О нравственности и притворстве (переписывается)

И увиделось впервые, Не забудется оно: Люди теплые, живые Шли на дно, на дно, на дно… Твардовский, «Василий Теркин».

Сколько бы лет ни прошло, сколько бы воды ни утекло, вечно одно — человеческая жестокость. И у этого словосочетания гораздо больше смыслов, чем кажется на первый взгляд. Интересный вопрос: а в чем же справедливость? Войны, убийства, кровопролития, насилие… слова до боли знакомые каждому, врезающиеся в память яркими художественными образами, пугающими и почему-то манящими. Они преследуют всех нас на протяжении сотен и сотен лет. И я, как автор, не стремлюсь дать читателю ответы на загадки, спрятанные внутри моего текста. Но все же, в какой момент человечность исчезает?

***

Темная фигура с вьющимися по плечи черными волосами взобралась на самый верх невысокого скромного домишка, предварительно собрав мешающуюся челку, закрывающую обычно вид на смуглое веснушчатое лицо, в небольшой забавный хвостик, Лицо ее было украшено продолговатым шрамом с левой стороны — от подбородка до щеки. Поджарое тело, тем не менее сохраняющее природную стройность и как будто подростковую нелепость, двигалась ловко и уверенно. Мы начнем знакомство с этой историей с Норд Ширанц, девушки двадцати лет отроду, вечного мечтателя и не самого лучшего поэта, сочиняющего забавные четверостишия во время прогулок по крышам обветшалых домов. Ей не были свойственны глубокие мысли, инновационные идеи и даже отличительные таланты и способности. Она всегда была человеком, которому отлично подходило лаконичное и краткое описание: простой, но не примитивный. Веселая, общительная и витающая в облаках она привлекала внимание всех людей, несмотря на отсутствие выдающихся черт. Вероятно, другие просто искали в ее простоте утешение — ведь гораздо легче быть с тем, кто не обременяет тебя тяжелыми разговорами и философскими мыслями, зато может поделиться с тобой банальными добротой и хорошим настроением. Этого всегда не хватало людям, посему они неустанно тянулись к ней, желая сблизиться. Только вот сама Норд подпускать кого-то на небольшое расстояние не стремилась, жила сегодняшним днем и мимолетными фантазиями, держа подле себя одного-двух действительно близких людей. Именно она сейчас взобралась на верх бывшего некогда магазином сувениров здания, усевшись там так, что длинные ноги, скрытые мешковатого вида брюками, свободно болтались в воздухе. Взгляду Норд открывалась совершенно непримечательная, но давно ставшая привычной картина: пустые улицы, разросшиеся газоны и деревья, чьи корни начали постепенно разрыхлять некогда стройные и аккуратные дороги, грязные обшарпанные домишки, брошенный тут и там мусор и пара беспризорных кошек, роющихся в и без того разворованных мусорных баках. Мир и прежде не сиял, хотя часто создавалось впечатление, что люди двигались к чему-то новому, светлому, к странному и неописуемому идеалу, который каждый жаждал увидеть. Непомерное желание человечества достичь свободы и правды привело к войне, к смерти и слезам. Однако последние шесть с лишним лет было очевидно, что наступила точка невозврата, хотя, казалось бы, Третья Мировая уже и так должна была поставить эту точку. Но причиной разрухи и опустевших домов стали даже не бесконечные войны, коих и до этого было достаточно, а кое-то похуже. Катастрофа мирового уровня пошатнула уверенность каждого в своих шансах прожить счастливую и полноценную жизнь, а ослабевшие государства не справились с напастьем со стороны своих же людей. Когда все только началось, некоторые религиозные фанатики даже твердили, что все случившееся — кара Божья, которую наслал Создатель на своих детей в качестве наказания за жестокость и опрометчивость в выборе жизненного пути. Но, кто бы что ни говорил, Норд ни за что не могла поверить, что некое высшее существо было способно так жестоко воспитывать своих детей, заставляя их безумно пускать друг другу кровь (хотя, казалось бы, что тут нового, учитывая все события и войны последних лет). Девушка прекрасно помнила начало своего шестилетнего кошмара… Ей едва успело исполнится четырнадцать лет, но жизнь уже безнадежно катилась в бездну. По новостям в Германии то и дело крутили сообщения о продвижении военной операции, всплывали пугающие слова вроде «кризиса», «атомного оружия» и «голоде». Атмосфера стояла тревожная — тысячи немцев покидали свои дома, отправляясь на фронт, большинство так и не возвращалось к семьям и детям. Люди бежали прочь, подальше от войны, туда, где она еще не успела пробраться, границы, однако, также стремительно перекрывались. Норд даже помнила, с каким удивлением она разглядывала талоны, выданные ее отцу, а про себя думала: «Неужели мировая история не помнит старых шрамов?». И, будучи еще ребенком, она скорее всего даже не осознавала масштаба проблемы. Девочке было просто невдомек, что подобное могло случиться в их время, что люди вновь будут дрожать, слыша подозрительный грохот за окном, стоять в очередях за едой и плакать в плечи братьям, отцам и мужьям, уходящим воевать. Благодаря инвалидности отец Норд остался рядом с ней, но выглядел так, словно постарел лет на десять, и всеми силами избегал разговоров о насущной проблеме. Да и сама Норд не хотела обсуждать это более, чем на бытовом уровне, как бы ужасно это ни звучало. Скорее всего, спрятаться просто было проще, чем смотреть правде в лицо. Быть может, не случись дальнейшего, страны просто разбомбили бы друг друга, уничтожив все живое ядерным оружием. Хотя, кто знает, может, так было бы проще. В любом случае, в один из отягощенных тревогами вечеров, когда отец и дочь спокойно ужинали клецками со скудной зеленью и запеченными куриными ножками, громом и в без того разбушевавшемся небе прогремела новость об обнаружении нового вида заболевания, не похожего ни на одно из тех, с какими человечество уже встречалось раньше. Разве что, на бешенство и то отдаленно. Описание болезни звучало как вырезка из научно-фантастической книги: зараженные в буквальном смысле сходили с ума, изо рта у них лилась пенистая слюна, вены набухали и мышцы приходили в тонус, глаза краснели и теряли осознанный взгляд. Но хуже всего была одна вещь — больные бросались на других людей и поедали их, иногда заживо. И, хотя в то время еще ничего не было ясно, а наука только взялась за попытку изучить вирус и сделать хоть что-то в и без того безостановочно рвущемся на части мире, многие люди впали в панику. Чуть позже выяснилось: вирус передается через телесные жидкости, в том числе слюну, которая у зараженных выделялась в огромных количествах, стекая по подбородку и одежде. Если после нападения человек не умирал, то считался зараженным. Само заболевание имело две чередующиеся фазы: активная и пассивная. Активная — то самое безумие, которое многие прозвали подходящим словом «голод», а вот в пассивной, как следует из названия, человек становился обычным носителем без ярко выраженных проявлений болезни. Удивительно было то, что у каннибалов была ускоренная регенерация, которая, однако, ужасно влияла на иммунитет и общее состояние, к тому же тело в принципе становилось более приспособленным — проступали мышцы, обострялись нюх и слух. Совершенно неизвестно было, как долго можно прожить с таким заболеванием, в условиях мировой войны к тому же казалось непосильной задача полноценно изучить заболевание, которое стремительно распространялось по миру, затрагивая все страны. Некоторые страны стали использовать зараженных в качестве живого оружия, что казалось кошмаром наяву, настоящим безумием. От такого, что очевидно, зараза лишь распространилась еще дальше, охватывая все большее и большее пространство. И пускай человечество не впервые столкнулось с эпидемией, в этот раз слишком много линий сошлись в одной точке, и постепенно разруха захватила не только пространство, но и головы людей. И так 2024 год убил остатки надежды. Отец Норд, у которого и так в его тридцать девять проступила заметная седина, в первые дни, кажется, состарился еще больше, осунулся и помрачнел. Девочка слышала его тревожное сопение в кровати каждую ночь — ни отец, ни дочь не могли уснуть до первых солнечных лучей, как бы ни старались. Через пару недель все стало только хуже — не справлялся никто. И в некоторых городах люди стали организовывать пункты помощи, где «чистые» группировались и помогали друг другу не умереть и не заразиться. Норд с отцом в спешке покинули Ганновер и отправились южнее — искать убежище. Поезда, запах спирта и кровавых ран, выражения страха на лице родителя. Примерно так помнила девушка дорогу до маленького провинциального городка, в котором скромная семья из двух человек собиралась поселиться на какое-то время, спасаясь от всех ненастий, что наслала на них жизнь. И все, что Норд помнила о своем заражении, — это острая режущая боль в бедре, на котором остался ровный след человеческих зубов, а также разорванная в клочья рука отца, с которой крупными алыми каплями лилась кровь. Он лишь пытался защитить своего ребенка, но в итоге они оба оказались заражены. Им повезло, что они не попали под раздачу, как многие другие больные, которых забрали в лаборатории и научные центры для изучения, а лишь остались на улице без защиты и нормальной еды, медленно сходя с ума от ощущения того самого «голода», который толкал их к самому страшному преступлению — каннибализму. В итоге отец и дочь остановились в крохотном городишке Рогсвур, окруженном лесом. Сам Рогсвур и так был небольшим и скромным местом, но теперь разграбленный и полупустой город выглядел в разы печальнее. Отец постоянно умудрялся доставать где-то немного животного мяса, что облегчало симптомы. Особенно помогала свинина. Какой-то сухой дрожащий мужичок как-то сообщил Норд пренеприятнейшее известие, когда девочка решила поделиться с ним своим «обедом»: оказывается, свинина по вкусу походила на человечину. Как бы то ни было, любые средства хороши — и Норд, и ее отец предпочитали страдать, но не трогать других людей. Любопытно было то, что многие каннибалы, как незаслуженно прозвали всех зараженных, так же как и здоровые сбивались в группы и старались помогать друг к другу. На удивление было много тех, кто стремился подавить мерзкое желание отведать человеческой плоти (к слову, друг друга каннибалы не привлекали), но так же много было и тех, кто без задней мысли принял свою судьбу и либо предпочел сдаться и идти на поводу у странного желания, либо просто обезумевали, превращаясь в настоящих животных, оголодавших и жестоких хищников, действующих резко и необдуманно. Норд действительно боялась второго типа зараженных — она сама никогда не позволяла себе сорваться, пускай это и вызывало периодически настолько сильные спазмы в животе, что девочка просто сгибалась пополам, будучи не в силах что-то сделать. Единственное, что спасало — это мясо. Но его было критически мало. Временами отец Норд отдавал девочке свою порцию, иногда даже делился с совершенно незнакомыми людьми. И, пускай Норд часто была раздражена его непреодолимом рвением помочь и посочувствовать, она искренне восхищалась добротой и бескорыстностью своего отца. Сказать честно, она всегда пыталась равняться на него — быть такой же радушной по отношению к другим. Норд часто слышала от него такую фразу: «Если мы перестанем помогать друг другу, то за что же будет держаться общество. Мы все-таки все варимся в одном котле». В последующие годы Норд не раз вспоминала это излюбленное отцом выражение, когда вставала перед трудным выбором: сбежать, поджав хвост, или прийти на выручку товарищу или даже просто незнакомцу, попавшему в беду. В один из прохладных августовских вечеров отец взял руку Норд и крепко сжал, смотря ей в глаза. — Если будет возможность, прошу тебя, беги и не оглядывайся. Что бы со мной ни случилось, мое главное желание… — он запнулся. Его голос звучал как-то непривычно серьезно и сурово, хотя обычно он говорил очень мягко, иногда даже слегка нараспев. — Я хочу, чтобы ты спаслась и сохранила человечность, чтобы ты жила и не сдавалась. Он ласково поцеловал девочку в лоб, натянуто улыбаясь, а та в ответ неуверенно кивнула, боясь согласиться на что-то, что было выше ее сил. Отец явно в тот день предчувствовал свою скорую кончину. Какая это странная вещь, время, — скользкая и вечно убегающая. Норд часто предавалась воспоминаниям о папе, о тех, кого любила, о некогда друзьях, которые теперь было неизвестно где и можно было лишь надеяться на то, что не в гробах. Звуки выстрелов всегда пробуждали самое болезненное воспоминание в голове Норд, то самое, что изменило ее, окончательно оформило как личность и, вероятно, сломало. Прошло не больше месяца из уличной жизни в Рогсвуре, грязные улицы пустели все стремительные, тут оставалось все меньше не только «чистых», но и каннибалов. Многие сходили с ума от отчаянья и кончали в петле или с пулей в черепе. Кто-то обустраивал для себя и своих родных заброшенные домишки, кто-то прятался в лесу рядом с небольшим прудом, организовав там импровизированный лагерь, и охотился на диких животных. Однако всех еще ждала суровая зима и, пока здоровые еще имели шанс найти предоставленное государством укрытие, то зараженные едва ли могли рассчитывать, что их подпустят к населенным пунктам, — уж слишком сильно были напуганы люди. И их страх всегда приводил к ужасному… и хуже всего, когда он был неоправдан. — Папа… — голос в момент резко сорвался на хрип. Норд опустила на колени, хватая уже коченевшую руку отца. Он был весь в крови, причем не только в своей… «Но он ведь не сорвался, он бы не позволил болезни взять верх над собой, даже в самый тяжелый момент. Он не смог бы, не смог бы…», — крутилось у девочки в голове, когда она смотрела на побледневшее тело. Всего минуту назад ее отец ринулся к подростку, по незнанию проезжавшего с семьей через Рогсвур, чтобы найти тихое место, где можно было бы укрыться. И все, чего хотел мужчина, — это предупредить об обваливающимся здании, к которому парнишка подошел уж слишком близко. Однако слишком резкими были движения отца Норд, слишком затуманены были разумы людей, напуганных и отчаявшихся. Девочка взглянула на его лицо — словно зловещая бездна, в черепе отца зияла дыра, из которой ровным ручейком неторопливо сочилась кровь, густая и багровая. Он был убит одним выстрелом прямо в голову — пуля прошла через глазницу и висок. И теперь один его совершенно пустой глаз отражал в себе пасмурное небо и искривившееся в гримасе боли и отчаяния лицо собственной дочери. Лежащий под моросящим дождем труп некогда был добрейшим и нежнейшим человеком на планете, во всяком случае, таким его видела Норд. Он всегда стремился к гуманности, понимаю, добру… и даже в свой последний миг он пытался помочь кому-то, но оказался козлом отпущения, застреленным лишь потому, что был болен. И, казалось бы, нет ничего неправильного в попытке других людей защититься. Однако мог ли отец Норд, добрый и благородный Рудольф Ширанц, поддаться искушению и причинить кому-то боль? Наверняка он бы скорее перерезал себе горло, нежели совершил такое. Но мертвых не вернуть. И все, что оставалось сделать Норд, — забрать у отца его нож, сделанный им самим, в качестве вечной памяти, потому что вдалеке уже слышались чужие голоса. И ноги сами понесли девочку прочь — дальше и дальше в неизвестном направлении, лишь бы не видеть вновь этой ужасной дыры в черепе отца, не слышать стрельбы и злых голосов. Последующие дни она провела в голодном одиночестве, скитаясь вдоль дорог, пока не пришла в город, позже названный каннибалами Точкой N. Тут она оставалась по сей день, примкнув к очередной группировке зараженных, стремящихся доказать, что у них, несмотря на болезнь, есть право хотя бы просто мирно жить. Но перед этим она еще несколько дней провела на улице, собирая остатки еды из опустевших магазинов. Что-то действительно надломилось в ней за эти пару дней — Норд словно выросла в одно мгновение, когда застала смерть своего отца. Незаслуженную смерть. Она чувствовала ужасные боль и обиду, от ее сердца оторвался кусок и теперь в груди холодело одиночество. Одни лишь обещание отцу не сдаваться да его нож, спрятанный в рюкзак, удерживали девочку на плаву.

Папы больше нет, и гроба тоже нет…

Когда Норд предавалась воспоминаниям, сердце ее всегда предательски сжималось от странной тревоги. Давно прошедшие события остались лишь жутким пятном на полотне жизни, однако они забрали часть ткани, навсегда лишив девушку самого дорогого. Временами она жалела, что в тот злополучный день сбежала, не оставшись с телом своего отца, не похоронив его и не простившись как следует. Но былое не вернуть. Девушка тяжело вздохнула, вглядываясь в плывущие в небесном океане облака — такие безмятежные и легкие. Время ее дежурства в городе подходило к концу, и скоро девушке предстояло вернуться на базу и, быть может, поесть да поспать. Она уже привыкла выживать, бороться за каждый глоток воздуха, хватать чужие руки и тащить тела из глубоких водоемов, чтобы не дать другим утонуть в отчаянии и горе. Единственное, на что оставалось надеяться, — это организация, именующая себя RESTERIS. Одна из тех, что ближе всех подобралась к разработке сыворотки, даже создала тест, определяющий наличие вируса в организме. Если, конечно, лаборатория не начнет снова похищать зараженных, чтобы проводить опыты на невинных людях…