Свитки листьев шелковицы

— Хуа-эр в постоянстве поспорит с рассветом, а в гордости и древу мандариновому не уступит. Но судьба благосклонна к этому несчастному страннику: сводит пути наши вместе алой нитью снова и снова. Впору задуматься о проклятии. Он был мастером скрытности. Он уходил из таких облав, где от ловчих не скрылась бы даже легкокрылая стрекоза, не то что человек. Так почему раз за разом попадается этому наглецу? Можно изменить маску. Стереть личность философа-бродяги Се Юйхуа, вылепить новую форму — имя, одежду, профессию. Подправить телосложение и рост, вогнать в горло золотую иглу, чтобы надёжнее держался голос, скрыть даже запах, словно уходя от стаи гончих псов. Сбежать. Поднебесная велика: он сможет найти себе местечко. Поднебесная велика, а насмешник Хэй Сяцзы не император и не бог. Не поймает. Это было бы разумно. Это означало бы проигрыш. Его профессиональная гордость — то, что от неё осталось, — не позволит сдаться. А может, это чудом выжившая за годы обращения в пепел уязвимость: ведь он дал новой личности имя, хранимое, как сокровище, один из последних даров шифу. Это казалось правильным — новое имя для новой жизни. Свободное от судьбы имя. Пускай вспыхнет, как фейерверк, и горит ярко и быстро. Как его последние дни, ныне свободные от тяжести прошлых долгов. А ещё это имя не знал У Се. Следовательно, когда до него дойдут слухи, искать станут кого угодно, но только не «Се Юйхуа». Хотя Се Юйчень честно надеялся, что у кузена хватит мозгов не возвращаться ради него. Или у кузеновых шаманов. Им-то У Се точно живым нужен, верно? И было что-то в наличии компании. С Хэй Сяцзы было интересно пить. И перебрасываться остротами было неплохо. Правда, эти плюсы напрочь перекрывались любовью к сомнительным комплиментам, обожанием зелёного перца и крайне подозрительной деятельностью… — Похоже, наказание за грехи как посмертно, так и прижизненно. Воистину, мудрость Янь-ван неисповедима. — отвечает он невыразительно, наконец перестав притворяться утонувшим мыслями в кувшине с вином. Всё равно ведь не поможет. Хэй Сяцзы — что призрак. Прицепился — не отстанет, пока своё не получит. — О, Хуа-эр. Думаешь, я послан стать твоей кармой? Право, это мило. — улыбается его личное проклятие, подзывая нетерпеливым взмахом подавальщика. Се Юйчень даже не удивляется, когда слышит «накрыть полный стол, чтобы от изобилия ножки ломились». Хэй Сяцзы и его павлиний хвост, даром, что чёрный. Что тут ещё скажешь. — В таком случае мы просто обязаны отправиться в храм, чтобы засвидетельствовать нашу связь! Правда, боюсь, я всё потратил на пир пред свадьбой. Надеюсь, Хуа-эр, как благонравный и признавший это муж, вознесет подношения за нас обоих? — Боюсь, этот скромный путник не может позволить себе выкуп такого редкого сокровища, как господин Хэй. Кража сладкой креветки прямо из-под палочек Хэй Сяцзы заставляет его прижмуриться в двойном удовольствии. Ровно до еле уловимого смешка и скрытой за пиалой улыбкой. Слишком довольной улыбкой. Остаток он дожёвывает без аппетита, укоряя себя за проявленную слабость. — Что же, придётся забыть о милости богов. Смиренно переносить лишения и невзгоды, следуя за родственной душой — такой сюжет любой поэт бы счёл достойным. С другой стороны, никогда не поздно обернуть неудачу в успех. Как и всегда. Это он знает, что только что проиграл. Но не Хэй Сяцзы. Нужно лишь чуть-чуть повернуть кости… Подлить вина в чарки. Во всех смыслах. — Такой сюжет хорош лишь на страницах. Впрочем, господин Хэй — человек образованный, учёный… Лучше знает, что глупо, а что дельно. И наверняка ему известно, что истина всегда в вине? Так выпьем ж за хорошие сюжеты и правду, что они несут. Бегать от Хэй Сяцзы по всему Дунтину чести немного, да и смысла особого нет. А вот напоить его так, чтобы месяц на Се Юйченя смотреть не мог, без тошноты алкоголь вспоминая… Этого он ещё не пробовал. Любопытно, отвадит ли. А если нет — что же, трезвый разум за пьяный язык не в ответе. Совесть корить за интерес к беседе не сможет. Главное — вовремя уворачиваться от попыток стащить маску.