнетки. Она постоянно улыбалась тому, как Уэнсдей с усердием вспоминала некоторые термины на жестах, строя из себя мисс я-помнила-но-просто-забыла. Она умилялась, когда Аддамс показывала жесты, стоя к ней спиной или боком, чтобы та могла не напрягаться. Всё это выражало в ней такую большую теплоту в сердце, что иногда хотелось просто зарыться носом в её плечо и плакать (можно с уверенностью сказать, что так пару раз и случалось).       Вечерами, теми вечерами, в которые родители Энид не поощряли её прогулки вместо упорных заучиваний конспектов, девушки всё равно находили возможность выбраться. Поэтому, слегка приловчившись к лазанью через задний двор, Аддамс забирала блондинку прямо из окна.       Уэнсдей: Жду. 19:32       Энид: Пару минут, я ищу кроссовки с акулой 19:34       Уэнсдей: Они в шкафу, слева от розовых сапог. 19:35       Энид: Там я уже смотрела! 19:36       Уэнсдей покачала головой, а затем развернулась и уставилась в окно, задёрнутое шторами. Они слегка просвечивали, из-за чего можно было наблюдать бегающий туда-сюда тёмный силуэт в комнате. Она решила: если Энид ещё пять минут будет так изводить её своими сборами, придётся прибегнуть к не самому любимому занятию — залезть на гараж и силой вытащить девушку на улицу. Терпение Уэнсдей не резиновое. Может, конечно, дело в том, что она слегка соскучилась. Как-никак они ещё не виделись на этих выходных.       Она помнила, что обувь с нарисованными зелёными акулами и правда должна была остаться в шкафу. Энид забывчива, а Аддамс просто слишком наблюдательна. Она чётко знала, где раскидывала свои вещи её девушка. Ну хоть кому-то из них нужно иметь хорошую память, верно?       Энид: Ой, и правда, видимо, недосмотрела… Сейчас! 19:37       Чего и требовалось ожидать. Уэнсдей старательно делала вид, что не рада своей догадливости, и снова вернулась в стойку «ожидания» со сложенными руками на груди.       Наконец шторы распахнулись, окно открылось, а из него выглянула её Энид. Она держала в правой руке красный китайский веер с желтым драконом, который прикрывал половину её лица. Брюнетка непонимающе посмотрела на неё, и Синклер, вытянув левую руку, стала показывать ей жесты, слишком уж в плавной манере.       «Извините! Давно ждете, мадам?» — лёгкий смех прокрался в вены, и Уэнсдей сразу же простила девушке опоздание. Однако всё ещё была в непонятках от увиденного.       «Ты где это достала? — Аддамс тяжело выдохнула, но отчего-то дрогнула улыбкой. — Спускайся!»       «Так заточённой не понять, хотят её спасти или убить», — «мадам» Синклер начала наигранно размахивать веером и хлопать глазами.       Да уж. Уэнсдей, привыкшая к шуткам от блондинки, могла ожидать небольшой спектакль (отчасти такие вещи стали их личной игрой). Значит, стоило снова принять на себя новую роль.       «Мои намерения серьёзны, мне нет смысла Вас убивать. Что мне сделать, чтобы это доказать?»       «Я думаю, что достаточно просто сказать три слова, мадам», — девушка пожала плечами и сосредоточенно уставилась в ожидании правильного ответа.       Она невыносима.       Аддамс хмыкнула и закивала, принимая её условия.       — Идём есть вафли, — сказала она, при этом показав жесты.       Энид на радостях резко подняла руку с веером и посмеялась. Затем свернула загадочно появшийся ранее реквизит и кинула его куда-то позади себя. Она осторожно выбралась из окна, проверяя свою кровать на наличие подушки под одеялом. Дальше Уэнсдей помогла ей спуститься и, как только её смешные кроссовки с акулами коснулись грунта, нетерпеливо поцеловала свою заточённую, с не меньшим напором ответившую на поцелуй.       Всё это означало, что Синклер также нередко оставалась ночевать у Уэнсдей. Она наблюдала за игрой Аддамс на виолончели, обсуждала каждую страницу романа про Вайпер (который, к слову, Энид почти и дочитала, благодаря своим проверенным методам выпрашивания), а также продолжала сводить с ума тёплыми касаниями к телу и мягкими губами, что невероятно пленили, заставляли подчиняться любым капризам и действиям с её стороны. Девушки просто изнемогали от желания быть вместе. Насколько же их связь была сильна? Как вообще какие-то гормоны окситоцин, эндорфин, серотонин могли так сильно съедать тебя изнутри?       В один из таких дней, когда они должны были просто отдохнуть вечером вместе в её доме, телефон Аддамс зазвонил мелодией, похожей на щелчки пальцев. Конечно, ей пришлось взять трубку. Ведь ей звонили родители.       — Здравствуй, моя грозовая тучка, — отец улыбался так широко, словно вновь победил дядю Фестера в поединке на саблях. — Мы ужасно соскучились! Давно ты о себе не заявляла.       — Моя дорогая, как твои дела? — мама же прищурилась, а затем с великой осторожностью подперла рукой подбородок, ожидая хоть небольшого рассказа.       — Отец, мать, — она кивнула в знак приветствия, и почти незаметно повернула голову влево, где за плитой стояла Энид и готовила им ужин. Та уже светилась от радости, ведь знала, кто звонил. — Я сейчас… занята.       Казалось, что они сразу всё поняли. Гомес пытался скрыть своё счастливое удивление тем, что опустил голову в пол. Мортиша напротив, даже не старалась — сразу приподняла уголок губ, заинтересованно подергав бровью. Но по лицу Уэнсдей можно было понять, что время не самое походящее. Поэтому, слегка расстроившись, Мортиша приняла немую просьбу дочери.       — Что же, дорогая, мы тогда позвоним…       Не успела мама договорить, как Энид села рядом с девушкой и, показывая главам семейства свои белоснежные зубы, помахала рукой в знак приветствия.       Аддамс не думала, что знакомство с родителями произойдёт… именно так. Однако знала одно — Энид навсегда должна остаться в её жизни. Поэтому представить её семье было бы не таким уж и плохим решением. Всё равно эта яркая особа заставит её не класть трубку, даже если Уэнсдей это не нравилось.       Синклер слишком сильно подчинила её себе.       — Ох, это же…       — Энид, это Мортиша и Гомес, мои родители. Отец, мать, это Энид. Моя девушка, — заявила брюнетка, на что сама блондинка слегка покраснела от смущения и чуть ближе подвинулась к Уэнсдей, ища в ней щит от незванных эмоций.       Да, разговора об этом ни с мамой, ни с папой у Уэнсдей ещё не было. Последний раз она лишь выливала свои мысли по поводу непонимания чувств, и то только Мортише. Тогда же и начала следовать своим желаниям, слегка терзаясь, но всё же принимая то, что она уже во власти Энид. Девушка посмотрела в глаза матери и увидела, как она говорила ими: «Ты сделала всё правильно». Возможно, брюнетка никогда и не требовала одобрения своим действиям, но почему-то сейчас ощущалось это вполне сносно. Даже необходимо. Она слабо кивнула в ответ.       Гомес переглянулся с женой, а потом снова заулыбался и открыл рот, желая поприветствовать девушку.       — Лучше общайтесь на жестовом языке, если хотите ей что-то сказать, — пояснила Уэнсдей. — Ваши лица в экране видны не так отчетливо из-за мрачной комнаты, это затруднит ей понимание. Но прошу не задерживать нас, Энид готовит ужин.       Эта слегка агрессивная забота заставила Энид взять младшую Аддамс за руку и показать левой «Спасибо». Она не знала, сможет ли привыкнуть к тому, как Уэнсдей за неё «переживает».       «Нам очень приятно познакомиться, дорогая», — показала Мортиша, то же самое повторил за ней и Гомес.       Блондинка была удивлена, что они знали жесты, но вспомнив, что Уэнсдей рассказывала про глухого члена семьи Аддамс по имени Вещь, то сразу всё встало на места. И всё же её поразило, что ради него они все выучили язык жестов. Энид не могла утверждать, но ей казалось, что в семье Уэнсдей каждый человек имел важность.       «И мне! Уэнсдей так много говорит про вашу семью, что мне очень хотелось узнать вас поближе!»       — Энид… — брюнетка вздохнула, а Синклер лишь посмеялась.       «Разве неправда? Она так вас любит!»       — Если ещё что-нибудь скажешь, твоя розовая кофта в одночасье станет серой.       Браво, Аддамс. И когда она опустилась до таких мелких угроз?       «И я бы раньше хотел познакомиться с будущей невесткой!» — Гомес потер ладони и усмехнулся.       — Отец… Это может смутить Энид.       Энид подавила смех, уткнувшись в плечо Аддамс. Честно, её никак это не смущало. Скорее поднимало интерес. Похоже, это так принято в их семье? Звучало так… мило.       «Насколько я помню, ты однокурсница моей дочери, правда?» — будто невзначай спросила Мортиша, но Уэнсдей понимала, что это вопрос был задан не для уточнения. Мама ведь всё прекрасно знала.       Она просто хотела узнать Синклер лучше.       «Да, мы ходим вместе на биологию и…»       …и в итоге этот вопрос затянул их беседу на больше чем час. За это время Энид, одновременно доготавливающая ужин, успела рассказать о себе, о том, что переехала (без лишних подробностей, пока что), что имела некоторые хобби помимо учебы, что сразу заметила Уэнсдей, но не решалась общаться с ней, пока та не стала первая проявлять внимание (как-то непроизвольно это вызвало у Уэнсдей красноту на щеках). Девушка также смогла познакомиться с Пагсли, с дядей Фестером, бабушкой, а особенно полюбилась она Вещи, который был приятно удивлен тому, что теперь в семье есть (будет) человек, который понимал весь, так скажем, слэнг на жестовом языке. Брюнетка, конечно, несколько раз пожалела, что взяла в руки телефон и нажала зеленую кнопку вызова. Но с другой стороны, она будто гордилась тем, кем была её девушка и что она уже принята в семью.       Уэнсдей старалась больше углубляться в понятие «отношения». Да, она и правда ни в ком не нуждалась долгое время. Да всю свою жизнь, можно сказать. Дружба была для неё лишь бременем, которое общество делит, чтобы не умереть со скуки, потому что большинство людей глупы, чтобы найти занятие поинтереснее. Что же говорить про отношения с кем-то? Она даже не могла и подумать, как её изменят эти дребезжащие чувства.       Но в один момент она поняла, что весь смысл отношений в каких-то мелочах, которые делают Энид счастливее. Она дарила Энид цветы, говорила о ней очевидные вещи, которые блондинка почему-то называла «самыми прекрасными словами на свете». Естественно были сложности, проявляющиеся в различии их характеров, видение мира, но Энид всегда всё сводила в шутку, а Аддамс почему-то подыгрывала ей, становясь менее серьёзной, чем раньше.       В целом, Уэнсдей шла на многое. Так и Энид, которая приняла её резкость и никак не отступала в том, чтобы всё сильнее пробираться под кожу своей возлюбленной, искала то, как им обеим обернуть их различие в одну сторону, чтобы обе были в плюсе. Например, однажды Синклер подошла и предложила ещё один способ скрасить вечер, до ужаса непонравившийся изначально. Поэтому пришлось заключить одно соглашение, условия которого обеих устроили.       Просто речь шла о Бьянке. И о Юджине. А точнее, о двойном свидании.       — Я уверяю, это последний раз, когда я занимаюсь сурдопереводом. Или вы учите жесты, или общаетесь через записки.       «Не злись, гадюка. Мы просто играем в дженгу», — успокаивала её Энид, выдохнув после того, как башня перестала трястись.       — Ты думаешь, что мы просто так записались на элективы по жестам? Твои недовольства всем наскучили. К слову, мы уже вполне можем понимать несложные жесты и общаться дактилем, Аддамс, — заявила Бьянка, сложив руки на груди.       «Всё в порядке, — Синклер подняла палец вверх, пытаясь закрыть тему. — Юджин, теперь ты».       Юджин старательно осматривал башню. Ему нужно было найти блок, который не повалит всю конструкцию после того, как он вытащит его. А потом еще и поставить сверху. С каждый разом становилось всё тяжелее. Он почесал макушку и принялся за дело.       — Идея находиться и «наскучивать» вам была не моей. Помнится, предложение поступило именно с вашей стороны, Барклай, — не уступала брюнетка, хоть и после жестов Энид стала поспокойнее.       — Как думаешь, Энид, их вражда такая же прочная, как и эта башня? — спросил Юджин, поправляя большие очки с тёмной оправой.       Энид прыснула смехом вместе с парнем, а их девушки лишь нахмурились на такое сравнение.       «Они нас уничтожат», — продактилировал Юджин, ближе наклонившись к блондинке. Та согласилась, играючи подмигнув ему.       «Пора думать над планом спасения», — она надеялась, что парень поймет её жесты «SOS», и она была так рада, когда его наигранно округлившиеся глаза и быстрые кивки головой подтвердили её надежды.       — И вы так уверены, что мы ничего не понимаем? — Уэнсдей осмотрела башню и быстро нашла блок, который также быстро поставила поверх шаткого строения.       — Аддамс, так всё дело в том, что они хотят, чтобы мы их поняли, — без особых эмоций объяснила девушка, а затем вздохнула, пытаясь сообразить, какую деревяшку бы взять. Юджин осторожно положил руку на её колено, и, кажется, девушка расслабилась, даже смущённо улыбнулась такому действию.       Энид слегка толкнула Уэнсдей правым плечом. Это означало, что пора прекращать небольшую перепалку и перейти к наступлению. Иначе бы Уэнсдей не согласилась на то, чтобы посидеть с ними вчетвером в кафе и играть в глупые игры. Хоть как-то же надо было себя развлечь.       — Знаешь, Барклай, несмотря на наши дебаты, с тобой мне всегда было интереснее, чем с остальными безмозглыми студентами колледжа, — сказала брюнетка размеренно, выпрямляясь.       Одно мгновение, и башня разлетелась по всему столу, заставив Юджина слегка отпрянуть назад, чтобы не быть задетым. Некоторые детали даже упали на пол — придётся отодвигать сидения, чтобы найти их.       Бьянка оцепенела, не в силах даже как-то это прокомментировать. И отчего же это произошло? Невнимательность? Неправильно выбранный блок? Слишком неустойчивая башня? Нет, конечно же нет. Просто такое признание от Уэнсдей слегка ошарашило Барклай, отчего та просто не смогла осторожно вытащить брусочек из конструкции.       Но когда девушка подняла голову, то увидела, как Уэнсдей полуулыбкой скалила зубы, а Энид старалась сдерживать смех за прикушенной губой.       Провели. Обе. И просто неожиданной фразой из уст Аддамс.       Барклай закатила глаза.       — Чертовки, — Бьянка помотала головой, а затем и она, и Юджин, и Энид посмеялись со всей этой ситуации. Одна Уэнсдей сидела и смотрела на них без выражения эмоций на лице, но почувствовала, словно что-то потекло внутри тела, по мышцам, тем самым расслабляя их. Было ощущение, будто ей не стоило даже терпеть присутствие рядом этих людей, оно было для Аддамс приемлемо. Может быть, в том, что они собрались все вместе не в стенах колледжа, всё же не было чего-то позорного на самом деле.       Она, конечно, сделала вид, что эта фраза была подстроена. Что изначально планировала заставить Бьянку проиграть в первом раунде. Но кто знает, вдруг за этой спланированной стратегией крылась правда?       Уэнсдей слегка кивнула самой себе, а потом вновь глянула на Барклай.       Аддамс уж точно знала ответ на этот вопрос.       И, пожалуй, исключительную важность придавали те самые моменты. Те откровенные, такие обычные, повторяющиеся из раза в раз, но особенно значимые, необходимые, бесценные. Эти мгновения только подтверждали, что девушки не просто случайным образом встретились, а будто судьба сочла идеальным сплести их жизни, именно когда они нуждались друг в друге больше всего.       «Иногда мне казалось, что ты и правда можешь применить на мне какой-то метод пытки», — показала Энид, чуть подпирая подбородок левой рукой.       — Ты думаешь, что я шутила? — серьёзно спросила девушка напротив. Её взгляд медленно опустился на тумбочку, где она хранила ключи от подвала с разными особыми «приспособлениями» для своих опытов.       «Так мне всё-таки ждать?» — Синклер усмехнулась, и чуть ближе наклонилась к Уэнсдей, чтобы убрать упавшую ресничку на её щеке. Это вернуло внимание брюнетки в её сторону.       Девушки лежали в спальне Уэнсдей, слегка уставшие после повторений конспектов по анатомии. Неделя очередных проверок и тестов знатно сказалась на девушках, что даже Аддамс почувствала, что им нужен перерыв от учебы. И, разумеется, они обе решили, что поваляться вместе будет лучшим вариантом отдыха.       — Не сомневайся, для тебя я просто ещё не придумала чего-то более жестокого. Ты ведь… особенная пленница.       «Я? Пленница? Ужасно! Я сваливаю», — Энид состроила испуганное лицо, потом достала подушку из-под головы и поставила между ними, словно эта баррикада могла её спасти.       Она уже хотела отползти по кровати вниз, но не тут то было. Аддамс сразу же откинула подушку и притянула девушку к себе, а та, честно говоря, не сопротивлялась. Блондинка со смехом подняла голову и заглянула в тёмные глаза, которые так часто напоминали ей бесконечную вселенную.       — Энид, знаешь, в чём проблема придумать пытку для тебя? — спросила Уэнсдей, осматривая губы, уже почти лишившиеся блеска.       Синклер пожала плечами и похлопала глазами, расчитывая на ответ от самого адресанта.       — В том, что тяжело пытать того, кто сам пытает тебя.        Блондинка закусила губу, прищурилась и тыкнула Аддамс в плечо.       «Что я делаю?» — спросила она, осматривая несколько родинок на шее своей девушки.       — Забираешь всё моё время, изводишь своим поведением, заставляешь превращаться в марионетку, и тем самым я играю по всем твоим правилам.       «Так получается ты у пленницы в плену…» — задумчиво показала Синклер, тем самым снова подловила свою девушку её же фразой.       — Скорее под контролем, — Уэнсдей провела рукой по талии блондинки, слегка задирая футболку.       «И как же нам быть?» — Энид осторожно опустила руку на бледную щеку, провела пальцем по острой выделяющейся скуле и медленно выдохнула.       Синклер любила чувствовать это резко появляющееся напряжение между ними, которое начинало путь от живота, распространялось по всем частям тела и заставляло её сердце биться в конвульсиях. Она прекрасно знала, что Аддамс чувствовала абсолютно то же самое.       — Ты имела в виду тебе? — девушка наклонилась ближе к манящим её губам, а затем, прежде чем поцеловать их, прошептала: — Продолжать.       Да, Уэнсдей была соплива. Но она была влюблена. И все эти изменения, что вытворяла коварная Энид, на самом деле были не более чем простым поведением партнера в отношениях. Просто для девушки это было сродни хирургического вмешательства без наркоза. И Энид простыми жестами, словно скальпелем, проходила по её сердцу и оставляла шрамы, которые невозможно заживить — то есть они навсегда останутся на его поверхности. С ней Уэнсдей нашла то, что казалось никогда нельзя отсыкать в чувствах к человеку. Она нашла гармонию в боли, приносящую невероятное чувство живости.       Но иногда и хорошие моменты рушились, рассыпались на мелкую пыль, и, как ни странно, дело было не в том, как они вели себя друг с другом. За всей этой идиллией и прелестью отношений стояло одно очень неприятное для одной и раздражающее для второй девушки «но».       Родители Энид.

***

      Энид стала чаще ссориться с матерью, а точнее это мать ссорилась с ней. Отец же вечно защищал жену в их перепалках, хотя на самом деле особо и не понимал их — перегар громко стрелял в голову и не давал логически соображать. Девушка всё ещё боялась говорить всю правду об их отношениях с Уэнсдей, да и в целом лишний раз перечить матери. Затаптывала свои собственные чувства и эмоции, страшась критики, новых ссор и истерик. В то же время Энид не давала ни шанса Уэнсдей вступиться за неё, хотя бы противостоять словесному потоку грязи изо рта Эстер. Её и не за что винить, ведь она боялась, что обеим будет только хуже. Но последнее время казалось, что хуже становилось только Энид. Она была изнурена, измотана и, по недавно проявившимся эмпатическим ощущениям Аддамс, подавлена.       Уэнсдей злило, что она не имела права пойти против слов Энид. Дай Синклер ей волю, эти люди давно бы гнили где-нибудь под деревом в её саду, а под их биоматериалом могло бы расти неплохое лимонное дерево, которым бы любовалась сама блондинка. Аддамс также могла бы принести их сердца в качестве свадебного подарка (был бы смысл поскорее жениться), но… всё упиралось в непоправимое.       Энид любила своих родителей.       Уэнсдей не могла причинить боль девушке. Просто не могла. Даже если родители намерено заставляли её улыбку меркнуть в два счета, Аддамс не хотела, чтобы та страдала ещё больше. Да и разговоры, которые вечно стремилась завести брюнетка с Эстер, вырываясь как ошпаренная из комнаты, прерывались поцелуями или объятьями, успокаивающими обеих девушек.       Чёртовы чувства иногда бывают так некстати.       И всё же это не отметало желание поскорее их прикончить.       «Гадюка, о чем думаешь?» — Энид слегка сжала рукав чёрного в серую полоску пиджака, призывая внимание к себе.       — Чем бы зареза… — девушка ненадолго замолчала, силясь не сказать лишнего. Её голова повернулась, и сразу весь гнев испарился, стоило большим глазам улыбнуться. — Чем бы закрасить глаза змеи.       Энид спокойно выдохнула, словно какой-то груз спал с её хрупких плеч. Она и правда переживала, стоило лишний раз Аддамс задуматься о чём-то своём.       «Я видела это вспышкой света. Знаешь, в одно мгновение свет ослепляет, а в другое тебя уже съели», — пыталась объяснить Синклер, задумчиво жестикулируя.       — Считаю, что это должен быть красный цвет, — Уэнсдей снова вернулась в реальность и наконец могла сконценироваться на их новом рисунке. Она взяла кисть поудобнее и потянулась за банкой красной краски.       «Неплохо», — Энид улыбнулась на её предложение, словно гордилась своей девушкой. Затем отошла назад, чтобы осмотреть почти полностью законченный арт на стене, который находился рядом с их прошлым рисунком.       Ночь, на фоне сверкающих звезд была изображена волчица, стоящая на задних лапах. Её коричневая шерсть мягко подсвечивалась большой белоснежной Луной, делая её светлее. Один глаз волчицы подмигивал, а за широкой улыбкой виднелись острые клыки. Она выглядела дружелюбно, по крайней мере Энид хотела изобразить её такой, словно рисовала себя же.       Вокруг волчицы тянулась чёрная змея. Её тело плавно обвивало волчицу, создавая собой что-то вроде защиты. Змеиные чешуйки слегка поблескивали, что и помогало различить её туловище на тёмном фоне. Голова змеи была гордо поднята, словно она готова напасть на любого, кто подойдёт ближе. Взгляд её кровавых глаз направлен вперёд, на смотрящего. Ну, точнее, всё ещё не нарисованных кровавых глаз. Энид просто в деталях представила в голове, как это будет выглядеть с таким цветом.       Уведомление на телефоне вновь вибрацией отдало в сердце, распространилось по венам и задело остаточные нервы. Энид со вздохом взяла телефон в руки. Аддамс уже начала очищать кисти.       «Закончим на этом, ладно?» — неловко спросила Синклер, с разочарованием осмотрев недорисованное лицо змеи.       — Я провожу тебя, — в тоне, в котором не было намёков на вопрос заявила брюнетка. С виду она была спокойна, ведь знала, что скорее всего сегодня вечером придётся отпустить её раньше.       Внутри себя, конечно, она была не так уж и сдержанна.       Они собрали все свои принадлежности для рисования и рука об руку отправились вниз, оставив змею охранять волчицу.

***

      Тёплый воздух так и звал остаться с Уэнсдей подольше — и всё-таки весна пахла любовью. К несчастью, на этой неделе было сложнее украсть время для их встреч. Эстер будто вечно хотелось видеть дочку дома после школы для мельчайщих дел: помыть посуду, убрать зал, выкинуть мусор. Контроль стал сильнее, чем раньше, что напрягало обеих девушек. И сейчас так не хотелось прощаться, ведь кто знает, увидятся ли они в ближайшее время вне колледжа. Не хотелось расставаться с девушкой так быстро. Времени и так было мало, из-за чего и затекалась по венам у Аддамс эта ярость.       «Я просто не хочу проблем», — Синклер вздохнула, осторожно взяла Уэнсдей за руку и потянула за собой в сторону дома. Она понимала её мысли, как будто читала насквозь.       — Я не обвиняю тебя ни в чём, Энид, — как всегда спокойно ответила её девушка.       Не обвиняла, не давила, но молча переживала. Энид много думала о том, как бы все было иначе, если бы её мама хоть раз могла выслушать её. Если бы отец вышел из своей алкогольной депрессии и снова мог общаться с ней и смешить её. Столько всего было бы иначе, если бы люди были чуть добрее друг к другу. Могли хоть иногда обращать внимание на то, что другим небезразлично, понимать их мысли, не строить сильных надежд и принимать их таким, какие они есть.       Но вот что ещё понимала Энид (точнее, ей как-то об этом сказала Дивина): если человек не может измениться, то стоит поменять своё отношение к его действиям.       И поэтому всю дорогу назад, Синклер размышляла. Она не хотела больше скрываться. Ей надоело не иметь права высказаться. Ей надоело, что её семья вечно контролировала её, но в то же время не знала ничего о её личной жизни. Ей надоело врать и недоговаривать.       Ей попросту надоело быть взрослым ребенком.       Множество проблем были от того, что она просто боялась. Так боялась получить лишний стресс. «Стресс — это развитие» (так однажды заявила ей Йоко). Но был ли резон снова заводить тему о себе, когда раньше это только игнорировалось? Получить удар под дых и в итоге остаться ни с чем — её позиция просто не воспримется всерьез.       Энид посмотрела на Уэнсдей, её холодную руку в своей руке, а потом взглянула на ядовито-медовый закат, что медленно уплывал за поворот, к её дому. Он шёл прямо туда, будто сопровождал её смелостью.       Какой же приятный вечер. И стоило портить его очередным замалчиванием своих настоящих мыслей?       Возможно, пришло время взять себя в руки. Может, если Уэнсдей будет рядом, всё же ей будет спокойнее. Может, мать не отвернётся как всегда к раковине и не будет плевать на её жесты. Может всё-таки она наконец будет принята, если сможет быть чуть искреннее?       Она думала и думала. И когда девушки дошли до крыльца дома, она всё же сделала выбор.       — Я была рада… — начала было Уэнсдей, но её прервали жесты.       «Ты зайдешь ко мне?»       Аддамс слегка подняла правую бровь и осмотрела лицо блондинки, пытаясь прочитать её мысли.       — Что ты задумала? — спросила она, явно заметив по глазам что-то неладное.       «Доказать личностный рост», — Синклер усмехнулась, пожала плечами и потянула Уэнсдей в свой дом. Та лишь успела округлить глаза перед тем, как поняла, что выбора у неё нет.

***

      За открытой дверью сразу послышался громкий голос комментатора, видимо, футбольного матча. Кроме этого дом описывали негатив и раздражение. Энид выдохнула и крепче сжала пальцы Уэнсдей, ища в ней поддержку и силы.       — Ты ведь знаешь, что будет, если она перегнёт палку, — Аддамс примерно начала осознавать, что хотела сделать её девушка. — В этот раз ты буквально даёшь мне согласие на ампутирование ног и рук тебе дорогих людей.       «Постарайся обойтись без лишней грязной работы», — Синклер лишь ненадолго сверкнула улыбкой, а потом её лицо вновь стало серьёзным. Девушка нервно вздохнула, и пошла прямо по коридору.       — Меня это не пуга…       Небольшое столкновение не дало ей закончить реплику. Пара случайно налетела на Мюррея, отца Энид, который нёс в руке минералку и тарелку с перекусом. Благо, ни тарелка, ни хотдог не пострадали, что не сказать об одежде: газированная вода из бутылки каплями попала на свободную, домашнюю, уже потертую майку и чёрные, слегка спадающие шорты.       От Мюррея пахло сушенной рыбой и отвратительным дешёвым пивом.       Видимо, вчерашний вечер всё ещё не выветрился из его тела.       — Энид! — мистер Синклер, будто и не заметив конфуза, слегка посмеялся и поцеловал дочку в щеку, якобы извиняясь за свою неосмотрительность. Девушка сморщила нос от неприятного запаха, который обычно старалась обходить стороной. — Вот и ты! Мама уже слегка злится на нас с тобой. Но что поделать, если мы…       Он не сразу заметил Аддамс, стоящую в тени подле плеча дочери, и резко дёрнулся, будто завидел призрака.       Вода чуть снова не полилась на одежду.       — А… Чёрт! Напугала, — он почесал ладонью нос и широко улыбнулся. — Здравствуй. Прошу извинить за мой внешний вид. Ты вроде…       — Уэнсдей Аддамс. Здравствуйте, — девушка выпрямилась, готова сказать что-то колкое. Однако Энид не дала огню разгореться, переплетая языки пламени пальцами.       — Да… я помню, Уэнсдей, — он прищурился, словно пытался найти что-то знакомое в девушке. Так Аддамс и поняла, что всё же его слова оказались ложью. Интересно, как человек не может запомнить тебя, хотя видел уже не в первый раз. Его взгляд вновь вернулся к дочери. — Милая, я не думаю, что сейчас самое подходящее время приводить гостей. Знаешь, твоя мать слегка злится на нас. Она вновь устроит нам с тобой скандал. Тебе бы стоило чаще её слушаться.       И зачем он все свои поступки переносил на Энид? В чём она виновата? В том что привела Уэнсдей? Что иногда посвящала время себе? Почему именно она должна была отвечать и за отношение жены к нему?       Паршиво.       «Мне не пять лет, папа. И я посчитала, что хочу привести её домой именно сейчас», — пожала плечами Энид.       — Да, но тогда…       — Энид!       Ох, этот противный голос.       Сжатый, сорванный, сдавленный.       Никакие детские визги не стояли и рядом с раздражительностью, которую вызывал он.       Половицы заскрепели в такт отголоскам приказного тона Эстер. Но спустя пару секунд они замолчали, так внезапно и показательно резко. Женщина остановилась и уставилась на картину перед собой: муж держал левой рукой тарелку с хотдогом, его домашняя одежда была облита минеральной водой; её дочь стояла рядом с непрошенным гостем — своей мрачной одногруппницей. Недоверчивый взгляд скользнул ниже, и только тогда девушки вспомнили, что их руки всё ещё сплетены.       Энид сглотнула. Уэнсдей выпрямилась. Эстер округлила глаза.       Эта пронзающая тишина казалась громче, чем любой её крик.       Однако Эстер опустила голову и плечи, ступила на последнюю ступеньку вниз и направилась на кухню, ни сказав и слова.       Это не по сценарию.       — Ладно… у меня там… футбол, — мистер Синклер почесал затылок, а потом подмигнул девушкам на прощание и тяжёлой походкой пошел в зал, сел на своё любимое место на диване и отпил минералку. Возможно, Мюррей хотел просто абстрагироваться от проблемы таким способом, не хотел как-то вмешиваться во всю ситуацию. Может, тогда его не застанет ярость жены, обусловленная непослушанием дочери.       Уэнсдей впервые за долгое время ощущала, как у неё начинает дергаться глаз.       В то время, пока Аддамс думала, каким образом не сорваться и не достать кинжал из-под сапог, Энид переполняли эмоции от реакции мамы. Черт возьми, она просто ушла. Она ведь что-то поняла. Она ведь что-то знала.       Будет ли мама высказывать ей свои мысли сейчас, если Энид подойдёт к ней? Или она сорвётся только тогда, когда Уэнсдей уйдет? Ведь мать никогда не хотела, чтобы её считали неидеальной, как и всю её семью. И вряд ли будет сейчас что-то говорить в присутствии чужого раздражителя. Однако её реакция была настолько нестандартной, что навеивало сомнения, будет ли разговор вообще. Словно мать даже не собиралась затрагивать эту тему, заперев мысли внутри себя. Может, стоит тоже обойти всё это стороной?       Нельзя.       Нет, так нельзя. Отступить означало проиграть самой себе. Энид пришла с чёткой целью рассказать о них с Уэнсдей, доказать, что она имеет право быть не такой, какой хочет видеть её мама. Она не может идти на попятную лишь из-за того, что та впервые закрыла глаза на увиденное и не дала даже повода для ссоры. Не разговаривать о том, что произошло, уж слишком заманчиво. Так заманчиво, словно вся ситуация — дионея, и она не прочь сожрать тебя, если ты к ней сунешься.       Нет, надо перестать чувстовать себя мухой.       «Я хочу рассказать ей. Прямо сейчас», — она была решительна. Но страх чувствовался сильной дрожью по телу.       — Эн… — не успела Уэнсдей возразить, как её взяли за руку и снова утащили за собой.       Такими темпами спонтанность скоро войдёт в привычку.       — Энид, как закончишь свои посиделки, нужно будет приготовить ужин, — монотонно обратилась Эстер, когда девушки подошли ближе. Она взяла в руку потрёпанную красную тряпку и начала протирать стол.       Аддамс закипала. Только лёгкие касания Энид к костяшкам всё ещё могли сдуть пар до его наглядного появления.       «Мама, — начала девушка, когда та вернула взгляд на жесты. — я просто хотела… сказать… я думаю, я…»       Её руки метались быстрее, чем дрожащие листья перед бурей. Уэнсдей сдержанно поправляла пиджак.       — Энид, ты пока свободна.       «Нет, подожди, ведь ты…»       Женщина отвернулась, а ладони Энид повисли в воздухе, лишённые права закончить мысль. Теперь место девушки занимала устойчивая скульптура, на которой, словно киянкой, вырезали самое разочарованное выражение лица на свете.       Уэнсдей не может позволить ей всегда оставаться камнем.       Она сделала шаг вперед, потому что не могла это выносить.       — Вам стоит обратить на Вашу дочь внимание хоть раз, — она сложила руки на груди, скрывая свои сжатые кулаки.       — Уэнсдей, кажется, у вас были планы. Учёба? — она повернулась к ним, прижавшись к столешнице. А потом выдала фразу, от которой Энид медленно сглотнула ком в горле: — И после этого, вероятно, вы вновь собираетесь сбежать из дома через окно вечером?       Стоило лишь надавить, и её переживания вылезли наружу.       Энид почувствовала, как ладони вспотели, а челюсть едва не отпала.       Так поэтому она насильно заставляла её оставаться дома.       Она знала, что дочка пропадала с Аддамс после занятий. Что сбегала из дома. Постоянно улыбалась именно её сообщениям. Стала ночевать вне дома. Знала. Но всячески отрицала. Скрывала. Умалчивала. Потому что… Потому что так было проще.       Проще, ведь не нужно думать, что твоя дочь снова отличалась от других.       «Ты знала», — повторила она свои мысли жестами. Страх Энид начал рассеиваться, через его пелену просачивалось банальное разочарование.       — Я не глупая, Энид, — она слегка усмехнулась, поправила кудрявые волосы, чтобы они не лезли в глаза (хотя они и так не задевали лицо). — Но стоит вам… с этим закончить. Я не считаю это правильным. Все это простая увлеченность от чувства неполноценности. Лучше бы ты не обманывала меня. А еще лучше бы взялась за учебу и своё будущее.       Аддамс хотела возмутиться, но Энид вновь опередила её.       «Ты не права! Это не просто увлеченность! Я стала лучше благодаря ей, да и учиться…»       — То есть ты не считаешь, что она дурно на тебя влияет?       И как она смеет вечно перебивать её?       Что же, надо быть с ней на равных.       «Это не так! Ты не понимаешь, не хочешь понимать!» — начинала проступаться злость, от чего лицо Энид сказилось: брови опустились, взгляд налился красной досадой.       — Я считаю, это…       — Вы считаете? — Уэнсдей хмыкнула, обходя девушку и вставая ближе к миссис Синклер. — Важно только «Вы», Ваше мнение, а чужое не имеет никакого обоснования. Оно заведомо неправильное.       Эстер закатила глаза, показывая всем видом, как не хотела слушать её. Но Уэнсдей не останавливалась.       — Вокруг один негатив: непослушная дочь, пьяница муж, сыновья-предатели, которые бросили Вас. А не стоило бы хоть раз задуматься о Ваших поступках? Почему именно к вам такое отношение? Дело, может, вовсе не в людях, а в…       — Ты пришла ко мне в дом и смеешь меня поучать?! — она подняла голос, что изрядно повеселило Уэнсдей. Люди всегда реагируют шквалом эмоций на то, что является правдой.       — Эстер… — Мюррей вошел через арку, услышав крики.       «Мама…» — Энид пыталась подойти к Уэнсдей, но та преградила ей путь рукой и извиняющим взглядом посмотрела в её голубые глаза. Завидев в них переживания, она подбадривающе кивнула, а затем вернулась к Эстер.        — А как иначе? Ведь Ваша дочь — человек сильный, смелый, до жути наглый и решительный, но единственное, что ей неподвластно — это Вы. Она чувствует боль, а Вы будто делаете ещё хуже. Но знаете, она ведь всё ещё дорожит вами, хотя я понятия не имею, как это возможно. И единственный раз, сейчас, она хочет быть честной, но Вы закрываетесь. Не воспринимаете её всерьёз.       — Говоришь так, будто ты всё обо мне знаешь? Я не намерена обсуждать такое с ребёнком, — она усмехнулась, будто в этом действии было самое обычное «вырастишь-поймёшь» отношение.       — Раньше я была человеком, который никогда не задумывался о том, как его действия повлияют на окружающих, — заявила она, направив взор на свою девушку. Энид внимательно следила на её речью. — Но Энид показала мне, что такое поведение неразумно. Вам стоит перестать так себя вести. Ей больше восемнадцати. Она уже не ребёнок. И не ваша собственность.       — Даже не смей больше… — она оторвалась от стола, а Аддамс была готова к этому, поэтому отошла назад.       — Ни за что, — Энид встала вперёд, вновь защищая Уэнсдей. Её голос, почти не различимый, но достаточно сильный, ошарашил всех. Мюррей, который подошел и взял жену за локоть, также удивился.       Блондинка стояла, хмуро глядя на мать, Уэнсдей же слегка улыбнулась тому, как её девушка встала вперёд. Правда, уже раздумывала, как бы защитить её в случае очередных словесных (и не только) нападений.       Каждый раз они защищали друг друга.       — Удивительно, — женщина дёрнулась, выбираясь из хватки мужа. Она закатила глаза, а потом, словно не найдя опору, опустилась на стул и усмехнулась. — Я ведь не так тебя воспитывала, Энид. Чтобы ты была против собственной матери.       Резко тело девушки тоже ослабло, и на лице появилась печаль.       Она не хотела делать маме больно.       — Эстер, но ведь… Это правда, — встрял Мюррей.       Он сглотнул. Энид чуть не подавилась чересчур набранным воздухом. Он что, впервые решил быть за неё?       — Ещё и тебя не хватало с твоими моральными принципами… — она помотала головой. — Ты бы лучше думал о том, как хотя бы неделю продержаться без спиртного. Ты ничерта не знаешь.       Мюррей замялся, и остальные продолжили слушать.       — Никто из вас не знает, как тяжело растить детей, — вздохнула она, оттягивая волосы на затылке. — Когда вокруг балаган из неблагодарных и не помогающих сыновей, муж пьёт и иногда лишь ходит на работу, а у дочери выявили потерю слуха. Ты ненавидишь мир, потому что живёшь не так, как хочешь. И все вокруг считают, что ты выдерживаешь. Всё это не так.       — Это не окончательная причина, — на удивление именно Уэнсдей первая идёт навстречу. — Проблема и в вашем воспитании. Однако, как не проецировать это на детей — то, что Вам следует проработать.       — Я не проецирую. Бред, — она вздохнула. Как же абсурдно, что ничего незнающие, по её мнению, о жизни люди, пытались что-то объяснить.       — Вы хотите, чтобы она была как все. Вот в чём загвоздка, — Аддамс покачала головой. — Вам было тяжело, но Вы не можете так обращаться с Энид, лишь потому что она — не такая, какой Вы её представляли. Вы не сможете вечно её держать подле себя, пытаясь изменить жизнь к лучшему. От этого никому не легче. Даже Вам.       — Я уже давно не пытаюсь что-то изменить.       — А Ваше подсознание — да.       «Мам, я лишь хочу немного понимания», — Энид, больше не имела сил спорить, она села рядом. Ей всё ещё было страшно, но если она и правда дошла до того, что мама сама говорила о своих переживаниях, может, стоило преодолеть страх и наконец поговорить нормально.       — Мне не понять этого, Энид, — Эстер снова вздохнула. Её взгляд прошелся по Аддамс, словно изучая её вновь. — Я никогда не понимала тебя. И это меня всегда расстраивало. Ты не такая, как все, и весь мир так считает. Только если пойдешь к цели и достигнешь успеха, ты сможешь быть с ними наравне.       «Мне не нужно быть наравне с другими. И мне всё равно, что считает весь остальной мир».       — Ты не понимаешь, как будет сложно. Ты не справишься иначе, если не будешь делать так, как скажу я.       Энид окатила ледяная вода. Она знала, что никакое поведение нельзя оправдать причиной его происхождения. Но всё же это могло помочь хотя бы достучаться до неё. Попытка была весомой.       «Потому что не справилась ты?» — спросила она и сглотнула.       Вопрос заставил Эстер усмехнуться. Но это был совсем не весёлый жест. Скорее задумчивый, с ноткой раздражения.       «Ты ведь старшая сестра в семье. Ты не получала ничего, что получили другие члены семьи. И сейчас твоя жизнь не такая, какой ты хочешь её видеть».       Эстер уставилась на свою дочь, её полные надежд глаза. Женщина не привыкла к таким вещам. Откровенным, честным. Она была всегда слишком закрыта, и переживания выходили в частые истерики, ссоры, от которых ей потом самой было не очень хорошо — навязчивые мысли и прочие страдания ночами, разъедающие её изнутри. Но в этом не виноват никто. Не виновата Энид. Не виновата Уэнсдей. Возможно, не виноват даже Мюррей, хоть его действия также отражались на ней. Она сама выбрала жизнь, которая тянула её на дно. И со временем, в поисках идеала, стала самым большим разочарованием для себя.       Но это не должно быть никому известно.       Она резко вернулась в реальность.       «Я знаю, это тяжело, — дочка взяла её за руку. — Я прошу хотя бы попытаться… попытаться увидеть во мне не своё продолжение, а отдельного человека. Если тебе нужна помощь, много есть способов. Я здесь. Психолог может…»       — Ничего мне не нужно, — она резко встала, посмотрела на Уэнсдей, которая всё это время не перебивала их, старалась следить за жестами и улавливать все мысли.       На Энид снова накатил страх. Мюррей лишь тихо оставался в стороне.       Её взгляд долго сражался со взглядом тёмных глаз напротив. Она будто просто старалась сразиться с Уэнсдей. Рвала и метала. Может, хотела удостовериться в чем-то.       А потом всё же сдалась.       — Никаких сбеганий из дома. Никаких предлогов для ночных вечеринок. Я пока скептически настроена, но возможность поговорить ещё несколько раз у нас представится, — она обратилась именно к Аддамс, не к Энид.       Уэнсдей слабо кивнула, хотя всё ещё была настроена на худшее.       — Если мы собираемся быть искренними, стоит слушаться меня и не врать, — Эстер повернула голову в сторону Энид. — Но в свою очередь я… Я постараюсь быть более сдержана. Ты и правда уже не тот ребенок, что прятался в комнате за дверью. Ты стала другой. Я не понимаю, но у тебя своё мнение, а у меня своё. И всё, что остается — это, по-видимому, смириться.       «Стой, ты…»       — Пока я не передумала, — она вздохнула и сказала, перед тем как отвернуться: — идите, Энид…       «Мам…»       — В плане, я вас кажется прервала, — она кивнула в сторону входной двери. — Идите. Но завтра точно приготовишь ужин.       Энид в шоке смотрела на маму, а потом почувствовала, как холодные пальцы коснулись её запястья. Она посмотрела на Уэнсдей, не зная даже, как реагировать на всё это. Было ли это хорошим знаком или плохим? Она всё ещё не могла понять.       Мюррей загадочно улыбнулся, завидев такую реакцию. Он кивнул девушкам, якобы он тут «справится». Странно было это в это верить, но словно им и правда стоило поговорить наедине. Отец не был идеальным тоже, но кто знает, что может сегодняшняя ситуация изменить.       — Я готова к любому диалогу и… Я сделаю в любом случае так, как скажет Энид, — сказала Аддамс слегка горделиво.       Та никак не ответила. Она лишь ждала, когда они уйдут.       Энид быстро подбежала и крепко обняла маму за талию, а потом также резко отстранилась, взяла Уэнсдей за руку и выбежала с ней из дома. Возможно, она сделала это на эмоциях, необдуманно. Однако в этом и была суть — просто быть собой.       Они никогда больше не заговорят об этих объятиях. Но в памяти обеих этот момент сохраниться надолго, а точнее на всю жизнь.

***

      Похоже фаза отрицания наконец покинула блондинку, и та наконец звонко засмеялась ото всей ситуации, а Уэнсдей просто следила, чтобы та не умерла от истерики, поддерживая её. Их спонтанный путь лежал через парк, который они и так обошли вдоль и поперёк. И всё же они вместе, рядом, и даже дышать будто стало… легче.       «И что теперь?» — задала вопрос Синклер после того, как вытерла слезы салфеткой, предложенной Уэнсдей.       — Что именно ты имеешь в виду? — девушка остановилась, желая обсудить. Они находились возле небольшого водоёма посреди фантанов. Весной он выглядел ужасно.       «Я не знаю. Это был не самый лучший разговор, но она… Согласилась. Может, однажды мама сможет полностью принять меня? Перестанет злиться на всю свою жизнь. И на мой выбор. Это так сложно, но ведь есть надежда».       — В ней много того, что уже не исправить, Энид. Это не то, что нужно воспринимать как самый хороший шаг с её стороны. — Аддамс повернулась к девушке. — Правда, я сама не ожидала такой реакции. Люди иногда удивляют меня.       «Прямо как я однажды», — она даже не отрицала.       Дьяволица.       — Без сомнений, тебя никто не сможет переплюнуть. Скорее я предскажу конец света, чем твоё поведение.       «Да? Тогда мне стоит прямо сейчас тебя удивить»       Энид подошла ближе и, когда её ладонь коснулась уха, Уэнсдей думала, что наконец знала, к чему приведёт это действие. И когда она слегка прикрыла глаза ожидая поцелуя, внезапно Синклер отстранилась и достала, якобы из её уха, монетку.       — Цент? — недоверчивый взгляд заставил блондинку посмеяться.       «Я волшебница, если ты не знала», — посмеялась Энид, а потом взяла руку Аддамс и положила в неё монету.       — И зачем?       «Желание», — она пожала плечами и достала из кармана ещё один цент, вероятно, для себя.       — Мне нечего желать, — Уэнсдей пару раз перевернула пенни в руке. — Разве что…       Энид вмиг остановила её, закрывая рот рукой.       «Не говори, иначе ничего не сбудется. Слово волшебницы!», — она улыбнулась и медленно убрала пальцы с её губ.       — Тогда у тебя привилегия… — она ухмыльнулась.       «Жесты тоже кодируются. Вроде».       Снова широкая улыбка, которая выбивала землю из-под ног. Как же блондинка терзала её своей наивностью. И как же ей хотелось, чтобы это осталось в ней навсегда.       Обе смотрели на потемневшее небо, где начали проступать редкие, самые яркие звёзды. Небольшие, но внимательные зрители сегодняшнего безрассудства.       Первой монетку кинула Энид. Её движение было плавным и уверенным, словно она действительно надеялась на какую-то магию. Улыбка снова расцвела на её губах, когда она взглянула на брюнетку. Даже если Уэнсдей считала этот «ритуал» нелепым, она также, следуя за Энид, бросила цент в воду. В этой воде потонуло также ранее сформированое ей желание.       — Знаешь, Энид, — спустя десять секунд заговорила Аддамс, повернувшись к девушке. Её голос был серьёзным, но сквозь него просачивалась лёгкая игривость. — Я должна признаться, что я своего рода… Ведьма.       Блондинка прищурилась, её глаза озарились любопытством. Девушка слегка кивнула, выражая тем самым интерес услышать продолжение.       — Желания подчиняются мне, — она слегка прикусила губу, почувствовав, как быстро задышала девушка напротив. — И я знаю, чего ты хочешь.       Слегка помедлив, губы Уэнсдей накрыли тёплые губы напротив, и мир снова замер, ожидая только того, когда девушки остановятся. Правда ожидать придётся долго — теперь они никогда не смогут быть друг без друга.       Всё это имело такой большой смысл. Каждое мгновение было таким загадочным, как части головоломки. Они собирали и собирали их, выпутываясь, каждый раз решая в каком направлении идти. Но главное они были вместе. Что они прекрасно знали — возможность быть друг с другом дала им обеим безгранично много сил. Они столько узнали и осознали. Энид стала смелее, Уэнсдей стала более открыта. Они так сильно изменились и впредь готовы идти вместе дальше.       И девушки обещают себе навсегда оставить моменты, изменившие их судьбу в груди, чуть ниже сердца. Они будут набираться опыта друг у друга, находить столько приятных вещей друг в друге и влюбляться в них каждый раз всё больше и больше. Их застанут ожоги от случайно вырвавшихся слов, боль от второстепенных страданий. Но они справятся, потому что любят, потому что больше не одиноки в мире, где всегда казались для себя такими.       Они справятся, ведь не зря же Уэнсдей загадала, чтобы они прожили всю жизнь, изучая друг друга.