Часть души — струна

28 октября, Погода оставляла желать лучшего: что вчера днем, что сегодня утром шел дождь. Но я люблю дождь. Он всегда приносил что-то такое, от чего моя душа пела. Солнечные дни я, конечно, тоже люблю, когда не слишком жарко, но дождь доставляет мне особое наслаждение. Вчера я была сильно удивлена тем, что мать ни словом не обмолвилась о моем побеге с урока. Не было даже намека на то, что меня ждет серьезный разговор. Неужели ей не сообщили? С чего бы Наталье Анатольевне молчать об этом? Ведь ясен же пень, что промолчала, иначе, расскажи она моей классной, с которой они, кстати, хорошие подруги, мать точно узнала бы об этом и начала чихвостить меня прямо с порога. Или еще раньше — по телефону. Но ни того, ни другого не произошло, и спать я ложилась со странным предчувствием. Завтра литература первым уроком — нужно обязательно поговорить. Я как всегда проснулась на час раньше родителей и брата и была приятно удивлена, услышав стук капель о стекло. Что ж, неплохое начало дня. Пока заваривала кофе и искала в холодильнике йогурт, еще раз прокручивала в голове события вчерашнего дня: звонок Нарцисс, побег из школы, разговор в классе... Мысль о том, что меня похвалили вызвала волну приятных мурашек на коже. Не подумайте только, что я падка на похвалы, нет, просто подобное от Нарцисс — нечто особенное. Не только потому что мне мало кто говорит какая я молодец. Во-первых, специальность никогда не давалась мне легко, в отличие, например, от школьных предметов или даже сольфеджио; каждое произведение нужно досконально изучить, разобрать по тактам, проработать динамику — на это всегда уходил не один вечер. И ладно дома играть, но на уроке перед Нарцисс у меня каждый раз как будто руки отнимаются. Бывали единичные случаи, когда удавалось сыграть так, как надо, и в такие дни похвала от принципиальной строгой Нарцисс — высшая награда. Пожалуй, это можно было бы сравнить с битвой за победу, в ходе которой сердце загорается азартом и решимостью, и как только эта горячая искра обжигает сердце, ты понимаешь, что не примешь поражения... Собственно, редкие приятные слова от Нарцисс и сдача зачетов на грани тройки и четверки —взаимосвязанные вещи. Мне редко удавалось выиграть битву, и с другими учителями тоже, а с ней — особенно. Отчего-то идти к победе хотелось самым тернистым путем, но только чтобы она действительно оценила результат, и ни в коме случае — заметила царапины от тернистых кустов, сквозь которые я заставляю себя продираться. Вот поэтому я была так приятно удивлена — все-таки твердую четыре поставили, без каких-то там минусов. Осадок остался только разве что после выговора за опоздание. Пожалуй, стоит разобраться в ситуации, сегодня на уроке, после ансамбля. На улице моросил мелкий дождик, небо было затянуто однотонными светло-серыми тучами. Я шла по заученной до условных рефлексов дороге до школы с легкой сумкой и тяжелым предчувствием — первым уроком была литература и после нее меня ждал разговор по поводу моего побега. Ох, знали бы вы с каким тяжелым сердцем я заходила в кабинет русского, стараясь максимально избегать взгляда Натальи Анатольевны, прошла к своей последней парте, у которой, нетронутая никем, стояла моя зеленая спортивная сумка с учебниками; на уроке я молилась несуществующему божеству, чтобы меня не спрашивали. Это волнение, закрутившееся тугим узлом в желудке, не давало сосредоточится на том, что мы читали, я просто сидела и плотно штриховала карандашом страницу блокнота, и мне казалось, что урок уж никогда не закончится. Спасибо, конечно, несуществующему божеству, что меня редко спрашивали, но сейчас я бы предпочла и вовсе оказаться дома. Смотря в одну точку и делая монотонные движения рукой, я невольно навострила уши и стала прислушиваться к тихим шепоткам, иногда пробегавшим по классу; отчего они смеются? Неужели придумывают, как меня будут отчитывать? Нет, конечно, мне все равно. Звонок. Класс проснулся, все тут же начали собираться, говорить, и в этом гуле потонул задорный голос Натальи Анатольевны. Быстро покидав все в сумку, я надеялась смешаться с толпой, протолкнуться и выскользнуть из класса, из рук руссички... Не удалось. Я чуть инфаркт не схватила, когда она опустила мне руку на плечо с фразой: «А вас я попрошу остаться», я аж подпрыгнула на месте, запищав. Пришлось остаться. Когда Наталья Анатольевна закрыла дверь кабинета, я почувствовала себя отрезанной от мира. — Лизавета, — торжественно начала она, энергично прошагав к столу. — Хотите яблоко или конфету? Что?... Я встала как вкопанная. Вот так выпад. Не припомню, чтобы для угощения нужно было запираться в кабинете... Вероятно, паранойя в школе может развиться быстрей, чем нам кажется. — Ничего не хочу, — ответила я немного нерешительно. — Я обсудить хочу. Но конфету все-таки пришлось взять — уж очень настойчиво русичка мне ее впаривала, даже отказываться стало как-то неудобно. Ну, ладно, может, Верке скормлю, если в сумке не забуду. — Да, ваш побег — это, конечно, оригинальный способ уйти от доски, — манерно и весело сказала Наталья Анатольевна. — Так прямо... внезапно, я бы сказала. Уж от вас такого точно не ожидаешь. От ее широкой и лучезарной улыбки мне почему-то стало не по себе. Я серьезные вещи, вроде, пришла обсуждать, а она улыбается... Хотя, с другой стороны, хорошо, наверно, что она не рвет и мечет... — Это была... неожиданная случайность, — выдавила я. — Да, все в порядке, я понимаю, — ответила она и даже приобняла меня за плечо. Вот теперь уж мне стало совсем неловко! Терпеть не могу, когда меня трогают без моего согласия! Пусть и немого, но тем не менее! — Правда? — криво улыбнулась я. Что-то не верится. — Конечно! Я понимаю, есть много вещей важнее русского языка. Ах, вот оно что! Высвободившись из-под ее руки, я бросила краткое «спасибо за понимание» и вылетела из класса. Сжимая кулаки до боли, я сбежала по лестнице к кабинету алгебры. Да, есть вещи и поважнее вашего дурацкого языка! Мир на нем не клином сошелся. А мне так уж он тем более не сдался — я грамотно пишу. На всех остальных уроках я просидела как обычно — скучала. Нет, работала, конечно, писала конспект и прочее. Но скучала. Изрисовала целых три страницы в блокноте и все какой-то ерундой. Красивой, разумеется, но ерундой. Мне бы с натуры порисовать, поделать художественные упражнения, но все никак руки не дойдут до этого. Мысленно-то я уже представила, как сделаю это, а руками ничего пока не сделала. И зря на самом деле. Как в художественное поступать буду — самой непонятно... А если не поступлю — кто за меня платить будет? А другой специальности я не хочу... Выходя из школы, достала телефон, чтоб посмотреть дневник. По ощущениям, честно, день тянулся бесконечно долго, время ползло, как густая смола стекает по коре. Еще и домашки много задали... Но по дороге домой я все думала о том, куда хочу поступить. Тут мне бы, конечно, сказали — забей, ты же только в шестом классе! Успокойся и радуйся жизни, успеешь еще! Но это если бы было кому сказать. И если б было о чем другом подумать. Так у меня по жизни всего несколько направлений для течений мысли: школа, семья, музыка и рисование; причем последнее всегда упирается в поступление. Я уже решила — пойду на дизайнера. И, допустим, даже выберу вуз, но с моим нынешним уровнем рисования мне на внутреннем экзамене делать нечего. А кто опять же будет платить за обучение? Не думаю, что родителям сильно понравится эта идея... Дома я пообедала в одиночестве. И хорошо. Налила супчик, разогрела и поела в тишине. Просто замечательно! До сегодняшнего ансамбля у меня еще куча времени — почти четыре часа. Решила сделать школьную работу: по истории дописала про Ольгу и выписала по учебнику походы Святослава; а по биологии — признаки покрыто- и голосеменных растений. Но это заняло меня только на час, а оставшиеся три я слушала музыку и штриховала карандашом страницу — упражнение такое, чтобы штрих был ровным и не волосатым и чтобы интервал между линиями был примерно одинаковый. И я все думала — надо с родителями поговорить, желательно, сразу с обоими, чтобы не пришлось дважды все заново объяснять и приводить одни и те же аргументы. В плане образования, да и надо признаться, некоторых других сфер, мои отец и мать несколько консервативны, если не очень сильно. Оно и понятно — возраст, но иногда они просто наотрез отказываются меня слушать; вот, упрутся рогом и хоть ты тресни. Так уже было однажды, когда я хотела в начальной школе помимо музыкалки ходить в театральный кружок. У меня хорошо получалось играть, и родители мои неоднократно это видели в спектаклях, на которые приходили. Но они все же почему-то упорно считали, что не нужно мне заниматься «этим». Мать даже привела аргумент а-ля «Мне твои истерики не нужны». Истерики... Можно подумать меня так легко вывести из себя! Но тогда я все-таки тайком оставалась в этом кружке, отмазываясь тем, что у меня проблемы по тому или иному предмету(предлог, конечно, с отвратительными последствиями), и мне удалось продержаться там еще месяца три, пока мы ставили «Изумрудный город». Я там играла Страшилу. А после этого я ушла оттуда сама... Мать, когда узнала об этом от классной руководительницы, сначала ругала за то, что делала все это тайком, а потом сказала: «Ну, вот, я же говорила, театр — не твое». Вот так, театр — не мое... Ансамбль начинался в 18:30, но в зал нам разрешили зайти только спустя десять минут — народники там все никак не могли наиграться. Занятие у нас проходило в малом зале, но иногда, когда народники уж совсем заигрывались, мы шли в концертный, чтобы до ночи их не ждать. В общем, зашли, разложили инструменты, притащили пюпитры и расселись на стульях полукругом: с одной стороны сидели все первые скрипки, посередине — вторые и совсем чуть-чуть третьих — на другом конце. Стали по очереди настраиваться. Это процесс долгий, учитывая наше количество, — человек 15, — так что до третьих скрипок дело доходило очень нескоро, и пока Нарцисс сосредоточенно крутила машинки, я про себя отметила, что сегодня она пришла в своем привычном закрытом черном платье с серебряными пуговицами; светлые пряди у висков были привычно заколоты сзади, а остальная темная масса — распущена. Вот, настроились. Пришла концертмейстер, и мы медленно затянули пьесу. Ноты нам раздали только недавно, поэтому многие не успели их разобрать, а вот я свою партию даже уже наизусть выучила. Как так? — спросите вы. А чего там учить? — отвечу я. У третьих скрипок самая, самая скучная партия — знай себе тяни половинки и целые для гармонического фона. Это еще повезет, если будут четверти, а если восьмушки — так вообще праздник. Понимаете ли, какое дело — скучная партия. У меня рука устает быстрее держать одну ноту, чем произведение доходит до середины. Обычно, всю пьесу тянут на себе вторые и первые, а если убрать третьих ничего кардинально не изменится, но мы все равно для чего-то тут стоим. Нарцисс еще, будто насмехаясь надо мной, все время говорит мне: «Ты у нас держишь третьи скрипки — без тебя все развалится. Как я могу тебя перевести?». Ах, ну, да, тянуть половинки и целые — это же великое искусство! Что ж вы мне тогда по специальности программу подбираете, где одни шестнадцатые? Я у Елены Викторовны в ансамбле уже два года в третьих скрипках хожу. А я очень хочу перевестись, хотя бы во вторые. Я уж понимаю — первые мне не светят — там играют только лучшие ученики: Крис, понятное дело, Верка... Но неужели Нарцисс считает, что я не потяну партию вторых? Ах, если бы она мне только позволила.... Уж я бы оправдала ее надежды! Вот так я размышляла уже два года, пока учила партию третьих скрипок и пока на каждой репетиции тянула эти несчастные половинки... Вот так мы занимались полтора часа: Нарцисс все время останавливала то первых, то вторых и просила их сыграть свою партию отдельно. С третьими, разумеется. Я не одна сидела в этих третьих скрипках — там были еще три девочки, и мне хватило одного только факта нахождения их в этой партии, чтобы было понятно, что учатся они весьма посредственно. Они еще и постоянно отвлекались, к слову: болтали и хихикали. Гнать бы их из ансамбля в хор! Вот уж где делать ничего не надо.... — Ну, что, Лиз, — спросила Крис после занятия, когда мы все пошли собирать вещи, — как там твои третьи? Вот, еще одна ржущая, блин. — Как обычно, — угрюмо ответила я. У нас от урока к уроку ничего не меняется. — Слушай, — в очередной раз сказала Верка, — ну, поговори ты с Цветочком — пускай она тебя во вторые переведет, если ты там прям умираешь от компании. — От скуки я там умираю, — возразила я. — А с Еленой Викторовной я уже сто раз говорила — без толку. Она все свою шарманку крутит: «На тебе все третьи скрипки держатся! Уйдешь, как они без тебя?» — передразнила я. — Что ты им, нянька? — парировала Верка. — Стой на своем просто, и она переведет, чтоб ты уже только отстала. — Может, ты вместе меня попросишь? — съязвила я. — Спорить-то у тебя с ней хорошо получается. — Ладно, не злись. Я могу поговорить с ней, — вмешалась Крис. — Скажу ей, что ты справишься, ты же гораздо лучше играешь, чем эти двоечницы, которые там сидят с тобой. Аргумент хороший, конечно, но давно уже использованный. На самом деле, Верка и Крис не меньше моего хотели, чтобы меня перевели из третьих, чтобы мы вместе учили одну партию. Но не хочется мне как-то, чтобы еще и они доставали Нарцисс из-за меня. Получу-то потом за это тоже я. Убедив подруг, что как-нибудь все решится, мы попрощались, и я пошла на урок. Сегодня я у Нарцисс последняя, и, вроде бы на ансамбле она ни на кого не ругалась, значит настроение у нее неплохое. А то, бывает, разозлит ее кто-нибудь в середине дня или на ансамбле, а я вечером под горячую руку рискую попасть. Я зашла в кабинет и положила вещи на стул. Елена Викторовна уже сидела за учительским столом и что-то печатала в телефоне. Сегодня она должна была выдать мне пьесы к экзамену, как и после любого зачета. Надеюсь, что-нибудь не сильно сложное. — Та-ак, Христо-овская... — задумчиво протянула она, отложив телефон, и потянулась к одному из своих пакетов. Там лежали ее личные сборники с нотами, все, как один: старые, желтые, заклеенные скотчем. Нарцисс никому не давала их на пользование, только ноты отксерить(а особо забывчивым не доверяла и этого), и каждый день уносила их обратно к себе домой. — Я тут подобрала тебе, — она раскрыла передо мной две книги, желтую и голубую, на нужных страницах. М-да, пьесы, конечно, прекрасные, ничего не скажешь: «Элегия» и «Адажио и аллегретто». В первой сам черт ногу сломит об эти лиги, а вторая не лучше: диезы, шестнадцатые, пунктирный ритм — весь набор, короче говоря. — А можно мне другие пьесы? — нерешительно поинтересовалась я. Обычно, я так никогда делаю — учу, какие дали. Но сейчас, чувствую, могу не выучить. — Думаешь, не справишься? — уточнила Нарцисс. —Есть подозрения. — Ну, а что тебе дать? — Елена Викторовна встала из-за стола и поставила ноты на пюпитр. — Ты же уже шестой класс, Христовская, нельзя же все время детские песенки играть. Я не нашла что возразить и не захотела. Нарцисс взяла мою скрипку и стала играть обе пьесы, чтобы я послушала, как они должны будут звучать. Я залюбовалась... Ее исполнение как всегда было безупречно! Какое упущение, что мне так редко удается его слышать! Все без единого скрипа, стыка, постороннего звука, так чувственно, мягко и сочно. Мне так идеально не сыграть никогда... А еще Елена Викторовна так красива, когда играет, ей прямо очень идет держать скрипку в руках. Она и в обычной жизни ходит с прямой спиной, строго и серьезно на всех смотрит, но с инструментом в руках весь ее вид приобретает какую-то особую грацию, утонченность, причем не меньше, чем королевскую... Я отмерла, когда Нарцисс отдала мне скрипку обратно. Как жаль, что все хорошее кончается так быстро. Сама она села за фортепиано, чтобы подыгрывать мне мелодию, и мы начали разбирать. И тут сразу стоит отметить, разбор пьес мне всегда давался с очень большим трудом. Дело было не только в моей техничности, главная проблема заключалась в том, что я не умела считать. В музыкальном смысле. То есть я как бы знаю, что четверть длиннее восьмушки и прочее, но в игре нормально применить не могу. По-моему, этот косяк со мной чуть ли не с первого класса; учителя все сетуют, но никто до сих пор не научил меня это делать. Мы начали с «Элегии», и вот там как раз встала сложность посчитать четверть, залигованную с двумя шестнадцатыми. Нарцисс считала вслух параллельно с моей игрой, это сбивало не меньше, но минут за двадцать я эту пьесу все-таки осилила. Даже недурно для первого раза получилось, но Елена Викторовна ничего по этому поводу не сказала. «Адажио и аллегретто» можно официально считать самым кошмарным произведением, которое я когда-либо учила. В нем мне было отвратительно буквально все: смена темпа, пассажи с диезами, пунктирный ритм. Я чуть не плакала, когда Нарцисс в очередной раз останавливала меня с фразой «Какая там длительность?» или «Диез, а не бекар». Но я держалась: глотала слезы, кусала язык и играла дальше. И считала минуты до конца урока... — Ох, Христовская, — устало выдохнула Нарцисс, заправив выбившуюся из-под заколки светлую прядь за ухо, — ну, что, давай дневник. Звучало, как приговор. Она пересела за стол, я подала дневник и стала укладывать скрипку в футляр. — Тебе остается только играть, учить и играть, — она расписалась под заданием, — медленно все прорабатывать. — А, может, все-таки другие пьесы? — жалобно протянула я, и мои глаза загорелись надеждой. — Прекрати себя жалеть, — тихо отрезала Елена Викторовна, отвернув голову к окну. — Ты сможешь — я знаю. Последняя фраза, как мне показалось, была произнесена с холодной нежностью. Я чуть не растаяла на месте. Сердце пропустило удар. Так могла сказать только Нарцисс. Как роза, покрытая инеем: тон — колючий холод, смысл — мягкий лепесток. — Иди уже, учи, — сказала она, повернувшись, и по ее лицу пробежала тень улыбки. Только я хотела схватить футляр и сумку и умчаться из кабинета, как вспомнила про свой нерешенный вопрос. — А... почему вы не сказали мне про зачет? — несмело спросила я, заламывая пальцы. — Я ведь поэтому опоздала. Нарцисс слегка нахмурила брови и скрестила руки на груди. — Забыла, извини. Усталость проскользнувшая в ее голосе была так хрупка, что мне она показалась какой-то неестественной для Нарцисс. В то же время, я помнила про заиндевелую розу. — Я ведь всем сто тысяч раз говорила, — продолжила Елена Викторовна, вздохнув и опустив плечи, — уже и не помню кому. Я посмотрела, у тебя в дневнике не было записано, но мне казалось, я тебе говорила... — она пожала плечами. — Извини еще раз. — Д-да, ничего, — я еле нашла что из себя выдавить. Голова совсем перестала работать. — Ладно, иди, — отрезала Нарцисс, и все-таки вышла из кабинета с вещами. После ужина дома я не могла не взяться за карандаш. Видите, я смотрела на Елену Викторовну совсем недолго, но ее задумчиво-усталое выражение лица хорошо отпечаталось у меня в голове. Я засела с блокнотом на своей кровати, вставила наушники в уши и часов до одиннадцати вдохновенно творила. Конечно, портреты рисовать я далеко не мастер, но, на мой взгляд, эмоции передавать у меня получалось. За три часа я сделала два наброска Нарцисс и, на удивление, обоими осталась довольна. Может, однажды я бы и показала их ей... Ну, да, сдались ей мои каракули! Я пихнула блокнот в школьную сумку и погасила свет. Брат все еще играл в телефон на нижней полке, но мне до него никакого дела. Но заснула я тоже не сразу — думала о словах Нарцисс: «Ты сможешь — я знаю». Какие противоречивые! Кажется, она просто как всегда хочет надо мной поиздеваться: дала мне сложные пьесы, чтобы потом на экзамене сказать, что это я виновата — не доучила. Но в глубине души мне хотелось верить, что все не так просто...