Змей и Лисица

Фэш не спал всю ночь, и в жадный зев колодца шагнул почти с облегчением. Ключ вёл его, тянул за собой куда-то далеко, вглубь, в прошлое — или нет, скорее уж вбок, в неслучившееся, невоплотившееся, но близкое — только протяни руку. В солнечном сплетении вдруг дёрнуло и резко толкнуло вниз, в глазах потемнело, мысли на мгновение схлопнулись, сердце сбилось с неровного ритма… …И Фэш открыл глаза заново. Он стоял на перекрёстке. В тумане. Не было ничего, кроме трех дорог, сходившихся под ровными углами, белой мглы, заволакивающей небо и землю, и мягкого света ключа. Куда мне идти?.. Первая дорога легла ему под ноги мягко. Гладкий чёрный камень, потёртый от времени, был чуть тёплым — Фэш чувствовал это через подошвы. Тропа сменилась ступенями, ведущими вниз, и он всё спускался и спускался, а в воздухе пахло пеплом и ладаном. И когда он дошёл до самого её конца, голова его кружилась от запаха так, что он не заметил обрыва — и упал вниз. Тело его исчезло, поглощенное жадной тьмой, душу она же выпила досуха и только дух его остался свободен. …Но потом он открыл глаза снова. Три дороги, три неизменных пути разбегались в разные стороны. В этот раз он выбрал тропу, усыпанную белыми камушками. Они крошились под ногами и резали ступни — и дорога краснела; она шла вверх, крутая и недоступная, и Фэш лез всё выше, и выше, и блеск белых камней слепил ему глаза так, что казалось, что конец совсем близко; но у этой дороги конца не было. И когда он изранил руки и стёр ноги, когда жажда и голод скрутили его хрупкое тело, когда он не мог больше карабкаться, он прижался щекой к белым камням, чтобы увидеть их в последний раз — но увидел лишь пятна собственной крови. …Он снова открыл глаза. Перекрёсток ждал его, неизменный, небывалый, величественный. Третья дорога была тонкой тропой, узкой и почти незаметной. Она звенела колокольцами и кинжалами, шелестела полотном на ветру… …Но Фэш не встал на неё. Он вытянул руку и крепко сжал её в кулак — и нити, бессмертные невесомые нити изранили его руку. Кровь текла в центр перекрёстка, впитывалась в иссохшую землю, но Фэш не отпускал нитей. Он всё тянул и тянул их на себя, дёргал, неловко и неуверенно, пока реальность вокруг него не пошла трещинами и не распустилась на отдельные струны. И тогда из этих струн он сплел себе дорогу обратно — и очнулся у колодца: живой, испуганный, с мотком серебряной нити в кровавых ладонях.

***

Родион хмурился, перечитывая свежее письмо Маара. Василиса все-таки подчинила ключ, но ничего не принесла из своего путешествия… Говорила с Эфларусом, видела рождение Алого Цветка. И душа Стального зубка, как писал Маар, пульсировала в такт её сердцу. А вот ключ его правнука откликнулся не сразу. И принёс Норт печать из чистого рубина со стершимся гербом — ничего, кроме щита, разобрать у Астрагора не вышло. Что-то тревожило Родиона, царапало за сердцем, но он отмахивался от этой боли: у Нортона нет причин не справиться. Наследник Огневых, в котором проснулся флёр — пусть слабо, но всё лучше, чем у отца! Родион знал, что его ждёт великое будущее — и готов был ему помочь. В конце концов, не может же он править Астроградом вечно? Юным, беспомощным королям времени нужна будет помощь, двум планетам — наместники, и Родион позаботится о том, чтобы всё было как нужно. Разумеется, так, как нужно ему.

***

Руки тряслись. Она сделала это. Сделала. Ключ налился сладкой прохладной тьмой, и Василиса склонилась над черноключником — постаревшим, но ещё живым; сила выливалась из него тоненькой струйкой, кожа морщилась и шелушилась, готовая осыпаться прахом, но он был жив. Он был жив и ему было больно. И тогда Василиса взяла Чернолюч, сладкий, жестокий, и очень-очень холодный, и окунулась в его силу с головой, позволила ей вести себя; она подняла кинжал, и опустила его, и заплакала — а потом закрыла ключнику глаза. Когда она подняла кинжал снова, то увидела, что на теле нет ни одной раны. Василиса не рассказала об этом. Только про Эфларуса и Цветение, не про убийство, не про последнюю милость. Сказала бы Фаине, но им пока не удавалось остаться наедине. А ещё ей совсем не удавалось успокоить дрожащие руки.

***

Нортон улыбался, когда его дети успешно прошли испытание и вышли из колодца в целости и сохранности. Говорил с духами и с людьми, с Непростыми и не только, делал то, что нужно, мягко укрепляя авторитет — но не переставал думать о детях. Надо поговорить с ними. Пора. Астрагор обещал, что они будут ждать его в башне через полчаса — значит, нужно выдержать всего полчаса улыбок и кивков, полупоклонов и острых словесных шпилек. Он улыбался и тогда, когда часы Змиулана наконец-то пробили полдень; но стоило ему войти в главную башню, как улыбка исчезла, сменившись озабоченностью и внутренним напряжением. Тихо скрипнула дверь. Они ждали его там — уставший, будто бы даже повзрослевший за эти часы Норт, хмурая Дейла и Василиса, улыбающаяся криво, почти безумно, с лихорадочным блеском в тёмно-синих глазах. Она была так похожа на Лиссу. Посередине видения или очередной идеи — гениальной и отчаянно-смелой, — она смотрела так же, сумасшедшие, яркие маяки её глаз звали куда-то слишком далеко даже для Нортона. — Мне нужно с вами поговорить, — очевидные банальности сыплются шелухой, но настоящие слова всё не идут. Всё, что он может им сказать, свито из напряжённого подозрения, из тишины между вздохами, из тайн, которые не раскрыть даже сейчас; Нортон не должен говорить с ними об этом, не должен рвать красивую паутину… Но, в конце концов, ни одна паутина не живёт вечно. — Вы знаете, для чего на самом деле нужны ключи? Стоп, нет, откуда вам этого знать… Ну, значит, с этого и начнём. Нортон прислонился спиной к двери и мысленно пожелал себе сил.

***

Василиса слушала, достраивала внутри себя сложные переплетения информации: Расколотый замок, Корона, ключи, открывающие тайные комнаты… Но думала только о крови и боли, которыми писалась история часодейного мира. Жизнь черноключника оборвалась под её руками. Переживёт ли Цветение она сама или кто-то так же придёт из будущего и перережет её нить? И дружба Черноключа опять обернётся смертью — единственным, что он мог нести? Ей снилось что-то сегодня, чьи-то холодные глаза, чей-то звенящий смех — но она не помнила, чей, и тревожилась. Но разве перед Цветением стоит придавать значение снам? Даже тем, в которых кто-то смеётся над ней, и говорит, что жизнь можно выкупить только смертью… Василиса до крови закусила губу, отвлекаясь от непрошенных мыслей и снова прислушиваясь к отцу.

***

— Духи приглашают нас на бал. — Что? — Нерейва вздернула бровь, Константин поморщился от громкого звука, потёр виски, пытаясь избавиться от головной боли, и случайно наткнулся на недовольный взгляд Нортона. На мгновение в нём проскользнуло что-то подозрительно похожее на сочувствие, но Нортон отвернулся быстрее, чем Константин успел осознать это. Впрочем, ему наверняка показалось — когда череп будто раскалывается от боли, и хочется вылезти из собственной кожи и вывернуть себя наизнанку, лишь бы не чувствовать, не страдать, привидится и не такое. Очередное собрание Зодчего круга, опять проходившее в Зелёном ларце, раздражало. И почему они не выберут другое место? Это всё-таки его дом. И Нортона, конечно. Но, во-первых, Нортон появлялся тут редко, а во-вторых, вряд ли ему понравилось бы принимать их у себя. «Я думаю так только потому, что устал», — пытался убедить себя Константин, снова сосредотачиваясь на разговоре. Подготовка к Цветению была завершена, и можно было бы разойтись, но вместо этого Миракл сказал про это дурацкое приглашение, и теперь все обсуждали его, а ему так хотелось остаться одному и уснуть… — Нам с Нерейвой нельзя появляться на Остале, но остальные члены Круга должны пойти. Вряд ли это будет приятным собранием, но нужно показать духам наши дружественные намерения… — разглагольствовал Родион, явно не планируя прекращать в ближайшее время. — Это ясно, — вдруг перебил его Нортон, — и если у тебя нет ничего более важного, я бы предложил разойтись. У меня назначена встреча в ЗолМехе, и я не планировал опаздывать, так что… И они его слушают. Соглашаются. Действительно уходят, оставляя Константина наедине с головной болью. И щекочущим осознанием того, что во время своего предложения Нортон смотрел на него, а не на Родиона.

***

Они стояли в кругу и смотрели друг на друга; каждое столкновение взглядов отзывалось странной неловкостью. Марк вертел в руках свою монету, и, пожалуй, выглядел увереннее всех остальных; может, даже слишком уверенно для их нынешней ситуации. Василиса с удивлением заметила, что его пробуждение ключей потрепало меньше всех остальных. Маришка стояла рядом с ним — отстранённая, взгляд впивался во что-то видимое только ей, пухлые губы потрескались до крови. Норт и Дейла выглядели… обычно, и Василиса не желала обращать на них внимания. Ярис, прикрыв глаза, тёр висок, хмурился, как будто ему было больно. Острое чувство жалости заполнило её мысли, и Ярис вздрогнул, будто почувствовав, и посмотрел на неё. В его взгляде пряталось что-то страшное, что-то слишком понимающее для того, чтобы Василиса могла продолжать смотреть на него — и она отвернулась. Переглянулась с Роком — не таким уж жутким, как оказалось, — ещё одной Драгоций, кажется, Захаррой, хотя Василиса не была уверена, что правильно запомнила имя; улыбнулась Диане, всё ещё счастливо улыбающейся после того, как её ключ, будто компас, указал им место Цветения — и наконец посмотрела на Фэша. Сердце почему-то пропустило удар. Он похудел. Скулы выпирали сильнее, румянец исчез, круги под глазами стали ещё чернее, чем раньше; Василисе хотелось бы протянуть ему руку несмотря на все запреты Фаины, но они стояли слишком далеко друг от друга. А потом он перехватил её взгляд, усмехнулся, показав ямочки на щеках и резко взмахнул руками. Моток серебряной нити взлетел в воздух — и Цветение началось.

***

Нить взлетает, вырывается из его пальцев и раскручивается, распрямляется, звенит, как спущенная тетива и вдруг оказывается, что конца у неё нет: это не нить, это огромное серебряное кольцо парит над их головами, замыкает круг; Фэш чувствует, как останавливается время, неохотно подчиняясь серебристому импульсу. Слышит, как птицы перестают петь. Впервые они с ключом работают вместе. Нити ранят руки, но это уже не мешает: Фэш терпит боль, сплетая купол, защищающий Цветок от внешнего мира. Узлы, щедро напоенные кровью, выскальзывают из рук и взлетают, ложатся на свое место, и уже не отличить, где серебряная нить из мотка сменяется теми, что составляют всю суть мироздания. Купол готов. Необьяснимая мелодия часодейства меняется, оживает, вбирая в себя все больше и больше нот; пять предметов взлетают и перераспределяются, образуя идеальную пентаграмму. Фэш видит, как ярко они сияют, поглощая силу ключников, как вертятся в воздухе, смещаясь, меняясь, пропуская все больше и больше силы. Силы ярче солнечного света и страшнее теней Змиулана, силы, которая бьёт лучом в центр круга и зовёт, зовёт, зовёт то, что уже почти готово проснуться. Норт выходит вперёд. В его глазах — звенящая пустота покорности, бессознательная готовность следовать воле ключа. «Это плохо закончится», думает Фэш, но потом и его собственная воля сгибается, не давая, вмешаться. Норт падает на колени около центра круга — и вдруг заходится криком; на его предплечьях появляются ровные длинные раны, тёмная кровь течёт бурным, неудержимым потоком. И когда земля под его ногами становится мягкой и влажной, Цветок просыпается. Сначала из земли показывается небольшой зелёный росток. Живым, до жути осознанным движением он откидывает обессиленного Норта в сторону и распрямляется, почти потягивается — чтобы через несколько рваных биений сердца выпустить первые листья. Они извиваются, становятся всё больше и больше, на мгновение смыкаются над верхушкой стебля — и тут же раздвигаются снова, выпуская ярко-алые лепестки. Кровавые, мясистые, наполненные древним часодейством до самого края. Они дрожат, переливаются, тянутся всё выше и выше… А в следующую секунду Фэш срывается с места.

***

Василиса бежит к Цветку, сжимая кинжал, сливаясь с ключом, объединяя их воли в единственном желании, нужде и предназначении: Перерезать стебель. Убить. «Режь сразу», — говорила Фаина, — «Не дай ему набрать силу, иначе он не подпустит тебя. Не теряй веремени». И она не теряет. Василиса падает на колени около Цветка — бутон оказывается выше её головы; он медленно наклоняется, пытаясь коснуться её, но она оказывается быстрее. Всего одно движение — и под куполом разносится крик, сотканный не из звука, но из чистой вибрации силы. От этого крика кости скручиваются от боли, а кровь течёт из ушей; от этого крика становится так жутко, что хочется умереть; от этого крика волны неизмеримого, невозможно могущественного часодейства проходят сквозь тела ключников, и, преображенные единым желанием, снова сплетаются воедино. Эфлара, затерянная во времени и пространстве, вздрагивает; Временной Разрыв становится бесконечно долгим и одновременно — преодолимым; наблюдатели, стоящие за гранью купола, переглядываются, чувствуя этот взрыв. Но Василиса не чувствует. Она падает в вязкую, холодную темноту. Алый сок Цветка жжёт ей руки, листья цепляются за запястья, в последнем желании мести проедая мясо до кости; но не его воля приходит за её смертью. В темноте за закрытыми веками Василиса снова смотрит в глаза собственному ключу. Его воплощение усмехается, касается её щеки, и она вспоминает, что случилось, когда они встретились в первый раз. Что она пообещала ему. Она может отказаться. Может. Но страх и отчаянное желание жить сковывают её сердце, и Ключ смеётся, и Василиса протягивает руку, сжимает чужое запястье, касается его лезвием ключа, и… …Нить ложится на нить, одна жизнь заменяет другую, что-то рвётся, что-то кончается… …Кто-то вырывает Алый Цвет из её рук… …Кто-то кричит, кто-то заходится кашлем, чья-то кровь пачкает её руки… …И тьма, знакомая, сытая и ласковая теперь тьма уводит её за собой.

***

Астрагор добрался до неё первым и сразу понял, что произошло. Василиса была жива, Норт — нет, и единственный закон, которому подчинялось самое сильное часодейство, сработал и в этот раз. Только жизнью можно выкупить жизнь. И как бы не хотелось иногда, чтобы мир научился жить по-другому, чтобы юным, слишком юным девушкам не приходилось решать, кому оставаться в живых, Астрагор давно уже с этим смирился. За мгновение до того, как Нортон оказался рядом, Астрагор сдвинул руку Василисы так, чтобы лезвие Черноключа больше не касалось запястья Норта, и коротким касанием стёр с него каплю засыхающей крови. А потом он отвернулся, но все равно слышал, как Нортон упал на колени, и потянулся к сыну, потряс его, пытаясь разбудить — но он всё не просыпался; слышал, как Дейла плакала, тихо, давясь горькими слезами, и как Нортон поднял бесувственную Василису на руки, и чувствовал, как они переместились оттуда. Прошла ещё минута — и Астрагор, холодно улыбаясь, принял чашу Алого Цветка из рук Фэша, и на мгновение увидел в тяжести красных лепестков тень чёрной короны.