Демон из леса

Каждая новая минута ощущалась в десять раз длиннее предыдущей. Он нервно смотрит по сторонам, чтобы убедиться, что ничего не поменялось. Малейшие шорохи заставляют вздрагивать и сильнее подгибать коленки поближе, наивно полагая, что этот нелепый кокон хоть как-то защитит его. Беспомощность убивала его, как и ощущение своей микроскопичности по сравнению с огромным и, возможно, бескрайним лесом. Когда он был рядом с Куро — все казалось нормальным, даже с Харуто он не чувствовал себя настолько… Не знает, как правильно обозначить. Наверное, просто плохо, без каких-либо прикрас. Пока рядом с ним был хоть кто-то, этих щемящих чувств не было, ничего не было. А теперь… Он снова слышит какой-то шорох, из-за которого тут же вздрагивает и покрепче обнимает собственно тело, пытаясь успокоится. Вместе с этим он начинает нашептывать: «Все хорошо», «Все будет хорошо», «Еще немного потерпеть», «Меня найдут», «Обязательно найдут, и все снова будет просто замечательно». Каждую из фраз он повторяет по три раза, пытаясь наивно успокоить теперь уже сознание. Но ничего не меняется — ни его положение, ни его чувства. Страх окутывает его невидимыми нитями, заставляя жаться все сильнее. Тело напряжено до предела, живот неприятно скрутило в тугой узел под всем этим давлением. Сирота хочет снова поднять голову и осмотреться, но остается на месте. Он парализован, нет, не буквально, скорее, тело просто под всем этим гнетом отказывается слушаться сознание, заполненное беспомощными фразами, кричащими об успокоении. Уже темнело, но увидеть это собственными глазами страшно. Шатен чувствует свои слезы, но ничего не делает. Они все текут и текут, унося вместе с собой все лживые слова, все его попытки вести себя спокойно. Он маленький ребенок, которого намеренно завели в лес и оставили одного. Почему он решает паниковать только сейчас? Вокруг него лишь мелкая живность, которой все равно на мальчика. Он может демонстрировать собственную ущербность, не боясь быть осужденным. Теперь он ревет, завывает, зовя то маму, то Куро, молясь, чтобы его крики услышал хоть кто-нибудь. Иногда среди коротких всхлипов проскальзывает и отец, который, скорее всего, увидев его в подобном состоянии — лишь осудительно посмотрит на него. Но Махиру все равно, он согласен на этот взгляд, лишь бы не быть здесь. Дышать становится тяжело. С каждым новым ревом он давится и кашляет все больше, но даже думать перестать не смеет. В один момент шатен чувствует, словно больше ничего нет. Он не дышит — воздуха нет, он не видит — вокруг темнота, он не двигается — словно не знает, как. Не знает, не чувствует, не видит. Каждый реальный вздох тяжелее предыдущего, вокруг не воздух, а осколки стекла. Они проникают все глубже, разрезая кожу на своем пути, и забиваются в недоступные никому места, чтобы не покинуть его тело. Болит абсолютно все, но причины назвать он не мог. Даже сидя чувствуется, как ноги подкашиваются, будто бы норовя скинуть мальчика на землю, а может и вовсе отпасть. Но он все сидит, лишь безвольно свесив их. Его кокон разрушен. Такой бесполезный, но необходимый. Теперь он видит эту темноту, которая не дремлет и захватывает сознание, перемешиваясь с осколками стекла. Страшно. Больно. Так страшно и так больно. — Помогите — его голос хриплый. — Мама… Папа… Все кажется таким бессмысленным, но он упорно повторяет все, как мантру. — Я же хороший ребенок… Я ничего не сделал… Мама… Почему… — утирает слезы, но также бессмысленно. — Мне холодно… Куро… Так холодно. По спине пробегают мурашки, когда он слышит еще один непонятный звук. Но он какой-то другой, незнакомый, не от пробегающего мимо ежа или белки, взбирающейся на ствол. Тело напряглось, он тихонько привстает, опираясь на носочки, словно готовясь к тому, чтобы в любой момент дать деру. Заблудится еще больше, но не будет съеденным волком или кем-либо еще. Ожидание томительно, особенно, когда «это» резко затихает, оставляя после себя лишь давящую тишину и стрекотание сверчков. — Тут кто-нибудь есть? — совсем тихо, себе под нос и также бесполезно шепчет Сирота, молясь, чтобы его худшие опасения не подтвердились. Громкий шорох, копошение, чьи-то быстрые шаги и внезапные крепкие объятья со спины, не дающие ему трусливо убежать. — Ты идиот! — теплое дыхание ошпаривает его ухо, а голос разгоняет и уничтожает осколки стекла вместе с проникшей в сознание тьмой. — Ты хоть знаешь как! Ты! Махиру! Я не знал… Не знал… Волновался… Я так волновался! Куро кричит на него, не стесняясь. У него слезы, которые Сирота, кажется, видит впервые. Они все льют ручьем, но демону все равно. Его объятья сильные, но мягкие одновременно. И очень теплые, как и дыхание. Шатену нравится, очень. Он был бы не против остаться в них навсегда… — Махиру? — демон чувствует, что мальчик обмяк. — Ты в порядке? — Теперь да, — Сирота кладет свои руки на чужие, обнимающие его шею. Приятно. Очень приятно. Вместе с вернувшимся спокойствием он вспоминает, что они все еще в лесу, ночью. — Нам нужно… Куро не нужно лишних слов. Он встает и огибает шатена, протягиваясь ему руку. Сирота, не задумываясь, хватает ее.