Часть души — струна

27 октября, два года назад В этом году из-за расписания мне абсолютно невыносимы понедельники — три русских в один день. Три! Невыносимо. Один первым уроком и два подряд в самом конце дня. Мне на них абсолютно скучно и лучше уж три математики подряд, чем это. Но вот в чем фокус — мне нравится математика и я гуманитарий... Да, согласна, звучит так же уныло, как и урок, на котором я сижу. Не поймите меня неправильно, я ничего не имею против изучения русского языка или нашей учительницы, ведущей этот предмет, но меня поражает, насколько долго он тянется. Кажется, прошло уже добрых двадцать минут, смотришь на часы — стрелка еле-еле отсчитала семь. И так всегда! На других уроках хоть можно посидеть в телефоне, а тут — нет! потому что в начале урока мы всем классом «медленно и печально» сдали «средства деградации мозга». Вон они, лежат ровным рядочком на тумбе под доской, а мой — самый крайний слева, в черном матовом чехле, на который я прилепила наклейку в виде лозы с мелкими синими цветочками(сама сделала). Как же хочется взять его с тумбы и почитать фанфик, который я нашла вчера вечером, пока на доске пишут или разбирают очередное предложение, без понятия — я-то уже все сделала: обвела карандашом союзы, подчеркнула слова нужными линиями. Смотрю на часы — прошло пятнадцать минут с начала урока, а такое чувство, будто все пятьдесят. И как назло я забыла сегодня свой блокнот! Черт! Я ведь вчера его вытащила из сумки, чтобы раскрасить набросок и потом положила рядом с телефоном, чтобы захватить вместе с ним. Но нет, все-таки забыла! Потому что замечталась, пока пила в одиночестве свой утренний чай, а потом глянула на часы — скоро родители с братом проснутся, вот черт! Пришлось впопыхах одеваться, хватать вещи, несъеденный йогурт, ключи... и, конечно, я забыла про блокнот. И даже не подумала сходить в середине дня в библиотеку и взять что-нибудь до конца дня. Наша библиотекарь — Лидия Михална — милейшая женщина, она бы точно мне не отказала. А зайди я на длинной перемене, еще и чаем напоила бы. У нас с ней давняя дружба, практически с самого моего первого дня в школе, и нашли мы общий язык, естественно, на фоне книг. В первом классе нас повели на экскурсию по школе: показали актовый и физкультурный зал, кабинет музыки и рисования, столовку и библиотеку. Ну и с Лидией Михалной познакомили, собственно. Честно, я представляла ее совсем по-другому, можно даже сказать, навоображала себе точную ее противоположность: сухонькую, тощую, в прямоугольных очках, в строгой юбке-карандаше и белой накрахмаленной рубашечке с затянутым на голове тугим узлом седых волос. В реальности же Лидия Михална не имела абсолютно ни одной острой или прямой черты, кроме дужек на ее круглых роговых очках — немного пухленькая женщина в возрасте, всегда в мягких теплых кофточках или шалях, короткие медные волосы, чуть тронутые сединой, распущены, но всегда аккуратно уложены. В общем, милая такая тетушка. А общаться мы с ней начали уже чуть позже, когда где-то в 10-х числах сентября меня повезли на конкурс чтецов(без понятия, зачем согласилась, но тогда меня было нетрудно уговорить, не то что сейчас), и она, собственно, сопровождала меня на него. Сначала я молчала, — стеснялась начать разговор первой, — но потом у Лидии Михалны, очевидно, кончились дела в телефоне и она решила поболтать со мной, пока мы ожидали нашей очереди и сидели на не самых удобных коричневых сидениях в актовом зале другой школы, где и проходил конкурс. Естественно, ее первым вопросом было — сильно волнуешься? Я пожала плечами, типа такая уверенная в себе, но явственно ощущала, как мой желудок скручивался узлом от волнения. Потом она наклонилась ко мне и пожелала на ушко удачи, когда меня объявили и я встала и поплелась на сцену. Допустим, я читала наизусть отрывок из «Пиковой дамы», хотя прочту ее только на следующий год, но дело в том, что я совершенно не помню, с чем выступала тогда. Ну и пусть! В сущности — не особо и важно, потому что, что бы я там не читала, через неделю выяснилось, что я заняла второе место, и узнав об этом, Лидия Михална, можно сказать, похитила меня с урока, чтобы напоить чаем с печеньем. Отметить победу, так сказать. И таких случаев потом было неоднозначное число: я с Лидией Михалной иду на какой-нибудь литературный конкурс, а потом мы сидим у нее в кабинете, пьес чай и обсуждаем участников. Ну а вообще, она сказала, что рада видеть меня у себя в любое время и я, как человек несколько меркантильный, не могла не воспользоваться приглашением, поэтому иногда заходила к ней на переменах: чаю попить, просто поболтать, иногда книжечку прошу, чтобы почитать в течении дня и после уроков обязательно возвращаю. В общем, как вы поняли, я — частый посетитель библиотеки, кроме четвергов — в эти дни Лидия Михална не работает. А сегодня понедельник; на первом уроке — русском — я обнаружила, что забыла блокнот дома и совершенно не подумала о том, чтобы зайти к ней. Взяла бы почитать «Собачье сердце» — нам его как раз зададут прочитать летом к седьмому классу. У меня был хитрый план — прочитать хотя бы половину списка в течении года, а летом купить что-нибудь для себя: Сару Уотерс или Перес-Реверте. А может даже замахнусь на научную литературу — кто меня знает! Правда, опять вопить будут... — И следующая жертва у доски... Христовская, — мои мысли прервал голос Натальи Анатольевны. Замечтавшись, я прилегла на парту, поэтому, когда услышала свою фамилию, пришлось подняться. — Хотя, какая уж из нее жертва. Идите, Елизавета, и поразите нас, пока мы не услышали ваш храп. Что это? Я не ослышалась? Она действительно пригласила меня к доске? Класс дружно заржал над ее словами, а я нехотя поднялась со стула и побрела к доске. Ну, вот не вовремя, честное слово! Терпеть не могу, когда меня вырывают из мыслей! Где был ваш энтузиазм минут двадцать назад? Я только улеглась удобно... Пока я думала о книгах и тупо пялилась на деревья за окном, стальное октябрьское небо и капли дождя, стекавшие по стеклу, я успела потерять нить того, о чем они говорили у доски, что, в принципе, не помешало мне выйти к доске абсолютно спокойно — я же умная и меня не так-то легко застать врасплох на уроках, соответственно, мне не составило труда и сейчас ответить на заданный вопрос —раздельное и слитное правописание существительных с «не». Чего проще! И вот, когда я уже развернулась к доске записать предложение, увидела, как мой телефон, стоявший на беззвучном, включился и завибрировал. Я так и застыла у доски с круглыми от удивления и непонимания глазами — на экране горела надпись белыми буквами: «Нарцисс». — Елизавета, что ж вы застыли перед доской, словно кого-то вызовете, если напишете это предложение? — сказала Наталья Анатольевна, и класс тут же заржал снова. — Лермонтов, конечно, мистическая фигура, но его стихи пока еще никого в класс не призвали. — Я...Натальнатольна... тут... — я словно дар речи потеряла. А звонили настойчиво, не прекращая, значит, ей точно что-то от меня было нужно. От этой мысли мое сердце сжалось и забилось быстрее. — Что же вы уже кого-то призвали? — искренне удивилась Наталья Анатольевна, а класс, кажется, уже зашелся от смеха. Сама бы посмеялась, но не к месту сейчас ваши шутки, ой, как не к месту! Я тут и без вашего Лермонтова могу Сатану призвать, если сейчас не отвечу. — Натальнатольна, мне тут звонят, —пролепетала я, — можно отвечу? Вопрос жизни и смерти. И, видимо, ее впечатлила моя последняя фраза, потому что вместо привычного строгого и принципиального: «На моих уроках не выпускаю»(словно мы - ее заложники), она просто кивнула головой и стала искать глазами новую жертву из класса. Но это все уже неважно! Я схватила вибрирующий телефон и пулей вылетела из класса в коридор, и там прислонилась к стене, чтобы не упасть из-за подкосившихся ног. Потными дрожащими пальцами я смахнула вправо и приложила трубку к уху, прикусив губу. — Христовская, — из трубки послышался строгий холодный голос, — ты соизволишь сегодня явится или нет? Почему ты до сих пор не в школе? Только я обрела дар речи, как тут же его потеряла — интонация Нарцисс не предвещала мне ничего хорошего, мне казалось, что она сейчас на грани того, чтобы придушить меня через трубку, не понятно только, зачем сдерживается. Она часто была строга — да, но выводить ее из себя смели только бессмертные. А я —смертная. Но, судя по всему, уже где-то накосячила. — Елена Викторовна, — наконец выдавила я из себя, стараясь придать ровности своему голосу, — у меня же урок только завтра, сразу после ансамбля, я пом- — Христовская, какой урок? — ее холодный глубокий голос даже через трубку пробирал до мурашек. — У тебя зачет, а ты до сих пор не в школе. — З-зачет?.... — Христовская, бегом! — я уверена, перед тем как это сказать, она выдохнула, закатила глаза и поджала губы. Вызов тут же был сброшен, и меня словно током прошибло; будто пугливый кролик, услышавший выстрел ружья, я рванулась с места. Перепрыгивая через две ступеньки, а то и через пять, я совершенно не волновалась о том, что кто-то окликнул меня на третьем этаже, о том, что чуть не сшибла уборщицу на одном из лестничных пролетов, чуть не врезалась в стену на повороте. Сердце часто стало бухать в груди, в ушах стучала кровь, на адреналине я перемахнула через турникет, сшибла плечом дверь и выскочила на улицу. Кажется, кто-то кричал мне вслед... Зачет! Черт, как я могла забыть! Мысленно влепила себе пощечину за то, что, наверняка, витала в облаках, когда Нарцисс говорила об этом. Но думать сейчас о том, в какой момент моя память подвела меня, не было времени. Дорогу от школы до дома, заученную до автоматизма, я пробежала сломя голову за семь минут — почти вдовое меньше обычного. Весь путь я помню смутно, кроме ярко-горящих легких и остужающих капель дождя на лице. Кажется, я чуть не сшибла ребенка и сама чуть не упала, поскользнувшись на мокром асфальте, когда на большой скорости заворачивала в особенно узком месте, его мать что-то кричала мне вслед, но, думаете, это меня остановило? Я вылетела на дорогу на красный свет, и в меня чуть не врезалась машина, я наступила в лужу, промочив кеды и ноги по щиколотки, еще на одном крутом повороте влетела плечом в кузов грузовика и нормально отдышаться смогла только в лифте. Да уж, не стоило мне делать резкой остановки после такой пробежки, но я не могла думать не о чем другом, кроме зачета. Мое сердце стучало так часто, что, казалось, оно сейчас проломит мне ребра, и кроме пульсации крови я ничего не слышала и думала, что она вот-вот польется из ушей. Мне стало плохо, и я схватилась за ручку под зеркалом, чтобы не грохнуться в обморок в лифте. Это было бы глупо. Я пыталась привести дыхание в норму, но получалось прерывисто. Доехав до 10-го этажа, я нашарила в кармане юбки ключи и открыла квартиру. Как же хорошо, что дома сейчас никого и никто не увидит меня такой: в мокрой одежде и обуви, с взлохмаченными волосами и бледным лицом. Как только я почувствовала, что мне лучше, тут же сбросила с себя мокрые кеды и зашла к себе в комнату. Там я наскоро бросила в сумку дневник, папку с нотами, сухую рубашку и колготки из шкафа, схватила футляр со скрипкой, обулась в другие ботинки, накинула на себя дождевик и вышла из квартиры. Ну, итого, с того момента, как мне позвонила Нарцисс, прошло всего пятнадцать минут. Можно выдохнуть. По идее, если она позвонила сразу перед началом зачета, когда только первоклашки выходили, то у меня еще есть время порепетировать — шестой класс самый последний. А до музыкалки я дошла быстрым шагом — она находилась в дворе моего дома. Повезло. Только я зашла внутрь и сняла плащ, как меня тут же подцепила возникшая из ниоткуда Верка — моя одноклассница здесь. — О, Лиз, привет! — сказала она, как только подошла. — А ты чего это, пришла в плаще и все равно мокрая? — Да история, потом расскажу, — отмахнулась я. — Вы где раскладывались? — В 16-ом, — ответила она. — Но я бы на твоем месте не стала бы разыгрываться в мокром. И то верно. Всучив Верке свой футляр, я схватила сумку и убежала переодеваться в туалет. Там пришлось выбросить колготки — стрелка разошлась страшно и их было уже не спасти. Наверно, порвала, когда заворачивала и чуть не сшибла ребенка. Лифчик, конечно, тоже был сыроват, но сменный я с собой не захватила. Черт, хорошо, что мне вообще пришла в голову мысль захватить с собой сменные вещи, а то в комиссии меня могли не так понять. Ну мало ли, о чем они бы подумали, увидев ребенка в мокрой одежде. Быстро переодевшись, я зашла в 16-й, и сразу же в дверях на меня набросилась с объятиями Крис — вторая моя одноклассница здесь. Вообще, она Христина, но мы зовем ее Крис. — Что-то ты припозднилась в этот раз, — с улыбкой сказала она, отлипнув от меня. — Решила Цветочку нервы потрепать? Цветочек — это Нарцисс. Ну то есть, итак очевидно, что нарцисс — цветок, но тут — именно Цветочек. Это прозвище, которое придумали Крис с Веркой для Елены Викторовны, уж не знаю зачем, имя-отчество у нее вроде не сложное. Видимо, из-за фамилии. Да, я сама удивилась, когда впервые увидела ее на доске расписанием, что висит в холле, но там так и было написано — Нарцисс Е.В. — Я что по-твоему за ночь бессмертной стала? — саркастично ответила я. — А чего тогда опаздываешь? — спросила Верка. — А уже вы выступали? — спросила я, и обе мотнули головой. — Там только третий класс зашел или около того, — ответила Крис. — Ну тогда, считайте, и не опоздала. Ладно, дайте разыграюсь. Главное, чтобы Нарцисс устроила эта отмазка, хотя я понимала, что разговора с ней по этом поводу мне не избежать. Я достала ноты и поставила их на пюпитр, открыв нужные. Скрипка, вроде бы, настроена, так что я начала с гаммы. У меня си минор, не самая сложная — всего два диеза при ключе, но я же уже шестой класс! как сказала бы Нарцисс, поэтому мне надо лезть аж в седьмую позицию и играть сразу по восемь, потом по двенадцать и по двадцать четыре на смычок, а затем — арпеджио по девять. В принципе, у меня все получается, только, когда гоняю по двадцать четыре, мне не хватает скорости и последние несколько нот приходится силой «впихивать» в смычок. Ну, хотя бы этюд мне дали легкий. Он, правда, длинный — аж на две страницы(а для этюда это довольно много) — но зато построен по простой формуле рондо: рефрен, эпизод, рефрен, эпизод... Не сложный, в общем. Я быстро выучила. Но проблема сейчас была в том, что от дождя и ветра мои пальцы закоченели, а в тепле — распухли, отчего стали двигаться еще хуже, и вдобавок я не смогла снять кольца, что тоже не способствовало улучшению моей игры. Но кое-как по разу я все-таки сыграла свою программу. Ну и ладно, черт с ней, сыграю потом еще раз, к тому же: — И все-таки почему ты пришла так поздно? — снова поинтересовалась Крис. - Ты же близко живешь, обычно раньше всех приходишь. — Марафон со школы пробежала, — усмехнулась я, положив скрипку обратно в футляр. — Есть расческа? — Да ладно, серьезно? — удивилась Верка и, покопавшись в своей сумке, бросила мне черный пластиковый гребешок. Не, ну, святой человек — что ни спросишь — все есть! — Ага, сидела на русском, выхожу к доске и вдруг она мне звонит, — усмехнулась я, расчесывая свои спутавшиеся влажные патлы. — Я чуть инфаркт не схватила, честное слово, когда про зачет услышала, как рванула с места. На адреналине аж через турникет перескочила, прикиньте? — Ну даешь! — Так ты же не ходишь в школу в дни зачетов, - сказала Крис. — Ну, забыла про зачет, — отмахнулась я, яростно борясь с колтуном на затылке. — Так всем же вроде говорили, — возразила Верка. — Ой, все! — отрезала я и бросила ей расческу. — Тоже мне, компьютерный мозг, — проворчала она. Я закатила глаза и уселась на кресло за учительский стол, а Верка взяла скрипку и стала гонять свою гамму до мажор, а затем пассажи в этюде. А я пыталась стянуть кольца с пальцев. Вообще, надо сказать, Веркины слова заселили во мне некоторые сомнения, и я стала прокручивать в голове предыдущие уроки и слова Нарцисс. Помню, как она говорила, что зачет в конце месяца... чтó надо подучить. Но про точную дату и время репетиции — ни слова. Вот, бывает такое чувство, когда точно знаешь, что момент был, просто какая-то конкретная его деталь как ядерное пятно, и не можешь вспомнить, хоть тресни. А у меня такое чувство, будто и момента самого не было. Да и потом, как это мне надо было головой удариться, чтобы не запомнить два числа? С другой стороны, не могла же Нарцисс просто не сказать мне, вот всем сообщить, а мне — нет. Специально ли, умышленно, ну не могла и все тут! Вдруг дверь в класс отворилась, и я вскочила со стула, быстро обойдя учительский стол. Конечно же, к нам в кабинет зашла Нарцисс, кто же еще. — Явилась, — бесстрастно сказала она, заметив меня. Ну, спасибо, я тут к вам мчалась на всех парах, чуть под машину не попала, а вы: «Явилась». Не запылилась, блин. — Почему не разыгрываешься? — Я разыгралась, — ответила я, сжав в кулаке кольца. Пальцы все еще плоховато сгибались. Нарцисс, без лишних слов, бесцеремонно взяла мою скрипку и, положив на плечо, провела смычком по ля и ми. — На расстроенной скрипке? — спросила она, вопросительно изогнув бровь, безмолвно говоря: «И это так ты разыгралась». — Христина, дай ля. Крис взяла свою скрипку и начала тянуть ля, пока Нарцисс крутила машинки. Я восхищаюсь навыками, суть которых, так сказать, не могу понять, конкретно сейчас — вообще не понимаю, как она слышит эти тонкости звуков, то есть, там, вроде бы, слышна прима, но Нарцисс все равно постоянно докручивает машинками какие-то миллиметры или я сама кручу под ее диктовку. И ладно, хоть как-то настроить приму, но от одной ля Нарцисс точно в квинту настраивает ми и ре, а потом от ре — соль. Не понимаю в восхищении. Наконец, она отдала мне скрипку. — Елена Викторовна, а когда мы выходим? — спросила у нее Верка. — Не спешите, сейчас только третий класс заходит, — ответила она и бросила на меня взгляд, мол, твое счастье, Христовская. Вообще, мне кажется, она больше говорит глазами, чем просто так. А может, это я сама себе говорю ее голосом... — Репетируйте. И ушла. — Хотите шоколад? — предложила Верка. Хорошая мысль, я вот, к слову, не обедала, правда, шоколад — не то что бы обед, но и на голодный желудок на сцене стоять не хочется. Мы разделили шоколад с мармеладками на троих, попутно обсудив насущный вопрос зачета. — Я, вот, вроде бы нормально играю, - сказала Верка, — нигде не сбиваюсь, Цветочек даже похвалила меня однажды. Но я уверена, как только выйду на сцену... — Тут же начнешь лажать перед комиссией, — закончила за нее Крис. — Ты всегда это говоришь. — Тебе легко говорить, — пробурчала она в ответ. Я лишь ободряюще улыбнулась. В этом плане я ее хорошо понимаю — не люблю не сцене стоять, особенно перед комиссией, когда они специально выискивают твои ошибки, а ты от их пристального взгляда только больше сбиваешься. И такая проблема не у нас одних с Веркой, уверена, пол школы такие, если не больше. А Крис — счастливое исключение, уж не знаю как ей это удается, но она перед выступлениями не волнуется вообще. Хотя ей, собственно, и не из-за чего — она по специальности отличница. Круглая. Ну оно и понятно, в принципе, с ее-то преподавателями. С первого по третий класс она занималась вместе со мной у Юрия Петровича, — седой такой дедок, — и он учил нас так, будто мы непременно поступали в консерваторию, в Гнесинку. У него был такой стиль — дать ученикам по десять пьес, по пятнадцать этюдов и гамм, чтобы они все это за месяц выучили и разобрали, а перед зачетом просто сам что-то выбирал. Никогда не понимала, зачем он так делает, но этим не восхищалась. Зачем мне учить десяток пьес, если на зачет пойдут всего две, и не лучше ли отточить их до совершенства, чем мотаться по всем? А потом Юрию Петровичу стукнуло восемьдесят пять, и он решил уйти на пенсию, а всех скрипачей разделили между Нарцисс и его бывшей ученицей, которая проработала у нас всего год. Собственно, нас разделили, и Крис попала к Нарцисс, а у нее особо не забалуешь, хотя грузит она не так как Юрий Петрович. Покончив с шоколадом, мы решили еще раз пробежаться по своим программам. По очереди сыграли гаммы, арпеджио, этюды. Я даже дважды повторила — лишним не будет. Потом мы, от нечего делать, решили повторить ансамблевые пьесы. Только я сама себя иногда не слышала, потому что Верка с Крис на пару в первых скрипках жгли мощное форте. Но все равно вместе мы звучали красиво. А потом мы стали страдать конкретной фигней: стали вспоминать, какие мы вместе знаем пьесы, и пытались сыграть их в унисон, мы с Крис соревновались кто первым собьется, играя на скорость «Непрерывное движение», потом они с Веркой сделали то же самое, но с танцем Дженкинсона, мы повторили этюды еще раз и даже устроили небольшое фехтование смычками, чуть не сломав их. Но надо же было как-то коротать время. Иногда к в класс заходили и другие ученики, чтобы забрать футляры и другие свои вещи, и тут же уходили. В итоге, все-таки угомонились, Верка открыла сухарики, и мы дружно начали ими хрустеть. Как раз в тот момент к нам снова заглянула Нарцисс с новостью, что остался последний пятый класс Тамары Львовны(другой преподавательницы по скрипке), и их всего четыре человека. Сообщила так же и последовательность наших выходов — Крис, Верка и потом я. Меня позабавила мысль о том, что я завершающая на зачете — мы были единственными в школе скрипачками-шестиклассницами, а выпускники сдавали в другой день. От мысли, что зачет уже вот-вот, Верка заметалась по классу, причитая от волнения, схватила скрипку и принялась наматывать гамму по кругу. Понимая, что в такой обстановке порепетировать не удастся, я уселась на учительское кресло, с улыбкой наблюдая за Веркой. Теперь ее уже ничем не успокоишь, бесполезно. Она всегда так переживает и говорит, что не сдаст, но еще не разу не ходила на пересдачу. Я, конечно, тоже волновалась, но, строго говоря, сравнивая нас двоих, Верка техничнее меня, у нее больше шансов сдать. Собственно, она всегда лучше меня и сдает. А я на оценку выше тройки не рассчитываю... Ненавижу ждать, но наконец мы отыграли. Собрались опять в 16-ом делиться впечатлениями и ждать оценок. Эмоциональней всех, конечно, рассказывала Верка, она вообще вышла из малого зала бледная как мел. У меня тоже ноги подкашивались, и все пошло плохо с самого начала: я запнулась в гамме по восемь и зачем-то начала сначала, хотя нужно было продолжать, потом я сфальшивила вообще во всех арпеджио, зато этюд быстро и бегло отгоняла и ушла. Не знаю даже теперь, на что расчитывать. Но вот в класс зашла Нарцисс, и мы притихли. Первой раскрытый дневник подала Верка. — Болотняк, три, — объявила Нарцисс, выводя в дневнике роспись, — с минусом. — Но почему три? - завозмущалась Верка. — Я же все сыграла! Ну, чуть-чуть совсем сбилась. — Сбилась там, сбилась здесь — вот на тройку и насобирала, — ответила она. — А минус-то за что? — За дело, Болотняк, за дело. — Ну, минус уберите, хотя бы! Елена Викторовна, я же все сыграла, все выучила, честно! Хотите я вам прямо сейчас сыграю? — На зачете надо было играть, сейчас мне зачем? Мы с Крис просто молча наблюдали за сценой. Ох, Верка! Мне бы твою смелость так с ней спорить. — Елена Викторовна, пожалуйста... — Все, Болотняк, получила оценку? Иди, — отмахнулась Нарцисс, показывая, что разговор на этом окончен. Верка схватила футляр и выбежала из класса, позабыв про дневник. — Кто-нибудь передайте ей ее тройку, — сказала Нарцисс, молча расписываясь в дневнике Крис. Кто бы сомневался — у нее пять. Забрав свои вещи и Веркин дневник, Крис ушла догонять подругу, сказав, что они будут ждать меня на улице. Я кивнула, и, как только она вышла, у меня в животе опять затянулся болезненный узел. Я подала дневник. Нарцисс окинула меня взглядом и молча что-то настрочила в дневнике, пробежалась глазами по странице, а затем закрыла дневник и скрестила руки на груди. — Поговорим насчет твоего опоздания, — начала она. — Простите, больше такого не повторится, — быстро ответила, пока меня сканировали голубые глаза напротив. — К тому же, я не сильно опоздала. Я же успела на зачет. Даже разыгралась. Нарцисс помолчала секунду, а затем хмыкнула и отдала мне дневник. Я раскрыла его и уставилась на страницу не веря своим глазам. Четыре. Без всяких минусов, просто четверка. — Молодец, Христовская, — сказала Нарцисс, и прекрасная тень улыбки скользнула на ее лице, — удивила. В классе ты играла хуже, все-таки подучила. Видно, занималась всю ночь и зачет проспала. — Вы не говорили, — тихо прошептала я. Лицо Нарцисс снова стало каменным. Черт меня дернул сказать! Ну, кто меня просил? Я ведь даже не знала точно... — Хорошего вечера, — сказала она холодно. — Завтра урок, не забудь. «И ансамбль» — добавила я про себя и вышла из класса, забрав свои вещи. У меня четыре!... Меня похвалила Нарцисс!...