The prerogative of hate.

Мне исполнилось двадцать пять лет, а с того момента утекло не так много времени. Я ощутил свободу и уже давно позабыл о том, как мне тогда жилось. Я мог контролировать свою жизнь от и до, даже не задумываясь над тем, что ждёт меня дальше. Я перестал наконец задыхаться от мысли о том, что будет после того, как моя нога ступит через порог квартиры. Под конец тяжёлого дня, когда голова полностью забита всяким мыслями, сознание решает воспроизвести несколько моментов из уже забытой жизни. Я выдыхал каждый раз все спокойнее, ведь она уже исчезла, но знаете, я все ещё помнил ее. Как страшный сон. Меня пугали вовсе не замашки собственного отца, которого я никогда не называл «папа», а скорее мой побег. Каждый день я заходил в свою квартиру, проворачивая два раза ключ, чтобы открыть входную дверь. Перешагивал порог квартиры, закрывал дверь снова и оставлял ключи на ближайшей полке, до которой только мог дотянуться. Снимал свои ботинки и бросал вещи на диван, уходя на кухню. Снова залезал за бутылкой холодного вина в холодильник, вытаскивал ее - выпивал одну за другой - стоя на балконе, слушая шум ночной Германии. Сигналят машины, ходят люди, звёзды светят, а в нос бьёт прохладный ветер вечерней осени. Алкоголь заливался в самое нутро, начиная его греть. Наверное, за последние несколько лет только это доставляло мне удовольствие и действительно что-то теплое. В душе было пусто, даже ни толики облегчения, что - вот. Вот эта жизнь, о которой я так мечтал. Сам не понимал иногда себя, поскольку всегда хотел выбраться из того ада, зажить заново, с счастьем. Так почему сейчас я ничего не ощущаю? Я крепко сжимал пальцами горло бутылки, облокотившись предплечьем на перила балкона. Я всматривался в эту бутылку, а после делал глоток. Вино растворялось в моем рту так же, как мое чувство того, что я живу. Привкус лёгкой сладости, резко превращающийся в горький привкус на языке. Печально, зато правдиво. В моей жизни место есть только алкоголю и парочке людей. Глупо, да? Раз за разом я понимал, что кроме ежедневной усталости после работы я ничего не чувствую. Совсем. Долгое время я мучаюсь с этой тяжёлой аппатией, но никак не могу выбраться. Обращаться к кому-то за помощью не входило и не входит в мои планы и по сей день. Предпочитаю справляться своими силами, что я и делаю изо дня в день. Похоже, я слишком устал для того, чтобы ощутить хоть что-то. Моя душа стала пустая, подобно пластиковой бутылке, которую уже опустошили. Ее легко смять и выкинуть. Каждый на это способен, даже самый приятный для вас человек. Вспоминал о своем прошлом я редко, только когда пил. Мое тело в плохую погоду ощущало боли прошлого - ноги ужасно гудели. Как-то отец желал мне их переломать, потому что я защищал собственную мать. Он не сдержал свою агрессию и вломил мне по ногам бутылкой. Даже вспоминать не хочу о том времени, если честно. Все это было так отвратительно и безрассудно. Я никогда не понимал отцовских ни мыслей, ни намерений, ни поведения. Мама всегда говорила, что ему сложно на работе или «он тоже устает, так что не ворчи». Устает? Устает он только от большого количества выпитого, разве нет? Что насчёт меня, то алкоголь давал мне хоть какое-то мнимое чувство, что во мне что-то ещё осталось, что я ещё жив и свободно могу вдыхать воздух своими лёгкими, не боясь, что в груди возникнет удушающая боль, будто бы ты захлебываешься на дне глубокого океана. Я никогда не любил глубокие места, особенно в воде. На дне слишком темно, холодно и пусто. Огромная дыра. Как у меня в груди. Все умерло. Ещё тогда. Тринадцать лет назад. А сейчас день за днём я слушал город. Ощущал, как дорогое вино вливается в меня и греет, заставляя разум опьянеть. Ничего, кроме таких напитков каждый день, я и не видел вовсе. Сон, работа, дом, алкоголь. Все снова начиналось заново, возвращаясь к исходной точке. Я утопал в собственных безмолвных и немощных потугах в попытке сделать свою жизнь продуктивнее, изящнее и куда более живой. Я стоял на балконе, крепко сжимая пальцами бутылку старого красного вина, кажется даже 1957 года, красное. Оно медленно вливалось в рот, проникая в горло и добираясь до самого желудка, начиная согревать внутри. Если не воспоминания грели меня, так хоть вино. Не такая уж и плохая перспектива жизни, знаете. Синие волосы были заплетены в высокий хвост, который уже растрепался несколькими часами ранее, когда шел домой по улице. Дул сильный осенний ветер. Он уносил вместе с моим напряжением ещё и тоску. Хотя из-за чего я тосковал? Честно, я никогда не понимал, почему чувствовал себя несколько неудобно в четырех стенах, хотя квартира была очень приятная как на вид, так и на запах. Я частенько готовил что-то вкусное, а соседи иногда проходили мимо моей квартиры, а на следующий день, когда встречали меня в лифте, частенько делали комплименты моей способности приготовить что-то настолько вкусное, что весь подъезд пускал слюни. Мои волосы заметно отросли со временем. Я даже не вспомню, когда последний раз бывал в парикмахерской, кроме того, как навестить Джинн и Лизу за их любимым занятием. Помню, когда только были студентами, много времени проводили вместе, веселились. Я тогда совсем забывал о том, что мне пришлось пережить и вынести. Да и я никогда не пытался рассказать им о своем прошлом. Мы всегда гуляли компанией: я, Альбедо, Джинн, Лиза, Эмбер и Эола. Было тогда время.. я скучаю по тем временам, когда мы только поступили на свои факультеты. Как сейчас, даже помню наше знакомство. С Альбедо мы были знакомы ещё с самого детства, когда я только сбежал. У него всегда был талант к искусству - рисовал, потому и решил стать педагогом по рисованию. Джинн и Лиза, кажется, тогда ещё не были знакомы. Джинн училась вместе с Эолой на факультете экономики. Мы ещё тогда не знали даже какой знатной фамилии Эола, но даже после того, как это всплыло, ни один из нас не поменял к ней отношение. По ее выражению лица было видно, что она благодарна. А что до Лизы, то она больше специализировалась на психологии. А познакомились мы в метро, как бы смешно это ни звучало. Помнится, мы с Альбедо после учебы ехали домой. Он тогда нарисовал свою первую картину, но метро было забито, потому по случайности, когда народ заходил, нас с Альбедо приплюснули прямо к одной из стен, а этот олух не удержал и выронил картину, потому она порвалась под давлением каблука Лизы. Она тогда ещё извинялась раз так пятьдесят точно, но я тактично предложил сходить поужинать в каком-нибудь кафе, вместо того, чтобы несколько тысяч раз говорить «извините». А уже, пребывая в «Охотнике» (так называлось заведение, куда мы решили отправиться), когда наконец пришло время оплачивать, мы встретили Джинн и Эолу, которые не могли оплатить свой заказ. А я, конечно же, поступил как настоящий джентльмен и предложил Альбедо заплатить за красивых дам. Эмбер тогда ещё посмеялась над этой иронией (она была там официанткой). Было действительно необычно за один день узнать столько личностей. Потом мы начали часто засиживаться в этом кафе. Так нас и связали узы обычной случайности.. С тех самых пор мы себя так и стали называть себя «Охотники». Но когда все закончили студенческие годы, времени друг на друга почти не хватало из-за работы, но связь мы так и не потеряли, что очень удивительно. Свое одиночество я провел не так плохо, как кажется: обрёл себя, смог наконец наладить свою жизнь, обрел собственное «Я». Спустя несколько лет понял свои предпочтения, приоритеты, желания и возможности. Знал себе цену. Научился жить со своим эгоизмом, но кое-что все ещё осталось неизменным - убегать от проблем. Живого во мне осталось только мои лёгкие, руки, ноги, тело. Хотя и тело толком у меня не самое живое и не самое чистое, если уж мы говорим начистоту. Из мыслей меня вытащила вибрация на телефоне в кармане черного пиджака. Прочистив горло, и подумав о том, что уже довольно поздно и в такой час позвонит лишь самый дурак, который не смог дотерпеть до утра, я нащупал телефон, а затем вытащил его из кармана. Экран светил прямо в лицо, а на нем отображалось: «Блондинка». На моём лице просверкала лёгкая ухмылка, поскольку этого человека сейчас я и не ждал. Особенно его. Выдохнув, нажал на кнопку «принять», а после приложил к уху, возвращаясь на балкон, после тут же последовало: — Берт, ты дома? — Нет, у меня точно не все дома, – в голосе была слышна нотка уже лёгкого опьянения. С глубоким выдохом, я нервно хмыкнул, слегка посмеявшись, а потом резко наклонил к голову вниз, снова посмеявшись. Нервы потихоньку сдавали. Выдохнув, я спросил: – Что хотел? — Ты решил шарф оставить мне на попечение? – донеслось с того конца довольно хриплым голосом. Кажется, даже слегка уставшим, но все так же, как и прежде, теплым и надёжным, – Если ты ещё не слишком пьян, можем увидеться. Альбедо всегда был теплым и добрым человеком, не хамил никому и всегда действовал тактично и собрано. Иногда самого удивляло, как настолько вежливый и приличный человек связался с таким, как я. Но я ни разу за время нашей дружбы не пожалел о том, что сдружился с ним. Хотя изначально я был слишком остер на язык и только и делал, что хамил ему и кидался из крайности в крайность, а он таскался за мной хвостиком везде. Он беженец, как и я. Насколько мне известно, он сбежал из приюта. Нам тогда обоим было по двенадцать лет. Мы оба остались брошенными и оба выживали, как могли. Держались всегда вместе. Я тогда доставил ему слишком много хлопот, но он всегда говорил, что если бы не я, то он бы умер где-нибудь в полном одиночестве. — Если ты заплатишь за ужин, — с лёгким смешком проговорил я. Все равно не собирался готовить что-то, а просто лег бы спать. Уходя с балкона, я поставил бутылку к мусорному баку, в пакет, где стояли все остальные бутылки. Таких пакетов уже было штук пять - целый склад, до которого все никак не доходят руки, чтобы выбросить. Сначала я дотащился до своей комнаты, заглядывая в шкаф, где висела в основном только темного оттенка одежда. — За тобой заехать? – Поинтересовался Альбедо, кажется, судя по звуку, уже подхватывая ключи от машины. Я кинул телефон на кровать, предварительно поставив на громкую связь, а потом начал натягивать на себя бежевые брюки и свитшот с высоким воротом черного цвета, а следом достал такого же оттенка, что и штаны, пальто, накидывая на себя. Без внимания не остались и наручные часы черного цвета, и уйма серебряных колец, которые я натянул на пальцы, а затем двинулся в сторону порога, глазами выискивая свои черные берцы. — Проветрю голову, – уже отпирая ключами входную дверь. — Хорошо, я тебя встречу, будь осторожен, – раздалось на том конце трубки. — Кладу трубку. — Адьос, Блондиночка, – рассмеялся я, после чего выключил телефон, убирая в карман своего бежевого пальто. Я вышел из подъезда, а после сразу же направился в сторону школы искусств, где работал Альбедо. Не так давно он упоминал, что хотел бы построить собственную школу или даже галерею, в которой обязательно бы висели картины, стояли скульптуры, сделанные своими руками или руками его учеников. Он довольно давно как-то обменивался мыслями со мной об этой мечте. Договорились о том, чтобы воссоздать ее вместе, потому мы стали откладывать немного денег с каждой зарплаты в общую заначку. Знаете, он настолько загорелся этой мечтой, что пил обычную воду и ел лапшу из ближайшего супермаркета. Иногда я думал, что он слишком одержим этой мечтой и порой хотелось на него накричать, вышвырнуть все эти деньги к черту в окно. Но каждый раз я понимал, сколько мы вкладываем стараний в эту мечту и каждый раз я останавливал себя на мысли, которая крутилась у меня в голове без остановки - бросить эту затею. Я не мог. Меня останавливало много аспектов. Да хотя бы потому, что Альбедо - мой лучший друг. Я обязан ему многим, да и не смог бы отказать. Он сделал для меня то, что не мог воплотить я - спокойствие. Меня всегда сводили с ума мысли, шорохи или любой мужик, пьянствующий прямо на улице. Знаете насколько это отвратительное чувство? Воспоминания сами собой всплывают у тебя в голове: отец, мать, слезы, пустота, комната, бутылка. Мои ноги отказывались идти только при одной малейшей мысли об этом. Если бы не он, я бы, наверное, давно уже помер. Он вкладывал в меня столько усилий, хотя я понимал, что лишь груз. Он таскался за мной и каждый раз знал, где я, когда я удерал. Я никогда не жалел о том, что впустил его в свою жизнь. Скорее даже, наоборот - пожалел бы, если бы не впустил. Остался бы один, а может быть и повис в петле. Я бы не вынес того, что происходило у меня в голове. Смешно звучит, не так ли? Но я чувствовал себя.. никак. Абсолютно. Я даже иногда сомневался, что во ещё что-то осталось. Это было больше похоже на то, что из меня вынули все органы, сделали куклу и выставили на витрину. Люди любуются на гримасу этой куклы. Счастливая. Но они никогда бы не познали, из чего она сделана и что из нее вынули. На улице было холодно. Ветер дул прямо в лицо и резал щеки, словно иглами. Мой телефон завибрировал, оповещая о сообщении, которое, вероятно, мне прислал Альбедо. Я вынул телефон из кармана, а после только дёрнул бровью. Удивительно, но было слегка неожиданно, что «стрижка платно» решила написать мне в такое время. «Стрижка платно» – это Лиза Минчи. Знали бы какая она женщина, явно бы решили постричься лучше у Джинн. Помню, как-то пришел в их парикмахерскую, а Лиза выставила меня, только потому, что я надел часы, которые нравились ей. Увы, но к несчастью для нее они были из ограниченной серии, а мне их подарил Альбедо на десять лет нашей дружбы. Обычно, когда я заходил проведать или что-то передать, всегда попадался на Гуннхильдр. Она с улыбкой и распростёртыми объятиями предлагала выпить чаю и поговорить. А тут, когда натянул какие-то часы и попал на Минчи, я даже не смог больше ступить за порог парикмахерской. Она просто перевернула табличку «открыто» на «закрыто». Я решительно набрал тогда номер Джинн и пояснил ситуацию, а она впустила меня, как только приехала. Видели бы вы реакцию Лизы. Меня тогда больше пробирал смех, чем страх. С тех самых пор Лиза с порога, как только видит, толдычит мне о том, чтоб я платил за вход и за воздух в этой парикмахерской. Жуть. Странно было скорее то, что она позвонила, а не то, что вообще решила мне напомнить о своем существовании. Сказать честно, я был малость удивлен. Последний раз мы говорили по телефону только тогда, когда она пыталась выудить у меня «Повелителя мух», которого я так и не могу закончить читать, хотя там осталось порядка двадцати страниц. Не нахожу порой ни сил, ни времени. — Алло? – Вдруг раздался голос из телефона. Кажется, он слегка был с примесью опьянения. Я лишь хмыкнул. Лиза редко употребляла алкоголь, потому что всегда отказывалась от него при любой ситуации. Мы никогда не интересовались у Минчи ее прошлым, ее травмами или поведением. Просто не решались разорвать ее оболочку, в которую она себя поместила ещё в подростковом возрасте. Я никогда не любил влезать в чью-то жизнь, особенно в жизнь Лизы. Из всех нас, как мне казалось, она пережила куда больше, чем мои запарки с отцом. Хотя я даже не спрашивал и не пытался узнать у нее о ее жизни. Думал, если они с Гиннхильдр близки, то та явно должна знать что-то о жизни Лизы. Я тогда ошибся. Джинн никогда не знала и не влезала в кожу ее подруги. Не пыталась и не хотела лишь по причине, что как-то сказала: «Я не влезу туда, куда она сама меня не просит. Когда придет время – она сама покажет мне, куда лезть». Меня всегда поражала их дружба. Вернее, ее характеристики: доверие, уважение, понимание и никаких осуждений. Джинн никогда не лезла в душу Лизы, а Лиза никогда не бросала Джинн, когда та приходила в слезах. Они часто говорили о состоянии Гиннхильдр, поскольку она не привыкла тонуть в ломанных криках своей души и смотреть на все со спокойным лицом. Она не хотела иметь проблемы с головой. Лиза была тем, кому Джинн могла довериться полностью. Без остатка. Знала, что она останется рядом и не предаст, несмотря на свой характер и принципы. — Минчи? – Наконец выдал я, уже двигаясь по дороге медленным и размеренным шагом, смотря вперёд. Уже был вечер. Он нагонял тоску, но сейчас меня больше заботила цель звонка от Лизы. — Занят? – Голос казался уставшим больше, чем обычно. — Иду по дороге. — Значит, не занят. – Короткое молчание повисло в воздухе. Мы оба не говорили ни слова ещё секунд пять. – Я угощаю выпивкой в «Доле ангелов». — Ты одна? — Да. — Гиннхильдр не с тобой? — Если я одна, значит - нет. – Да уж, даже будучи пьяной она все так же, как и обычно, язвит. Я лишь усмехнулся. Придется сказать Бедо, что опоздаю. Решил на это я пойти только потому, что сейчас, мне казалось, она позвонила мне, потому что ей нужна была компания кого-то стороннего, а не близкого. Да и мы не так редко созваниваемся и общаемся. Неплохой шанс понять ее как человека, а не как что-то недостижимое для меня. — Не напивайся, скоро буду. После чего я отключился и заметил сообщение от Альбедо: «Будь осторожен. Я подожду, сколько требуется. Позвони – приеду. Удачи!». Я улыбнулся и поплелся к Минчи.