Часть души — струна

Июль. Весь день пасмурно и где-то с двух часов дня практически все время как из ведра льет дождь. Это был просто ливень, не гроза – небо было слишком светлым. Но я люблю и дожди, и грозы. А сейчас они особенно соответствовали моему настроению и, глядя в окно своей комнаты, мне казалось, что я сливаюсь с ней. Весь день меня так и тянуло выйти на улицу, подставить небу лицо и долго-долго бежать сквозь мокрую пелену, словно во мне было что-то принадлежащее этому ливню, его частичка, заточенная в оболочке, из которой ее не вырвать... Но я не вышла. Я просто неотрывно смотрела в окно, очевидно, надеясь, что дождь пробьется сквозь стекло и окажется в моей комнате, и я захлебнусь... Дома никого. Я сидела в абсолютно пустой квартире, держа на коленях раскрытую книгу, от чтения которой уже давно отвлеклась, наблюдая за тем, как по стеклу нескончаемым потоком лилась вода. Говорят, на это и на то, как горит огонь, можно смотреть вечно. Но в моем нынешнем состоянии я готова была пялиться вообще на что угодно: на потолок, на балконную дверь, на лиану в горшке. И дело даже не в разглядывании, а в том, что иногда не хочется думать ни о чем, и мне для этого нужно было просто долго смотреть в одну точку, а потом мысли исчезали из головы сами собой. Такие моменты я называю приступами апатии. Да, вот бывают сердечные приступы, приступы астмы, а у меня — апатии. Я по натуре весьма впечатлительный человек, и в грусть, как и в другие эмоции, меня повергнуть может практически все: фильмы, музыка, стихи, чьи-то случайные фразы, которые я долго мусолю в голове. Например, посмотрела я как-то раз фильм «Захочу — полюблю» и отчего-то настолько прониклась эмпатией к Наташе, что после просмотра я целый час смотрела на лиану в горшке и думала долго о любви. А потом мысли ушли, и я просто сидела, все так же смотря на эту лиану. Это был приступ апатии. На душе грусть, холод и приятная пустота, словно освобождение от ненужных мыслей. Я люблю эти приступы. Правда, на следующий день все проходит. Но не в этот раз. Пасмурные дни начались как раз в пятницу, будто природа точно знала, что случилось, и то ли в шутку, то ли, чтобы поддержать, уже третий день разливала дождь. Если бы было кому спрашивать, мне бы, конечно же, задали очевидный вопрос — а что, собственно, случилось? И, если спрашивающий не мой родственник, то я без утайки отвечу — мне позвонила Нарцисс. В ту самую пятницу, когда я решила съездить в Ботанический сад — тот, что при МГУ — и порисовать там. Тот день не предвещал абсолютно ничего плохого; светило солнце, было даже немного жарковато. Только я вышла из метро и не успела пройти и пары метров, как вдруг раздался звонок. Первой моей мыслью было то, что это спамеры, потому как я не давала никому поводов мне звонить. Хотя, собственно, было бы кому их давать. Но достав из кармана телефон, я от шока чуть не выронила его на асфальт, увидев на экране надпись белыми буквами: «Нарцисс». На мгновение я забыла, как дышать. Сердце пропустило удар. Но вызов приняла. Я ожидала услышать из трубки: «Алло, Христовская?». «Да, — ответила бы я и обомлела бы от ее бархатного голоса, не поверив в происходящее. — Что-то случилось?». Уверена, я бы заикалась от неожиданности и тупо таращилась бы себе на ноги круглыми как блюдца глазами. «Ничего из ряда вон, — ответила бы она кратко, секунду помолчав. — Есть планы на завтра?». Представляю, какой неописуемый восторг, какое волнение, какую радость я бы испытала, как потеряла бы дар речи, но все же смогла бы выдавить из себя: «Д-да нет, никаких». И она бы, помолчав секунду, назначила время встречи на нашем месте, там, в уединенном уголке Мещерского парка, на тропинке, по которой никто не гуляет у сосны похожей на цифру «4». И тут же сбросила бы вызов, не дождавшись ответа, потому точно знала, что летом я могу выйти из дома в любое время. Но встреча состоялась бы, скорее всего, ближе к вечеру, в районе шести. И потом я бы вспотевшими и дрожащими ладонями убрала телефон в карман. И не скрывая счастливой улыбки побежала бы отстаивать очередь за билетом в Ботанический сад. Уверена, после такого я бы рисовала, как окрыленная, словно моя муза сидела в саду рядом со мной... Но нет. Никто не назначил мне встречи ни в Мещерском парке, ни в любом другом месте ни в шесть, ни в восемь, ни в двенадцать. Она не произнесла моей фамилии, не спросила о планах на завтра, нет. Она ничего не сказала. Вообще! Мы молчали. Пять минут, пятнадцать или целый час, не знаю. Но помню, как крепко сжимала телефон, словно боялась, что у меня его выхватят из рук, лишив возможности слушать... эту тишину. Помню, как стояла посреди улицы, сверля глазами асфальт, и, затаив дыхание, ждала пока она заговорит первой. Самой мне не хватило смелости и идей начать разговор, но даже в противном случае мой язык все равно прилип бы к небу и я не смогла бы выдавить из себя ни звука. А в животе неприятно скрутило от волнения, словно вокруг моей талии тугим узлом затянули толстенный канат. Я прислушивалась к ее тихому дыханию через трубку, но, в конце концов, раздались протяжные гудки — она сбросила. И не пошла я рисовать ни в какой сад... Ну не глупость ли — позвонить первой, долго молчать, а потом самой же и сбросить? Ведь мы год не виделись... Всю дорогу до дома, проведенную в вагоне метро, я размышляла над произошедшим и, честно, никак не могла(и до сих пор не могу) определить свои чувства по отношению к ситуации. С одной стороны, мне было до чертиков приятно от мысли, что Нарцисс до сих пор не удалила мой номер, помнит обо мне и, раз решилась позвонить, значит, долго об этом думала, взвешивала, размышляла. И, если так задуматься, меня даже несколько умилила ее нерешительность, которая совсем ей не характерна. Но с другой — что-то было не так с моей Нарцисс. Так же как и нерешительность, ей была несвойственна несобранность, и странным мне показалось то, что она молчала, а значит — не продумала слов. Совсем не похоже на нее. Мелькнула у меня тогда, конечно, мысль, что Нарцисс звонила по пьяне... Затем я вышла из метро, и мои тугие и медленные мысли резко переключились на причины звонка. Вдруг она действительно хотела назначить мне встречу? По крайней мере, хотела поговорить. Наверно... И если вновь было бы кому спрашивать, сейчас же последовал бы второй очевидный вопрос — да кто такая эта твоя «Нарцисс»? И тут я не сразу найду что ответить, потому что мысль о том, чтобы сказать ее профессию, скорее всего, не проскочит в моей голове. Она, конечно, человек, что делает ее «одной из многих», отличающейся лишь какими-то точками зрения, мыслями и привычками. Но именно для меня она особенный человек. Конечно, это прозвучит странно, ведь, казалось бы, я должна была отучиться у нее, выпуститься и забыть, но за какой-то короткий неопределенный период Нарцисс стала для меня всем. Она — моя нерешительность и эйфория; ощущение бабочек в животе, шторм и искра в глазах; она — моя радость и моя боль. А имя ей...