устами сириуса блэка

— Прости меня, — говорит Римус. Он чувствует, как Сириус поварачивается к нему лицом и невнятным ото сна голосом спрашивает: — А? Ты что-то сказал? — Нет, ничего, — Римус думал, что Сириус уже видит десятый сон, а оказывается, что тот не спит вовсе. Римус надеется, что Сириус не придаст значения его словам — повернётся к нему, как всегда обнимет и уснёт наконец. А Римус сможет немного подумать о нем самом: о том, какое нелепое создание он из себя представляет. — Ты сказал «прости». — Спокойно шепчет Сириус, — за что? Римус спешит спрятать лицо в подушке. Нет, он бы, разумеется, развернулся вовсе, если бы не Сириус, который не только обнял его рукой, но и переплёл их ноги. Римус от этого никакого облегчения не чувствует. Всё ещё паршиво на душе. — Я не понимаю, почему ты возишься со мной, — с трудом решившись на этот разговор, говорит Римус негромко, все ещё надеясь, что Сириус уснёт за секунду, ничего не ответит, а разговор на эту очень волнующую Римуса, наверное всю жизнь, тему так и не начнётся. Сириус гладит его по щеке, заставляя посмотреть на него. — Ты и так все знаешь, — говорит он, — ты прекрасный человек, замечательный друг и просто охрененный партнёр. Непонятное ощущение в животе, которое сравнимо с тем, которое возникает в день перед полной луной, никуда не уходит. Римус прямо чувствует, что его живот вот-вот взорвётся от переизбытка этого дурацкого всепогащаюгего чувства. — Ты потрясающий: очень кра… Сириус выглядит так, будто понимает, что того, что он сказал ранее, было недостаточно. Поэтому говорит ещё. А Римус, не дав ему продолжить, тут же затыкает его. К счастью, Римусу известно, что заткнуть его можно только одним способом: поцеловать. — Я просто бедствие… — отстранясь говорит он позже. Много позже. Все ещё безумно надеясь, что Сириус уже не слышит его. — Луни… — мягко говорит Сириус, — я… — не найдя слов, он успокаивающе гладит спину Римуса, поднимаясь рукой все выше к шее — медленно, потом аккуратно несильно массирует её. Вторая рука замерла на уровне груди — потом Сириус понимает, что у него есть возможность взять ладонь Римуса в свою, и покоившаяся рука теперь ищет римусовскую. — Я люблю тебя, ты мне очень дорог, — найдя руку, шепчет он, переплетая их пальцы. Старается быть нежным. Черт, как же это нравится Римусу. Но уже ушедшее неприятное чувство возвращается ровно в тот момент, когда Сириус говорит: — Ты самый лучший. Римус хочет слышать эти слова. По-настоящему хочет. Он прямо чувствует, как его губы расплываются в улыбке. Но в тот же момент, на секунду, его тело будто замораживается. Как будто все его конечности и главным образом живот замирают. Как бывает после долгих тренировок: все мышцы атрофировались. Как после шока. Он так хочет услышать, что он хороший. Он даже почти готов себе в этом признаться. Но он не может в это поверить. И отчего так — он не знает. Он привык не быть хорошим, привык считать себя чудовищем и недочеловеком. И дело даже не всегда в его ликантропии. — Это ты лучший, Бродяга, — говорит он дрожащими отчего-то губами, фокусируясь на спинке кровати. Он не сможет посмотреть ему в лицо. Как так вышло, что он в одной постели с Сириусом Блэком? С Сириусом Блэком, который говорит, что Римус лучший?! — Я не понимаю, почему ты мне не веришь, — шепчет тот, — я хочу, чтобы ты доверился мне. Я правда считаю тебя восхитительным человеком и сильной личностью. Сириус двигается к нему вплотную. Его кожа трется о кожу Римуса. Как же приятно! Римус случайно стонет. Мурашки пробегают от места соприкосновения и распространяются практически по всему телу. Как же хорош его парень… — Я тряпка, — говорит он на грани от того, чтобы начать плакать. Не то чтобы он часто вот так себя чувствовал, просто… у каждого же такое бывает, когда долго думаешь о плохом, а потом больше не можешь сдерживаться? Римус не говорил такое Сириусу каждый день. Да и «не верил» он его словам не всегда, по крайней мере, пытался. Но когда одно там — другое тут — и все разом и везде… Все давит и заставляет задуматься, а может, все же ты тут что-то не то — тогда настаёт этот миг. Римус знает, что сдерживаться не нужно. Раньше, когда они не были вместе с Сириусом, он ничего и никому не говорил подобного. Приходилось запираться в ванной или уходить вглубь школы. А сейчас они уже взрослые люди. Римус доверяет Сириусу уже в самом деле на все сто. Сириус знает каждый его уголок. Каждый его комплекс и, напротив, — все то, чем Римус гордится. — Я не могу ничего им сказать, ответить. Я совсем не умею спорить. Я размазня. Ребёнок. Мне проще уйти, чем показать, что я чего-то стою. — Всхлипывая, говорит он, — потому что я ничего не стою… Сириус ничего не говорит. Он знает, что сначала нужно его выслушать до конца. И только потом говорить свои слова. Поэтому он просто продолжает его обнимать. Он надавливает рукой на голову Римуса, чтобы тот положил её на его плечо. Сириус кусает губы. Голова Римуса покоится на его плече. — Я… не могу слов подобрать. Мне очень обидно за все, но я ничего не делаю, чтобы этого не чувствовать, — слезы текут на шею Сириуса — но они продолжают лежать в той же позе, что и ранее, — и это я даже про полнолуния ничего не говорю! Я просто самый большой урод в мире. Сириус хоть и понимает, что если перебить его, то он, скорее всего, в следующий раз ничего не расскажет, но он уже сам, очевидно, не выдерживает, потому что начинает гладить Римуса по волосам, заставляя поднять его голову, чтобы заткнуть уже его такой (прекрасный) рот поцелуем. Он использует собственную технику. — У тебя очень красивые и привлекательные губы, — говорит Сириус, пытаясь скрыть истинную причину поцелуя, потому что на самом деле, Римус в этом уверен, он сделал это из-за того, что Римус прав: терпеть его невозможно. — Прости, — хнычет он. — Я опять чего-то лишнего… — Нет, продолжай. Римус на секунду даже успокаивается. Перестает плакать. Потом он смотрит на Сириуса. Его глаза… почему он так на него глядит? Неужели потому что любит в самом деле? Это как удар в спину. Римус иногда успокаивает себя именно тем, что его никто не любит и никому он не нужен. А потом это… — Я… идиот, — щеки снова становятся мокрыми, — беспомощный. Я только всем мешаю, — после небольшой паузы продолжает он. И Сириус просто крепко обнимает его. И ещё крепче. Так хочется слиться с ним навсегда. Стать одном целым. Чтобы их тела исчезли и остались лишь души. И только они вдвоём. Римус так его любит. Он так ему благодарен. — Я не могу отказать, и люди мною пользуются. Римус чувствует, что на его шее там, где Сириус целует его, или очень рядом с тем местом становится мокро. Это его слезы туда дотекли? Он такой плакса? Но нет, он быстро понимает, что это не из его глаз течёт эта мокрая дорожка. Сириус плачет из-за него. Как стыдно. Так не хочется расстраивать его. — Прости, — чуточку испуганно, тихо говорит он, сам этому удивляясь. — Ты такой хороший, — улыбается Сириус. Почему? Он отстраняется от объятий, садясь на колени Римуса. Проводит пальцем по его носу, плавно перемещаясь к губам, а потом и к подбородку. Его палец чувствуется таким правильным и нужным. Очень-очень нужным. И, если честно, Римус, не будь сейчас в такой ситуации, просто взял бы его в рот и облизал. — Смотри, — ласково говорит Сириус, — я очень импульсивный. Очень громкий и мешающий всем. Я не могу ждать и постоянно тебя отвлекаю. Я делал тебе больно. Ты из-за меня плакал. Римус смотрит на Сириуса. Что он этим пытается сказать? Или это тоже своего рода откровения? В темноте видно плохо, поэтому Римус не замечает причины почему, но Сириус вытирает глаза. Возможно, из-за усталости. Наверное, Римус ему надоел. — Прости ещё раз за это, — говорит Сириус, вновь беря руки Римуса в свои. — Я могу быть излишне саркастичным и постоянно ревную; я могу пойти и напиться без причины. Я не умею толком любить, потому что родители в детстве не научили. Ещё я боюсь пауков. — Сириус перебирает пальцы Римуса. — Я ужасный, и я это знаю. — Ну и что с того? В каком месте ты ужасный? Ты умеешь любить, Бродяга. Я чувствую твою любовь, значит, умеешь. — Римус наклоняется максимально близко, больше не плача, — ты меня не отвлекаешь, если я реально занят — а по пустякам, это не считается, ты просто хочешь побыть со мной. Римус обнимает Сириуса снова. Ему не надоест. Нет. — Ну да, импульсивный, но зато не раздумываешь над решением. И у тебя нет паранойи. Ну а ревнуешь ты… — Римус вздыхает, уже и впрямь успокоившись после своих слез, — ты работаешь над этим. Римус замечает, что Сириус кивает на каждое его слово. Ну вот, он согласен с ним. Это хорошо. — А насчёт… — медленно говорит он, когда Сириус уже начинает ему улыбаться со все тридцать два. — Видишь? Ты все мои недостатки, — Сириус делает кавычки в воздухе, — превратил в достоинства! Так вот к чему он клонит… Римус знает: он плохой. И ему нужно подтверждение этому! Он плохой! Зачем Сириус пытается его переубедить? Он должен сказать, что Римус никудышный… Что он… ему не нужен… Так ведь? Почему Римус наслаждается этой мыслью? Потому что никогда не поверит, что он лучше кого-то другого?.. Он боится сказать о себе что-то хорошее, потому что боится, что его слова опровергнут, что его унизят и будут над ним смеяться. Но почему никто не говорит ему о его плохих качествах? Они ждут момента, когда Римус сдастся, чтобы застать его врасплох? — Попробуй сказать так о себе, — Сириус целует его руку. У него такие нежные губы… Римус бы отказался, но Сириус так старается… Да и вдруг в этот раз получится? — Давай ты, — решает сказать. Он всё ещё немного страшится говорить про себя приятности. Он знает, что ему будет стыдно за это. — Ну-у… Ты не умеешь спорить? А как насчёт того случая с Лили? Когда её назвали грязнокровкой, ты очень даже защитил её. В нужной ситуации ты можешь и это. А споры — это не твоё, ты их просто не любишь, вот и всё. Сириус, всё ещё сидя на коленях Римуса, вдруг резко, взяв его лицо в свои ладони, целует. Но он ненадолго остаётся в таком положении. Продолжает: — Ты можешь ничего не стоить, только если будешь мной, — усмехается Сириус, — да ладно, я шучу. В каждом из нас есть что-то хорошее. И мы все чего-то стоим. — И тепло улыбнулся. — Я знаю, просто, мне кажется, во мне нет того самого… стержня. — Это вообще последнее, в чем ты можешь себя обвинять, Лунатик! — кажется, Сириус совсем перехотел спать, потому что он восклицает эти слова, — ты каждый месяц разрываешься под полной луной и даже не жалуешься! Да ты герой! А Римус молчит, пряча глаза. Да, он старается не говорить о том, насколько это больно, но… — И ты заслуживаешь всех наград этого мира, — Сириус наваливается на него всем телом, — ты должен говорить об этом, кстати. Ты понимаешь, что имею в виду. Римус обнимает его. Ему действительно стало легче после всего. Он успокоился. Пусть он ещё не совсем понял, зачем Сириус все это делает, но ему это нравится. Это ещё не значит, что он перестанет об этом думать, нет. Он знает, что ещё много раз будет лежать вот так с Сириусом или один и думать о всяком. И специально будет унижать себя. Но сейчас слова Сириуса придают ему небольшую уверенность, что тот его любит. Возможно, Римусу и вправду стоит задуматься о другой своей стороне. Он зевает. И Сириус зевает. Он лежит на нем. Такой тёплый — и тяжёлый, если уж и говорить честно. Он настоящий. Это не выдумка. Он гладит Римуса по плечу. Проводит своей рукой по его коже. Римус опять хочет издать стон, но уже контролирует себя. — Спасибо, что выслушал меня. — Спасибо, что доверяешь мне. Кажется, сейчас Римус может сомневаться в чем угодно: в себе, своей сущности, в том, кем он является — да много в чём, но одно он знает точно: Сириус будет с ним до конца. И в горе, и в радости. Он разделит с ним все счастья, горести и обиды. Римус невербально говорит, что любит его, когда сам на секунду соглашается с его словами. Боже, если бы только они сейчас были не такими сонным и уставшими. Римус бы расцеловал его! Но Сириус уже храпит, и Римус это замечает. — Спокойной ночи, Бродяга. — Спокойной ночи, Лунатик.