The prerogative of hate.

Когда-то совершенно родной человек становится полностью для тебя «пустым» - серым пятном, что не выделяется из всех остальных «пустых». Крошка воспоминания о днях, когда ты смотрел на него с улыбкой, просыпался и первым делом думал о том, как хорошо было бы посетить этот музей вдвоем, потому что там привезли новый экспонат, а после пойти в ближайшее кофейню и с удовольствием выпить чашечку чая. Раньше было совсем не так. Что изменилось с тех пор? Многое. Когда вы уходили друг от друга, то махнули рукой: «а что станет, исчезни ты или пропади из моей жизни? Ничего». По крайней мере ты так думал, основываясь на своем опыте. Но с одной из деталей ты промахнулся - он не «опыт». Он и никогда им не был. Да, ты его ранил из раза в раз, вонзал нож в спину, несколько раз прокручивая, но потом вытаскивал. Вытаскивал и, понимая ошибку, шел извиняться на коленях, пока с рук капала кровь. Его кровь. На тебя снисходительно смотрели и каждый раз, понимая тебя, прощали. От этого было куда больнее, чем... чем если бы он сразу сказал тебе, что готов от тебя отказаться. Тогда ты ещё подумал, что он ближе всех тебе людей. Кроме него и кроме тебя друг у друга у вас нет людей. Да и зачем? Вы ещё в молодости поклялись на пальцах, что будете друзьями, которые никогда и ни за что не повернутся спиной. Я ошибся. Знай я тогда насколько, не просил бы его снова и снова вернуться. Не стал бы причинять боль и проталкивать кинжал глубже. Я был слишком далек от этой мысли и сейчас, когда остался в полном одиночестве, я сожалею. Прости меня, Дилюк. Все началось задолго до нашей встречи. Мое детство не было из тех самых ярких воспоминаний, которые сейчас есть у детей моего возраста на тот момент. День за днём я бегал в магазин за бутылками с очередным алкогольным напитком для своего папаши. Он был не в себе. Все время что-то бубнил про деньги и мою мать, сбежавшую от условий, которые сам для нас и воссоздал. Это было хуже ада. Хотя я никогда не видел этот «ад». Да и откуда мне знать, что там? Я ведь и в «рай» не верю. Отец думал, что если посадит нас на поводок, то мы будем, подобно собакам, вилять хвостом и ходить вокруг него на задних лапках, потакая каждому его желанию. Принесите то, скажите это. Я за это время выучил несколько тошнотворных привычек, которые временами спасали мне жизнь. Когда он был зол, то это всегда было заметно по его пальцам: отец сбигал и разгибал указательный палец. Этот палец плохо работал после аварии в Англии, когда папаша был в очередной раз в стельку. Ему выписали штраф, а он, вместо того, чтоб его выплатить, пару раз врезал полицейским, а потом и нахамил участковому, что тот, шваль подзаборная, не умеет работать. Ему дали два месяца. Знаете, именно за эти два месяца мы с мамой смогли нормально пожить. Даже думали о том, чтобы убежать, но маме было жаль отца: — Кэкэ, мы с твоим отцом прожили двадцать лет вместе. Он тоже живой, тоже хочет жить, как все другие. Так что давай немного потерпим? Все наладится. Я заработаю деньги. И мы обязательно уедем отсюда. Просто потерпи немного, хорошо? — Мам, ты же понимаешь, что это не прекратится, когда его выпустят? Ты же понимаешь, что мы вернёмся к его рациону? — Давай потерпим. Чуть-чуть осталось. За эти два месяца мама смогла выручить немного денег, со своей зарплаты с работы и после сдачи макулатуры. Жилось туго, зато спокойно. Мы с мамой по вечерам гуляли вдвоем, радовались жизни и минутам, которые проводили вместе. Друг с другом в полном спокойствие. Говорили на разные темы. Я узнал о многом. Мама, как оказалась, всегда хотела сбежать из дома, но не могла подвести меня. Боялась, что однажды муж погубит собственное чадо. — Если бы я могла и не боялась, я бы уже давно ушла, но.. — ее теплая материнская рука прильнула к моей бледной холодной щеке. — Кэкэ, давай ещё немного потерпим, м? Я понимаю, что прошу многого и чего-то слишком давящего на тебя. Я не брошу и не оставлю тебя. — Мам, – я медленно убрал ее руку с моей щеки, вкладывая ее ладони в свои, сжимая в руках. Руки до ужаса холодные то ли от мороженого, то ли от ее чувств, что смешались внутри и кипели, забиваясь в одну точку, — я тебя тоже люблю, но знаешь, если тебе тяжело или сложно, то просто беги. Не оглядывайся и не сожалей ни о чем. Бери деньги и уходи, хорошо? Отец скоро умрет от такого количества выпивки, и я тоже стану свободен, а после найду тебя. Сейчас ты можешь зажить иначе. Ты прекрасна и телом, и душой. Ты можешь найти что-то для себя: мужчину, ребенка и работу. Мама грустно посмотрела на меня. Она чувствовала вину за сказанное, потому что чувствовала, как трясутся мои руки. Она взяла мои ладони в свои и крепко сжала, а потом прислонила к своему лбу, заливаясь молчаливым рыданием. Ее плечи дрожали, а мои руки становились мокрыми от града слез. Все, что я сейчас мог – молча быть рядом. Я понимал, как сейчас тяжело и что это все невыносимо. Она не могла бросить отца. Не могла бросить меня. Каждый раз я понимал, насколько огромен этот камень. Перед ней стоял выбор и она металась. Такая жизнь ей была не нужна, но и она жалела отца, просто потому что прожила с ним столько лет, а тут вдруг решила бросить. А куда ей идти иначе? Она попусту станет брошенным щенком, что начнет слоняться по улицам из угла в угол. Лучше так, чем совсем никак. Возвращаясь к тому, почему же он все же сгибал именно это палец, так причина крылась в том, что именно указательный палец всегда забивался и толком не двигался. Ему была необходима именно эта рука, которой он брал очередную доску, бутылку или что-то тяжёлое и лупил сына и мать. Как-то он ударил сына включенным утюгом прямо по плечу, потому что тот не принес ему выпивку, по той причине, что магазины были закрыты. Отец ещё имел привычку нервно смеяться, когда кто-то шел поперёк его слов. Имел привычку плеваться, когда кричал, срываться на сыне, когда чем-то был недоволен. Отец никогда ни извинялся, ни благодарил. Ему было это не нужно. Вернее, он считал, что это лишь пустая трата времени и слов. Он ненавидел и маму, и меня. Я никогда не винил маму в том, что она ушла и оставила меня. Мы говорили с ней об этом не один раз и, честно сказать, я даже был рад и доволен. Я не держал на нее ни обиды, ни злости. Мама столько пережила: защищала меня, кормила, одевала.. а мне было ужасно больно смотреть на ее потуги. Я плохо переносил мамины синяки и слезы, ее слова о новом и ярком будущем, где нет отца. Где он умер. Думаете, я слишком жесток по отношению к нему, потому что мечтаю о его смерти? Каждому свое. Я всегда видел жизнь лишь там, где нет отца. Я не не любил его, просто не считал кем-то нужным и важным в моей жизни. Знаете, ведь равнодушие порой куда хуже, чем ненависть. Благодаря отцу, я научился выключать чувства в нужный момент. Спасибо хоть на этом, отец. Мы остались с этим человеком наедине. Он спал днями, а я учился. Я днями проводил в библиотеке и читал книги. Было малость позорно, конечно, ходить в этих лохмотьях каждый день. Вонючих и страшных. — Ты где был, малолетний говнюк?! – Снова пьян. Он ходил по дому уже шатаясь и кидаясь бутылками. Осколки летели в разные стороны, капли медленно стекали по стенам и разбитому стеклу. — Я купил, что ты просил, бери, – монотонно отвечая, я оставил пакет с алкоголем на кухонном столе. — Ты где был, сукин сын? — Я твой сын. — Ты? — Он заливался смехом, а после шел на кухню, шатаясь и хватаясь по пути за все, что только могло удержать его. — Ты - бельмо на глазу. Ты никогда не был и не будешь им. Мой сын.. никогда бы не был таким подонком. — Просто ложись спать, ты много выпил. Я уже собирался уходить из кухни, как его рука, вся пропитавшаяся его по́том, схватила меня за запястье. Я резко посмотрел на отца, даже не понимая, что он хочет сделать или что ему нужно в очередной раз. — Это по твоей вине у меня никогда не было сладких ночей. По твоей вине я никогда не мог даже заглянуть в ближайший бордель и просто насладиться жизнью обычного мужчины. — Я не просил ни о чем. Ты мог ещё при рождении, в тот самый день, утопить в озере. И правда. В день, когда я только родился, отец был не рад этому. Он схватил меня, пока я спал, а мама была на работе, повез к озеру. — Так давай же исправим ситуацию.. Я ждал чего угодно. Думал, он меня привезет на озеро и утопит в мешке. Я был даже готов перерезать себе артерию собственными руками, но вместо этого, отец предпочел придавить мое тело к полу и развлекаться, как с девушкой в борделе. Это было отвратительно, мерзко. Я возненавидел тогда себя. Я захлёбывался слезами и отцовским отвратительным запахом пота, а сверху ещё и мыслями. Постепенно я перестал чувствовать тело, мои глаза залились слезами, я ослаб и не мог даже ничего сделать. Я пытался, старался не закрывать глаза, но знаете, это было труднее, чем казалось. Поток мыслей в миг поставил точку на общении со мной. Тогда я ощутил себя пустым. Я в момент стал обычной оболочкой, которой просто забавлялись. Из меня вытащили все мои чувства, а затем, подобно деревяшке, сломали. Последнее, что оставалось у меня - это мои чувства. Я может и научился их блокировать перед отцом, но чувствовать я не перестал. Я такой же человек, способный жить, дышать, плакать и злиться. А в один момент, когда мое тело подвергалось истязаниям, мое сознание отключилось. Я больше не чувствовал ни боли, ни печали, ни гнева. Я был похож на стакан, который швырнули о стену, а брызги воды расплескались по стене. После этого дня я не мог спокойно мыслить и ходить по дому. Я начал шнырять из угла в угол, приходить поздно ночью, потому что меня все ещё одолевало это чувство пустоты внутри. Мои ноги дрожали, а рвотные позывы начинались буквально сразу, стоило мне увидеть отцовские ботинки на пороге дома. Меня рвало от одного только его запаха и воспоминания, что дышу с ним одним воздухом. Мои глаза не хотели даже на него смотреть. Сам отец после той ночи даже не пытался поговорить со мной, только в пьяном состоянии несколько раз заваливался ко мне в комнату и повторял это. Снова и снова, снова и снова. Мне оставалось только потакать, потому что, даже если бы я и ушел, то куда? Я сидел в своей комнате, забившись в самый дальний ее угол, поджал под себя ноги и пялился в стену. Слез не оставалось даже на то, чтобы вылить все, что произошло за последние полгода. — Мам.. — я медленно повернул голову в сторону окна, как-то вяло улыбнувшись. Улыбка была столь болезненная, сколь и кривая. — Знаешь, я рад, что ты ушла, надеюсь, у тебя все хорошо. Прости. Обещай, что не накричишь на меня, ладно? Я последний раз тебя разочарую, хорошо? Я обещал маме позаботиться о ее, надеюсь уже бывшем, муже. Она всегда жалела его, но тем не менее считала его всё ещё членом своей семьи, даже зная, как мне было не него искренне плевать. А сейчас.. сейчас я даже сам не знаю, что испытываю к этому человеку. Да и испытываю ли я вообще хоть что-то? Знаю, мама будет мной недовольна, но она поймет. Она должна меня понять, даже если в таких условиях я пойду против ее слов. Мам, прости меня. Тот день я запомнил на долгое время, потому что сбежал. Это был мой первый раз, когда я осознанно убегал от проблемы, посчитав, что она рассосётся сама собой. Я был слишком далек от правды. Я до сих пор вспоминаю этот день, как кошмарный сон. Сейчас многое изменилось. С тех пор я построил для себя новую жизнь, новую личность, новый характер. Обновил себя от самого нуля. Я просто не хотел, чтобы меня что-то ещё связывало с тем прошлым, которое мне дружелюбно предоставила судьба в мои двенадцать лет. Я сбежал, спасая свой зад от этой жизни. А что мне оставалось? На самом деле, сейчас, когда мне исполнилось двадцать пять, я понял, что мог ещё хотя бы что-то сделать. Я мог последовать желанием собственной матери, а не делать ноги от своего же отца. Но знаете. Я даже не жалею, потому что даже зная, что мне некуда пойти, я смог вертеться в этом мире. Я построил себе жизнь, где смог бы быть счастлив. А счастлив ли я по сей день? Так ли я на самом деле рад тому, что получил?