Шрамы

      Петя не считал шрамы чем-то особенным столько, сколько он себя помнил, несмотря на заезженное и уже порядком надоевшее утверждение "шрамы украшают мужчину". В его случае — нет, никогда. Никогда не украшали и не будут украшать. Для него это не больше, чем уродливые повреждения кожи. И если мальчишки одноклассники с гордостью в горящих глазах демонстрировали последствия драк с другими ребятами со двора, то Петя в это время стоял перед зеркалом в ванной комнате и испуганно обрабатывал синяки, ссадины и уже зажившие ранки, слыша за дверью ругань матери с пьяным отцом. Его воспитывали так, что слабых нужно защищать. И каждый раз, руководствуясь этой фразой, приходилось идти на помощь матери, подставляясь под удары с неконтролируемой силой. Воспитывали мужчиной и запрещали плакать, из-за чего маленькому Пете приходилось давиться слезами, крепко прижимая подушку к груди; из раза в раз панически вытирать лицо водой, если отец приходил раньше обычного. Потому что знал — достанется. Достанется так, что придётся носить закрытую одежду, несмотря на температуру — будь то минус тридцать, то плюс тридцать. Петя никогда не смог воспринимать себя со всем нажитым на теле, со временем появилась привычка пользоваться тональным кремом и мысли о татуировках на каждом участке начали посещать встревоженную голову всё чаще.       А потом появился Игорь. Игорь со своей историей, со своими проблемами, своими шрамами, полученными из давних детских потасовок и из-за активной, слишком уж активной деятельности на работе. Игорь тоже усеян множеством разных следов: пулевые, ножевые, ссадины, превратившиеся в рубцы, и следы от операций после особенно сильных переломов. Только Игорь подходил под то самое утверждение, Игорь принимал каждый шрам и никогда не боялся заработать новых. Игорь не пытался прятать их, свободно ходил мимо зеркал, отказывался от верхней части одежды дома и не переодевался где-то в самом тёмном углу, как делал Петя. Петя боится, что, увидев всё, у Грома по какой-то неизвестной причине поменяется мнение о нём. Поэтому и позволяет брать себя только в футболке, иногда даже едва ли не бьётся в подобии истерики, когда явно изголодавшийся Игорь хочет увидеть его полностью, без всего, искренне не понимая причину таких яростных отказов. И если в первые разы удавалось списывать всё на банальное стеснение, то потом в голове начала выстраиваться определённая картинка, всплывали все те моменты, где Хазин вёл себя слишком уж подозрительно. И Игорь начал переживать с каждым днём всё больше, не говорил напрямую, а лишь наблюдал со стороны.       Но однажды терпение всё-таки закончилось. И пришлось собрать все свои навыки ведения переговоров, чтобы разузнать причину.

***

      — Петь, — Игорь говорит негромко, тон у него виноватый будто, взгляд ещё несколько лишних секунд блуждает по комнате, чтобы в конечном итоге остановится именно на Пете. Шестерёнки в голове ускоряются. Нужно думать быстрее, нужно постараться подобрать правильные слова, продемонстрировать всё то беспокойство и всю заботу, которую Гром с удовольствием окажет без особого труда. Сам Петя не выглядит взволнованным. Скорее, больше уставшим: растянутой игоревой футболке, с растрёпанными волосами и неяркими синяками под глазами, свидетельствующими о срочной необходимости сна. Им обоим, по-хорошему, не помешал бы сон. Однако, сейчас есть некоторые вещи поважнее. — Сними футболку. Пожалуйста.       Петя округляет глаза и хмурится в следующую же секунду. Отсаживается подальше и отрицательно качает головой.       — Сдурел, дядь? Не хочу. С чего бы вдруг? — ему приходится приложить усилия, чтобы голос не дрожал. Приходится стараться сохранять вид простого нежелания, словно за ним не таится что-то в разы больнее и ужаснее. Гром впервые заговорил с ним об этой теме, но Петя успел уже наверняка свыше тысячи раз прокрутить в голове все возможные сценарии разговора, и исход у них всегда один — Игорь уходит. Ужасается и уходит.       — Хочу посмотреть. Можно? — спрашивает снова. И, не дождавшись ответа, тянет руку, успевая уцепиться за самый край, за что сразу же получает почти неощутимый удар ладонью.       — Нахер иди, Игорь! Я же сказал, что не хочу!       Петя выглядит не столько возмущённым, сколько испуганным. Облизывает губы, кусает их и снова облизывает, оборачивается, обнаружив за собой лишь край дивана. Бежать некуда. Только в буквальном смысле. Сорваться с места и закрыться в, например, туалете, с поставленной дверью с замком, выбежать в подъезд, в конце концов! Что угодно, лишь бы не сталкиваться со страхом в реальности. Всё, что угодно.       — Ты там прячешь что-то, я понять не могу? — хмурится Игорь, сократив между ними расстояние на несколько сантиметров. — Футболку снимай, Хазин. Сейчас.       Петя думает, пускай и под внимательным взглядом чужих глаз это становится чем-то практически невозможным. И какого хрена он вообще уцепился за постоянную одежду? А может, уже всё увидел и просто ищет способ, чтобы болезненно порвать отношения? Ну конечно, гениальный план, Гром, просто гениальный, браво!       — Да подавись ты своей футболкой, блять, — Петя шипит, неаккуратными движениями стягивает с себя уже порядком надоевший кусок ткани и бросает Игорю в лицо. Он злится. Только вот злится, видимо, на себя, раз перестал пользоваться косметикой, помогающей всё скрыть. Злится, потому что не удалось сохранять тайну как можно дольше. И Игорь видит. А ещё видит, как глаза заполняются новой порцией самого настоящего, почти животного страха. Он смотрит на Петю и искренне не понимает причину. Тело у него красивое, лучше восхитительных скульптур из музеев, лучше, чем на столетних картинах. Лучше, чем у кого-либо ещё.       — Чё пялишь? Не нравится? Так мне тоже.       — О чём ты?       — Гром, ты тупой или просто прикидываешься?       Уже после этого Игорь замечает, что, возможно, могло бы так сильно волновать. Кожа усеяна достаточно большим количеством разнообразных шрамов, пускай и не больше, чем у него самого. Снова подсаживается ближе, касается кончиками пальцев дрожащей ладони.       — Придурок, что ли? Ты красивый, Петь.       И у Пети весь мир рушится, разбивается с треском. И ему хочется оттолкнуть, обвинить в наглой и бессовестной лжи, но лёгкое касание суховатых губ вынуждает замереть. Игорь целует один из его шрамов на плече, смотрит в глаза не хуже верного пса и пытается считать реакцию.       — Не противно?       — Точно придурок, — мужчина смеётся, ткнувшись кончиком носа в шею. — Ни капли.