Свитки листьев шелковицы

— Сяо Хуа! Изначально он зовёт Се — конечно, Се, а вовсе не Цзе, Сяцзы, может, и слеп временами, но не глуп, а печать семейной породы на Сяо Хуа ставить некуда, везде натура выпирает, как начинка из переполненного бобового пирожка, и насколько же невнимательны люди, если не замечают? — Юйхуа так по очень простой причине: досадить. Столь явное пренебрежение отпугнёт любого молодого человека. Особенно от бродяги, который молодому господину ну никак не ровня. Стоит ли не знающий своего места чего-то большего, чем парочки проклятий? Сяцзы быстро понимает, что просчитался. Чуть медленнее — где. Ну да, человека это отпугнёт. А нечисть, коей Сяо Хуа является — совсем нет. Она, нечисть, эмоциями питается, а он, как дурак, в прозвище столько вкладывает… Немудрено, что Сяо Хуа садится ему на хвост, как колючка, и слетать не планирует. Бродит рядом, прикрываясь желанием подружиться, а глаза-то блестят голодным интересом — куда там тощим зимним волкам. Сяо Хуа его псевдоним проговаривает именем и без издёвки, не пытаясь допытываться. Как будто это нормально. Как будто правильно. Сяцзы замечает это мгновенно, но долго пытается осознать, ослеплённый недоверием пополам с недоумением. А потому пропускает, когда его «Сяо Хуа» превращается в нечто абсолютно противоположное первоначальному значению: становится мягким и податливым, как свежеиспечённая лепёшка, и столь же горячим. Из болезненно острого и насмешливого, как россыпь игл, оно становится пряным и манящим. Сяо Хуа разрушает его план держаться подальше с лёгкостью. Как будто появился в цзянху только для того, чтобы искушать Хэй Сяцзы своей компанией. — Сяо Хуа! В безлюдном много лет родовом поместье его имя звучит настоящим вызовом воцарившемуся запустению. — Шифу! — вскрикивает Су Вань, подпрыгивая на месте и едва не роняя метлу, когда Сяцзы выходит степенно — нет — прогулочным шагом — нет — вылетает — да — из-за угла. Сяцзы бы даже поверил, что заработавшийся мальчишка не заметил его заранее, но сахарные крошки в уголке рта выдают Су Ваня более чем. О да, он был очень занят работой. Работой по уничтожению принесённых Сяо Хуа сластей. Баловень. — Где Хуа-эр-е? — уточняет он с чрезмерной строгостью, давая ученику понять, что проступок его обнаружен, но кара временно отложена. А если Су Вань, как разумный молодой человек, решится сдать подельника, вполне возможно, что наказание будет уменьшено… Скажем, на четверть. Может быть. Но если нет… У Су Ваня все мысли написаны на лице. Лихорадочное метание между достойным поведением и справедливостью добром не кончается, уж Сяцзы-то знает, но видеть эту борьбу в ученике при таких обстоятельствах забавно. Что же, будет маленькому негоднику урок. — Я… Се-лаоши был в поместье, — отвечает он наконец. Так осторожно, словно ловушку стальных нитей снимает. Предусмотрительный ребёнок. И не соврал, и ничего не сказал. — Кажется, на кухне. Часа два назад. Значит, сейчас его там точно нет. Как, впрочем, и во всех местах, где Сяцзы уже посмотрел. Се Юйхуа растворился призраком, как ему и положено. Хотя… Есть одно место, которое он пропустил. Су Вань только нервно выдыхает, когда наставник коршуном уносится в дом. Что же. Он помолится за душу Се-лаоши. Интересно, что случилось? Ну не из-за танхулу же Хэй-е так взвился? Се-лаоши наверняка и на него принёс тоже, он ведь о шифу очень заботится… От тайком пробравшегося в спальню Се Юйхуа Хэй Сяцзы ожидает чего угодно, кроме выставленной, как меч, кисточки. — Сяцзы. Ты прекрасен, но стой на месте. Пожалуйста. — произносит сейчас-определённо-Владыка, угрожающе сверкнув глазами. Тягучая синяя капля на кончике его орудия цветом точно не кровь, но её напоминает. Сяцзы останавливается, заторможенный то ли властным тоном, то ли комплиментом. Сяо Хуа обычно отпускает их иносказательно — хотя бы в стихах прячет. Чтобы так прямо и без поддразнивания? Исключительный случай. Надолго неожиданного даже для себя послушания не хватает. Сяцзы крадучись подбирается ближе, используя боевые техники не по назначению. Осторожно, чтобы воздух не шелохнулся. Скользнуть под бок мягко, словно снежинка, опускающаяся на ладонь. Сяо Хуа переписывает картину. Ту самую картину, из главного зала, самую важную — и как только перетащил, не растрепав сильнее ветхие уголки. Выписывает осторожно цветочные лепестки, почти не дыша; и откуда только знает, что правильно сперва белым, а затем синим? И где только взял этот цвет, что один в один… — Не смотри так. Подходящего оттенка в городе не нашлось, пришлось импровизировать. Надеюсь, твои предки простят мне использование подручных материалов. — Они всегда уважали находчивость, — отзывается Сяцзы, приглядываясь в лёгкой растерянности. Сяо Хуа пишет бережно, как врачует, и в рассеянном свете из окон кажется… Как будто пахнет сладким. Умиротворением. Что за ощущение? — Приятно знать, что поэтичность тебе всё-таки не чужда, но это просто шелковичный сок. — Сяо Хуа легко читает в нём непонимание и поясняет, откладывая кисть. — Краска. Шелковичный сок, Сяцзы. Тутовник растёт за воротами твоего поместья. Пара одиноких деревьев, но плодоносят на славу, совсем как в книгах описывали. Сяцзы? Что ты хотел? Он моргает, возвращаясь в реальность. Ладони у Сяо Хуа все в синих пятнах. — Забудь, — буркает, мысленно отвешивая себе пощёчину. Он и сам забывает, что его встревожило, а вопрос излишнего балования их ученика решает отложить совсем на потом. — Пойдём. Помогу отмыть руки. Если Сяо Хуа о шелковице только читал, наверняка не знает, как вывести сок. Сяцзы успокаивает этой мыслью совесть, когда ведёт доверчиво ступающего следом Се Юйхуа к воде, направляя полуобъятием за плечи. И если он касается чужих ладоней с особой нежностью, то лишь потому, что боится сломать тонкие пальцы, если станет тереть слишком энергично. А Сяо Хуа, конечно, молчит оттого, что запоминает поподробнее, а вовсе не удивлён. И странный отблеск в его глазах — всего лишь солнце. Не… Не что-либо. Именно так. Да.