Три случайных слова

Барти засунул руки в карманы и обнаружил там дыру. Не амулет, не ключи, а пустое ничего. И это означало, что единственный шанс на спасение он где-то потерял. Возможно, когда скакал бодрой ланью от маглов или играл в пациента с Грейнджер. Круглая штучка, обещавшая дымовую завесу, испарилась, выветрилась. — Сдымила, — горько заключил он, но корявый каламбур ситуацию не изменил. Густой лес вокруг, за спиной хижина, а впереди совсем не светлое будущее в аврорском оцеплении, и у него не оставалось никакого шанса сдымить отсюда подальше. Крауч с раздражением дернул карман, и тишину ночного леса прорезал треск ткани. Детское проявление истерики, не достойное его гения, на самом деле. Но ему хотелось рвать и метать, а еще к Тому, под убийственное крыло Пожирателей смерти. Что подумал бы Томас, если бы узнал, что его лучшего солдата загнали в угол и он пожертвовал собой, чтобы прикрыть неуклюжего новобранца? — Идиот, — ответил сам себе Барти и швырнул оторванный карман в кусты. Кусок ткани с телячьей кожей шлепнулся в темную лужу, напоследок сверкнув светящимся камушком того самого амулета, который, видимо, провалился в подкладку, а теперь печально тонул в болоте и ехидно подмигивал. Издевался, сука. С разъяренным ревом Крауч ринулся в грязь, но поймал руками лишь вязкую жижу, тину и тот самый оторванный кусок ткани, теперь окончательно пустой. Металлический кругляшок ушел на дно. И Барти даже привиделась в этом теория заговора — наверняка Антонин заколдовал его так, чтобы в самый ответственный момент амулет обрел сознание и свалил подальше. Точно до сих пор злился за простреленную ногу. Крауч рассматривал пальцы, сквозь которые утекали грязь, время, надежда, и думал лишь об одном — в этом точно виноват Долохов. Вот вернется в лагерь и скормит мерзкому болгарину его собственные потроха. Сварит гуляш, присыплет мышьяком и впихает в глотку ложку за ложкой. Винить другого в собственной неудаче ему определенно понравилось. Теплая, праведная ярость закипела и даже придала сил. Он встал с колен, вытер грязные руки об не менее грязные штаны. Первый раз, что ли, его брали в кольцо? С этой бодрой мыслью он шагнул вперед по мягкой травке, по которой так приятно было бы бежать к психиатрическому отделению Мунго. Желательно босиком и абсолютно голым, чтоб никто не сомневался в его душевном равновесии. Однако бежать было уже некуда — неподалеку виднелись тусклые огоньки аврорских палочек с заготовленными заклинаниями. Барти остановился в десятке шагов и вдохнул полной грудью воздух свободы. Возможно, в последний раз. Вид вокруг был почти умиротворяющий: деревья, тишина, луна. Если бы не маленький нюанс — перед ним выстроился весь цвет магического общества: напыщенные, образцово-показательные идиоты в мантиях. А напротив — он. Ободранный маглами, грязный, один-одинешенек. Не считая Грейнджер, которая, оставайся у нее хоть капля мозга, должна была уже делать ноги. Крауч молился всем богам, которых час назад крыл хуями, чтобы ее кудрявой башке хватило ума не лезть на рожон. Потому что девчонка вряд ли обладала мускулатурой оборотней и магическим потенциалом Волдеморта и единственное, что сумела бы, — феерично облажаться. А с этим он и сам мог справиться. Еще как. Пальцы дрожали. Кожа зудела. Желание выхватить палочку и устроить фейерверк из кишок и предплечий росло в арифметической прогрессии. Но он не был дурак. Бросаться на десяток полицаев? Нет. Он — гений. А гений всегда найдёт неочевидный выход. Барти растянул губы в той самой улыбке, после которой Том обычно запирал его в поместье. Потому что Том был умный. Том знал: когда Крауч оскаливает все тридцать два зуба — значит, план «А» мертв, план «Б» в коме, а Крауч готов на всё. Поджечь автозаправку. Подсветить Темную Метку. Выбежать на трассу и дышать в затылок тетке с пистолетом. Улыбается — значит, вечер не станет скучным. — Сложи оружие! — приказал некто особо смелый из кустов. Нежный юношеский голосок сорвался на фальцет на последних гласных. И Барти подумалось, что в Министерство опять набрали свежее пушечное мясо. Он стрельнул взглядом в рыжего паренька, появившегося из зарослей, и тот тихо добавил: — Пожалуйста. А Крауч подумал — очаровашка. Ну раз вежливо просит, то как тут можно отказать? Он скинул родную палочку на землю и поднял руки вверх. Будто смиренный барашек, сдающийся на бойню. И кто бы в это поверил? Реддл, тот точно не купился бы, но авроры будто даже выдохнули. Все разом. Лес, он, штук двадцать нападавших — оргия намечалась приличная, хотя что с этих чопорных бюрократов взять? Закуют в наручники, как пить дать, и никакого праздника. Вот только Том давно их отучил полагаться на магию. Эти вечные тренировки на полях, когда ползешь по грязи, выплевываешь траву и валишь Антонина на лопатки. Это все Барти прекрасно умел. Как умел выжидать подходящий момент. Этому навыку он научился уже от Нагайны, пока наблюдал, как змея лениво делала вид, что спит, прежде чем проглотить очередную кошку их домоправительницы Амбридж. Обе женщины питали особую слабость к хвостатым — каждая по-своему. И наблюдая, как Долорес находит очередной отрыгнутый комок шерсти на полу, Барти сделал для себя главный вывод — нужно вовремя притвориться тупым. Что он и сделал. — Эй, ребята, я тут заблудился… Как здорово, что нашел вас, — проворковал он, делая шаг к пареньку. Морковная шевелюра того будто подсвечивалась в темноте ярким указателем — вот слабая жертва. Неоновая вывеска со стрелочками «Нападай». Барти чувствовал тепло оставшихся амулетов через подкладку пальто. Один рывок, и рыжий нажрется грязи, а у него появится паникующий заложник. — Стой на месте! — хором выкрикнули авроры, подступив ближе. Кончики их палочек засветились ярче, и теперь их стало более отчетливо видно. Не двадцать, а пятнадцать, чуть просчитался вначале. Вооружены, судя по погонам, даже со званиями. Видимо, не совсем идиоты. Крауч так и замер с руками поднятыми вверх, пытаясь придумать план «Б». Первое правило всех Пожирателей смерти — сияй. Как блестки на платье куртизанки, как слюна на клыках Нагайны, как гладкий персик шлюхи после двух серебряных… Хотя стоп. Том на собраниях говорил о чем-то другом, про шлюх точно нет, скорее что-то про скрытность и безопасность, но Барти часто дремал на его инструктажах или рассматривал потолок. Поэтому как всегда решил импровизировать. Ударить? Убежать? Крикнуть: «Ваша мамаша в юности кентавров предпочитала»? Мысли лихорадочно проносились в мозгу, пока он оглядывал всю дружную компанию. Ситуация казалась патовой — авроры обхватили в плотное кольцо, и он знал: если они обыщут хижину, то найдут Грейнджер. Дамочку слабую, неопытную, такая могла под давлением разболтать про их миссию и поход к могиле Мерлина. Рисковать нельзя. Значит, требовалось жертвовать собой. По-рыцарски. Выкинуть палочку. Притвориться паинькой. Ну, как паинькой… На самом деле он знал, что ему ничего не сделают и отец его прикроет. Даже если бы эти пятнадцать бравых молодцев скрутили и повалили бы его лицом в мокрую траву. Папкино сердечко не выдержало бы наблюдать, как единственный сын гниет в Азкабане. Страдает кровиночка, одна-одинешенька, и вовсе не виновная, а попавшая под дурное влияние. Старик, при всей своей должности, имел ахиллесову пяту — семью. И Барти собирался в эту пяту воткнуть нож. — Офицеры, это недоразумение, — продолжал он гнуть свою линию. Недоразумение. Перед вами не Пожиратель смерти, а послушный гражданин магического общества, собирающий грибы ночью в лесу, случайно оказавшийся в аврорском оцеплении. Авроры подступили ближе, продолжая давить плотным рядом. Где-то стрекотали сверчки, комар уселся на щеку и неприятно укусил, отчего хотелось чесаться, как плешивой собаке. В темноте леса горели кончики палочек, готовые выпустить заклинания. Надрывно орала сова. Барти тоже хотелось стать птичкой. Сесть на сук и орать. Орать шотландской волынкой, чтоб у всех лопнули барабанные перепонки. Но он взял себя в руки и быстро попытался определить главного. Среди всех выделялся коренастый, мелкий мужичок с погонами капитана. Смешно. Но почётно. Такую шишку на его поимку послали, будто он угроза всей нации. — Имя? — выкрикнул пузатый коротыш. Крауч на секунду задумался. Как вообще такой кругляшок пробежал за ним всю дистанцию? Хотя это неважно. Единственное, что оставалось важным, — отвлечь на себя огонь. И он знал, что точно их займет. — Бартемиус Крауч. Младший, — Барти задрал рукав и торжественно продемонстрировал Метку. Повисла тишина. Сверчки, сова, ветер — все шебуршало, но волшебники вокруг странно притихли. — Однофамилец, что ли? — наконец спросил морковный паренек, почесав затылок. — Ага, именно, — усмехнулся Крауч, не ожидавший, что его великую персону никто не узнает. Конечно, хотелось, чтобы у всех случилось одновременное опорожнение мочевого пузыря и кишечника, но, с другой стороны, Пожиратели смерти были мелкой организацией по всем меркам, не больше кучки бунтовщиков. Поэтому рядовые авроры могли даже и не знать о фундаментальном составе. Зато лицо капитана исказились в немом ужасе. Дядька явно сопоставил два и два и понял, что сын начальника Аврората — Пожиратель смерти. — Тот самый? — только и спросил капитан. Крауч усмехнулся себе под нос — неужели папочка не рассказывал об этой маленькой части истории на их собраниях в Министерстве? Давайте, ребятки, живее осознавайте. Представители закона перемигивались, пытаясь понять, что им делать с этой новой информацией, а он не собирался давать народу передышки. Раз публика уже собралась, то представление было неизбежно. Что там говорил Том? Четвертое правило Пожирателей смерти — не оставлять следы, бла-бла-бла. Следов он уже наоставлял. Что их лидер мог еще сказать? Не попадайся, это тоже уже нарушено. Не сдавайся в плен? Опять мимо. Одним словом, ничего путного Том так и не нанудел. Поэтому Бартемиус Крауч младший громко хлюпнул носом. Театрально поклонился достопочтенной публике и торжественно спросил толпу идиотов: — Хотите фокус? А в ответ снова тишина. В лесу все еще стрекотали сверчки, авроры молчали, сжимая в руках палочки с лицами каменными, будто у них случилось коллективное несварение желудка и они изо всех сил сжимали сфинктер. Видимо, желающих увидеть чудеса от Пожирателя смерти не нашлось. Что ж, это были их проблемы. Крауч младший расстегнул штаны, торжественно извлек агрегат, что так усердно облизывала Беллочка, и шумно помочился на ботинки подошедшего плюгавого капитана. Давно хотелось. Аж облегчение почувствовал, когда старался попасть на шнурки. Золотистая струя мягко стекала по дорогой коже. Мужик галлеонов сто отвалил за обувь, не меньше, подумал Барти. Интересно, накладывал ли на них водоотталкивающее? Или уже все затекает внутрь, впитываясь в носки? Дяденька с ботинками ошалело рассматривал лужу, чем Барти и воспользовался. Он боком врезался в него, вырвав из его рук палочку. Пнул другого. Амулеты, отражая полетевшие в него заклинания, нагрелись, но выдержали. Аппарировать было нельзя — пойдут искать, найдут Грейнджер, разоблачат Тома. Ну никак нельзя — пронеслось у него в мыслях за одну секунду. Поэтому требовалось феерично сдаться в плен. Что он и сделал. Застегнул штаны, взмахнул палочкой, и вот — ближайший кустарник расцвел Адским пламенем. Воздух над зарослями завихрился, листья не сгорели, а мгновенно обратились в вулканический пепел, и из центра хрустящего, прозрачного марева вырвался поток огня. Он не пылал, а пожирал, разворачивался, наращивал объем и пульсировал, будто сердце. Как усмирить такую стихию, не знал никто, даже Барти, но это уже была не его проблема. Стихия, впрочем обладала сознанием и почему-то приняла форму его бывшего патронуса — золотистого лабрадора. Вот ирония. Светлые воспоминания призвать Барти больше не мог, но зато его песик продолжал следовать за ним разрушительной силой. Огненный лабрадор оскалился. Пасть схлопнулась вокруг капитана с мокрыми ботинками, и стало видно, как растворился черный силуэт в раскалённом вихре. Даже запахло жаренным жиром, отчего заурчало в животе. Пес махнул хвостом, и вспыхнули деревья, а затем рванул в толпу. И начался ад. Крики, вопли, лихорадочные вспышки заклинаний. Это казалось идеальным моментом, чтобы сбежать. Барти развернулся и дал деру, но последнее, что он почувствовал, — как подкашиваются ноги, как летит земля в лицо. А потом — чернота. И сон. Бездонный, пустой, словно забвение.

***

Очнулся он хрен-знает-когда. В левый ботинок залетел камешек. В какой момент? Возможно, пока Крауч скакал резвой ланью по лесам от погони. Маленькое, твердое нечто нещадно кололо, но вытряхнуть его не получалось. Барти звякнул наручниками, пытаясь расшнуровать обувь, и поморщился от боли в боку. Кажется, в районе ребер начала образовываться гематома. Вероятно, не стоило пинать аврора в коленную чашечку. Наверное, орать, что они все свиньи позорные, тоже не стоило. Наверняка, если бы не отец, то сейчас он хрустел бы сломанными рёбрами в компании обиженных стражей порядка. Но папочка снова его спас. Пришел и все разрулил. Как всегда. Вот только в камеру все же поместил. Комнатка, где он проснулся, была темной, холодной, с запахом плесени. Паршивой. Барти переместил вес с раненой стороны на более целую. Койку в тюрьме ему дали грязную, даже не посмотрели, что он сын начальника Аврората. И Крауч на это обиделся. Драный матрас с торчащими пружинами и засохшими разводами крови явно помнил не одну задницу приговорённых. Барти всматривался в узор продавленных дыр, пытаясь угадать, чьи злополучные ягодицы оставили эти следы. Может, здесь сидел убийца маглов? Жуткий тёмный маг, кровожадный маньяк… Хотя он слишком хорошо знал, что Министерство отправляет за решетку не виновных, а несогласных. Простой волшебник изъявил нежелание жить по Статуту о секретности? Все. Бац. Решетка закрывается, мистер Умник, санаторий «Азкабан» приветствует вас. В меню жидкая каша, продавленный матрас и одно окно с видом на Северное море. Приятного мыслеизъявления. Поэтому хозяином кровавых разводов мог оказаться тихий школьный учитель, скромный садовник, даже благочестивая домохозяйка. От таких мыслей становилось тоскливо и хотелось выть. Том Реддл мог бы все изменить в магическом мире. И обязательно изменит. А Барти ему в этом поможет, если найдет выход отсюда. Не если, а когда. Крауч походил по камере, измеряя площадь шагами. Два туда, три сюда. Электричества в этом форте посреди моря, конечно, не было, единственный свет пробивался сквозь решетку в двери из коридора. Наверное, не-потухай свечи. Маленькие, сальные огарки, зачарованные, застывшие во времени. Они могли гореть десяток лет, пламя едва заметно двигалось, словно замороженное. Барти мысленно похвалил инженера. Гениально. Искривили одно свойство магии — уравновесили другим. Вонью. Экономия на свечах плюс пытка для узников. Открываешь рот — жир оседает на языке пленкой. Зато сальный налет служит оправданием, чтобы не трогать ту дерьмовую кашу, что стояла в уголке, будто собачий корм. Носком ботинка он наступил на миску, наблюдая, как серая жижа впитывается в солому. Пожалеет ли об этом позже? Возможно. Но сейчас желудок ещё распирало после вылазки с Грейнджер на ярмарку. Свежий хлеб восхитительно хрустел на зубах. Свежий поцелуй Гермионы все еще горел на губах. Делать в камере было абсолютно нечего. Крауч снова уселся на матрас, избегая касаться пятна крови. Похлопал себя по пальто. Авроры отобрали все амулеты, палочку, но почему-то оставили его блокнот. Он звякнул цепями, залезая во внутренний карман и нащупывая зеленую книжицу, его дневник. Том когда-то посоветовал ему записывать и упорядочивать свои мысли на бумаге. С порядком дела обстояли плохо, рассуждения всегда скакали по кривой, но привычка прижилась. Как-то само собой стало обычным выводить каракули. Даже думалось будто бы легче. Барти раскрыл страницы, перелистал записи и нашел чистый лист, из корешка достал огрызок карандаша. Ему стоило поразмыслить над побегом из Азкабана, но почему-то первое слово, которое он вывел, оказалось «Грейнджер». Новобранец, свалившаяся на них из ниоткуда. Странная, чудаковатая. Она всегда следила хищным взглядом, когда он что-то записывал, даже, кажется, пару раз пыталась украсть этот блокнот. То неожиданно вызывалась почистить его плащ, то вдруг взбивала ему спальный мешок, один раз даже схватила цепкими пальцами книжку, но деру дать не успела, а сделала вид, будто бы он случайно его обронил. Что такого могло ее интересовать в этих записях? Карикатуры на орущего Тома? Зарисовки спящей Нагайны? Ничего ценного здесь не было. Даже если бы он и решил превратить блокнот во что-то важное, то уж точно не стал бы делиться этим в открытую. Разве что использовал бы как телепорт или наложил Протеевы чары для связи… Но чем могла помочь Коротышка? Вытащить его из Азкабана? Пронести контрабанду? Спрятать палочку в этой копне кудрявых волос, где и вороны могли бы заблудиться? Крауч так углубился в размышления, что не заметил, как рука сама вывела ломаную формулу — гибрид телепорта и Протеевых чар. Такая пронесет тебя через мили, а возможно, даже через континенты. Недоработанную, но… что-то в этом было. Незавершенная схема не подействовала бы сама по себе, но ее стоило додумать и отложить на будущее. Оставить себе спасительный якорь, когда одна неприятность потянет за собой другие и больше не останется выхода. Например, если он снова окажется в Азкабане. Коротышка помогла бы? Почему-то при мысли о Грейнджер у него возникало ощущение, что он что-то упускал. Что-то важное. В ее движениях, словно она жила не в своей коже, в ее способе разговаривать, необычной конструкции предложений и жаргонах, которых он не слышал ранее. Что-то было в ней не от мира сего. Как свербение в носу и невозможность чихнуть. Как умное слово, которым хотел козырнуть в диалоге, но забыл. Зачем он вообще ее спас? Из-за дурацкого поцелуя? Крауч поднес карандаш к губам и прикусил. Нет, действовал он тогда исходя из логики. И куда это его привело? Руки в кандалах, щека чешется, в ботинке застрял камешек, а холод пробирает до костей. Откуда-то из коридора послышались тяжелые шаги. Он быстро захлопнул блокнот и спрятал его в потайной карман пальто. Через пару секунд дверь его камеры отворилась, и взору предстал сам начальник аврората — Бартемиус Крауч старший. Папочка. Папуля. Ничуть не постаревший и все так же сияющий их фамильным носом. Барти всегда было как-то обидно донашивать имя за отцом, будто потертые сапоги. Ты должен, ты обязан. Само имя словно заставляло двигаться по стопам родителя. Но если старик рассчитывал, что сын пойдёт по его пути, то жестоко ошибся. Барти был гением. А гений не глотает инструкции, не верит на слово — он изучает, анализирует и делает выводы. И его вывод был прост: Министерство магии предало своих, загнав волшебников в резервацию под диктовку маглов. Бартемиус Крауч старший зашел в камеру, аккуратно закрыв дверь, и встал напротив койки, возвышаясь как скала. На самом деле Барти давно перемахнул его в росте и в магических способностях, но не стал вставать с матраса, позволяя старику доминировать. — Что ты наделал, сын? — как-то устало вздохнул отец, и Барти заметил, что морщин на его лбу стало больше, а глаза впали. Он посмотрел на него и усмехнулся. Той самой улыбкой, что так прекрасно знал Том. — Странный вопрос. Ты обвиняешь меня в чём-то конкретном? Зачитай права, — сухая заготовка соскользнула с языка легко. Он знал, что папу заденет официальный тон. Старший снял очки, протер их тряпочкой, что, как Барти помнил, было признаком жесточайшего раздражения. Папа никогда не орал, никогда его не наказывал. Перевернул тыквенный пирог, который готовила мама последние три часа? Усталый вздох. Подстроил, чтобы сумка тётушки отрастила зубы и сожрала ее чихуахуа? Яростное протирание стёкол. Будто он был манекеном, а не живым человеком, способным на эмоции. Они были идеальной семьей. — Ты стал Пожирателем смерти? — голос отца прозвучал устало. Барти откинулся головой на стену, звякнул наручниками, демонстрируя Темную метку в расстегнутом рукаве рубахи, и нахально усмехнулся. Глупый вопрос. Стал Пожирателем в шестнадцать. Перестал возвращаться домой в семнадцать. Не появлялся два года. Наверное, татуировка на руке должна была означать увлечение икебаной? Оба замолчали. Старик рассматривал его метку и шумно дышал, будто бы его вот-вот хватит сердечный приступ. По его виску скатилась капелька пота, а взгляд замер в неверии. Ах да, папа еще ни разу не видел новое украшение вживую. Ну, пусть немного полюбуется. — Может, избавим нас обоих от нотаций и перейдем к делу? — наконец спросил Барти, устав от затянувшейся тишины и драматичного выражения лица родителя. Тот моргнул, очнувшись, поправил галстук, словно его форма была броней против реальности. — Тебя казнят, — сухо сказал отец. — И я не знаю, что делать. Отправят к дементорам, а я буду смотреть, как мой единственный ребенок умирает. Я в отчаянии, сын. Возможно, отец надеялся на минутку семейного взаимопонимания, но зря. Он был хорошим человеком по всем меркам общества. Примерным семьянином, любящим родителем. Даже помогал бездомным животным. Вот только при всем наборе праведных качеств оставался слепым как крот. — Сочувствую. Тяжелая ноша, — Барти скривил губы. Он не верил, что может умереть. Потому что рано умирают только неудачники, а он верил в свои силы. — Нет, ты не понимаешь, — папа еще больше занервничал и посмотрел по сторонам. — Ты все еще слишком юный. Юный? Ему захотелось неуместно рассмеяться. Для отца он всегда оставался ребенком. Этот юный мальчик сдал экзамены Хогвартса досрочно, менял мир своими поступками, был почти правой рукой Волдеморта. Почти. Только Том об этом еще не догадывался. Барти надменно вздернул подбородок, будто пытался проколоть им потолок. — Нет, отец. Я как раз понимаю больше твоего. Папа немного помолчал. Опять яростно протер очки. Полез в карман пиджака, чтобы сложить тряпочку, но неожиданно достал волшебную палочку. — Империус, — произнес Бартемиус Крауч старший как-то буднично и устало, а младшего поглотила блаженная вата. Его сознание провалилось в густой, сладкий туман. Он всё ещё видел, слышал, чувствовал, но это больше не имело значения. Такое же ощущение, как от разглядывания книжных иллюстраций через запотевшее стекло. — Встань, — сказал отец. Тело подчинилось ещё до того, как мозг обработал приказ. Ноги выпрямились, спина вытянулась в струнку — идеальная выправка, какой Крауч старший требовал от него в детстве. — Ты будешь слушать меня очень внимательно, — голос отца прозвучал где-то вдалеке, будто из-под воды. — Ты не Пожиратель смерти. «Я не Пожиратель смерти», — эхом отозвалось в голове. — Ты мой сын. Ты совершил ошибку, поддавшись дурному влиянию. Но теперь ты вернулся. Я вернулся. — Ты раскаиваешься. Губы Барти сами раскрылись: — Я раскаиваюсь. Голос звучал чужим, ровным, без тени его привычной язвительности. Крауч-старший взмахнул палочкой, провёл ею вдоль наручников. Металл растаял, словно его не существовало. — Ты выйдешь отсюда со мной. Будешь молчать и не расскажешь никому ничего преступного из того, что связывало тебя с Тёмным Лордом. У меня нет Тёмного Лорда. Барти почувствовал, как что-то выдёргивается из памяти — резко, болезненно. Обрывки: Том, Нагайна, их миссия, Грейнджер… Ее имя вдруг вспыхнуло ярче остального, словно защищённое магией. Отец, кажется, тоже заметил промедление. Его мохнатые брови сползлись на переносице. — Кто такая Грейнджер? — он нахмурился. Внутри Барти что-то дёрнулось. Как пойманная на крючок рыба. Мало Империуса, еще и легилименцию подключил, старый лис. — Никто, — автоматически ответил он. — Вот и хорошо. Мы выйдем отсюда. Ты жертва, которую заставили, — новый взмах палочкой. Сознание Барти провалилось еще глубже. В самую гущу сладкой ваты. Мир сузился до приглушённых звуков и размытых силуэтов. Он чувствовал, как тело подчиняется чужой воле — плавно, без сопротивления, словно он стал марионеткой в пожирательском плаще. — Не горбись, — прозвучало где-то внутри, и его позвоночник вновь сам собой выпрямился. — Иди. И Барти зашагал к двери, будто плывя над грязным каменным полом. Где-то в глубине, за этой пеленой, ярость клокотала, как Адское пламя, которое он призвал в лесу. Родной отец использовал Империус… Предал последнее, что между ними оставалось. А что вообще оставалось? Воспоминание, как он катал его на плечах, как подарил лошадку-качалку на Рождество, как сквозь отсутствующие передние зубы семилетний Барти клялся вырасти большим и стать аврором подстать отцу? Или воспоминание о похоронах его коллег, магов, которые погибли, защищая волшебный мир. Мужчин и женщин, отдавших свою жизнь за пустые идеалы Министерства? Сгорели в магическом огне, так что в гробы положили лишь обугленные кости и прикрыли крышкой с гербом Магической Англии. Эти никому не нужные начищенные значки, медали и слова о гордости поверх могил, в то время как Крауч младший сидел рядом с их детьми, вдруг ставшими сиротами. Барти навсегда запомнил Джулса, картавого мальчишку лет восьми, который смотрел на гробы родителей и даже не плакал. Храбрые авроры погибли в стычке с последователями Гриндевальда, защищая Статут секретности и маглов. Джулс, нескладный, с волосами цвета соломы, стоял у могилы в той же самой одежде, что и три дня назад, будто со смертью мамы некому было напомнить ему переодеваться и умываться. Барти засунул в его ладонь любимую машинку, надеясь утешить, но тот будто бы даже не заметил. А потом его забрали родственники-маглы, и Джулс навсегда пропал. И во всем этом были виноваты не волшебники, не авроры, а жалкие политики, не умевшие защитить их собственный народ от вторжения маглов. Крауч старший шёл впереди, его тень ложилась на сына саваном. Авроры в коридоре расступались, ни один не смел взглянуть на начальника, ведущего под чарами своего ребёнка. Барти хотел крикнуть, плюнуть им в лица, но его губы не дрогнули. Даже веки моргать перестали — он смотрел в спину родителя, как загипнотизированный. В тенях на стене мерцали силуэты Джулса и его родителей, Тома, Регулуса, Антонина и даже Грейнджер. Будто бы с каждым шагом он оставлял их всех позади себя. Предавал. «Ты будешь молчать. Ты будешь послушен. Ты согласишься на всё», — звучало в голове, и каждое слово вбивалось в череп гвоздем. Они вернулись домой. Родное поместье Краучей. Старинный особняк стоял, как и прежде, на одном месте уже несколько веков, заросший декоративным плющом. Мама распахнула тяжелые двери, заохала и бросилась целовать. Одета она была все в то же платье старомодного фасона, совсем не пригодное для походов и полетов, с непременным цветочным орнаментом. Ее мокрые губы прижались к его шершавой от щетины щеке, спутанным волосам, ее пальцы скользнули по ребрам, проверяя на синяки. Он не поднял руки, чтобы обнять. В мыслях проплывали лица отряда — чета Нотт, Регулус, Петтигрю, Грейнджер — что с ними стало? Дышат или уже нет? Из поместья донесся роскошный запах запеченной с яблоками утки. Он отстраненно подумал, что отряд ел на ужин бульон из воды и соли. Хаотичные поцелуи в щеки, приглаживание волос, осмотр лица на ссадины. Гойл получил пулю в лоб совершенно аккуратно и без синяков, знала бы ты, мама. Барти любил ее, но она многого не понимала. Она видела в нем того мальчика, который боялся темноты. А не того, кто в темноту нырнул. Но, видимо, не выплыл.

***

— У неё в животе пуля! — Гермиона влетела в приёмный покой, расталкивая людей. Её голос сорвался на крик на грани истерики. Регулус залечил поверхностное повреждение кожи, но Элиа умирала. Без ссадин и ран. Оттого, что кусочек металла вонзился в ее внутренности и вся полость медленно наполнялась кровью. Она дышала, как поломанный мех гармошки, и ее лицо уже напоминало цветом пепел. Гипоксия? Шок? Гермиона тревожно следила за ее дыханием, понимая, что ничего не может сделать. Демиан нёс жену на руках, слишком лёгкую, слишком маленькую для такой боли. И черта с два Грейнджер собиралась сдаваться. Если Судьба вышвырнула ее именно в этот момент, то она не отступит. Сделает все, чтобы хотя бы одному ребенку сохранить мать. — Врача! Немедленно! — её крик заставил вздрогнуть даже сестру-администратора, безразлично щелкавшую ручкой. Подбежали двое санитаров с каталкой. Колёса подпрыгивали на стыках плиток. Краем глаза она отметила, как Регулус неловко кутается в пожирательскую мантию, такую неуместную среди ярких цветов и завышенных джинсов восьмидесятых, да даже в ее настоящем времени нелепую и старомодную. Они все выглядели как кучка реконструкторов исторических битв. Чужие, инородные. Врачи быстро забрали Элию и увезли в операционную, оставив их разбираться с бумагами. Скрип ржавой каталки стих, холл задышал в прежнем болезненно-выжидательном ритме. Кто-то кряхтел, кто-то стонал, кто-то кашлял, лампы дневного света мерно гудели. Гермиона подошла к стойке и взглянула на бумаги. Демиан растерянно рассматривал графу «Номер страховки». Он казался абсолютно беспомощным, будто ребенок потерявшийся в незнакомом городе. — Всё будет хорошо, врачи справятся, — услышала она свой собственный голос, фальшивый и слишком громкий. Гермиона прекрасно знала, что Элиа Нотт умрёт в этом году. История уже была написана, чернила высохли. Но ей упрямо хотелось всё поправить. — Нужен номер страховки, — приемная медсестра заглянула в бланк на столешнице и окинула их компанию странным взглядом. С осуждением будто бы. Словно они были отбросами общества без места жительства, которые создавали ей лишнюю бумажную волокиту одним своим присутствием. Гермиона замешкалась. Страховка. Конечно. У магов не бывает страховки. Как у призраков прописки. Врачи окажут Элии первую помощь, но потом начнется бюрократия. Нотт перевел потерянный взгляд на Регулуса. Тот молча подошел, его темные пряди упали на аристократический лоб, когда он наклонился и уверенно вписал в графу какую-то цифру. Судя по первым латинским буквам, это был номер счета в Гринготтсе. Шрифт, открывавший любые двери в магической Англии и бессмысленный здесь. Гермиона резко выдохнула и, схватив Регулуса за рукав, оттащила его в сторону, под искусственную пальму в пластиковом кашпо. — Страховки нет, но мы оплатим лечение, — бросила она через плечо медсестре, вкладывая в голос всю возможную твердость. Демиан молчал. Он смотрел на свои руки, испачканные кровью Элии. Часы на стене раздражающе тикали. Слишком громко. Слишком стабильно. Билось ли сердце Элии или уже остановилось? — Нам нужно поменять галеоны на фунты. Ты знаешь, где ближайший обмен? — прошептала она Регулусу, чтобы не слышал Нотт. Блэк, стоило отдать ему должное, не тупил. Выглядел он как изнеженный аристократ с этими тонкими запястьями и голубыми венами, но соображал намного лучше многих магов. —Я скоро, — коротко кивнул Регулус, уже поворачиваясь. Гермиона быстро схватила его за локоть. Куда он собрался в таком виде? В мантии, с металлической маской трупа на поясе. Помочь Демиану она сейчас не могла, но допустить, чтобы Пожиратель смерти в окровавленной рубашке, с диким взглядом и без единого пенни в местной валюте шатался по незнакомому магловскому городу, она не могла. Это был верный путь в катастрофу. — Мы быстро, — поправила Гермиона его, а затем обернулась к Демиану, указывая на оранжевый пластиковый стул у стены. — Ты посиди тут. Пожалуйста. Хотя она сомневалась, что Нотт в его состоянии анабиоза способен двигаться. Он медленно поднял на нее взгляд. И в его глазах не было ни слез, ни ярости, ни отчаяния. Там не было ничего. Абсолютная пустота, в которую можно было сбросить все монеты мира и не услышать эхо. Это пугало ее. Она не могла смотреть ему в глаза. Виновата. Виновата. Виновата. Решительно развернувшись, Гермиона вышла на улицу, и Регулус последовал за ней. Резкий ночной воздух ударил в лицо, сменив больничную спертость. Фонари освещали пустые улицы и редкие проезжающие машины. — Ты знаешь, где здесь поблизости можно обменять галлеоны? Регулус достал из кармана компас, посмотрел на него так, словно, кроме четырех сторон света, ему там могли написать координаты нужного здания, хмыкнул и кивнул: — Нам налево. Гермиона с новым любопытством взглянула на артефакт, который почему-то вместо севера сейчас указывал на юго-запад. — Зачарованный? — спросила она. Блэк протянул ей прибор. Металл был тёплый от его руки. Рама выглядела старинной: в латунном корпусе, покрытая мелкими царапинами. Стрелка, выточенная из темного металла, плавно качнулась и замерла, уверенно указывая в сторону, противоположную северу. Еще одно из их изобретений с Антонином. — Зачарован на магический фон. Он всегда показывает, где концентрация магии выше. Так можно найти своих, если потеряешься. — Удобно, — похвалила Гермиона и вернула ему компас. — У Барти на плаще тоже такой был? Даже в темноте улицы стало заметно, как Блэк нахмурился. Он не взглянул на неё, не высказал упрёка, но по одним резко поджатым губам стало ясно, что осуждал. Их самовольная вылазка с Краучем пришлась ему не по душе. И все катастрофические последствия лежали на ее совести. Элиа, Барти, остальные жертвы. Некоторое время они шли молча, и Гермиона уже подумала, что он не станет с ней больше разговаривать. Но на повороте, когда они остановились перед светофором, Регулус вдруг произнёс: — Я сделал такой же и для него, — он слегка наклонил голову. Уличный полумрак лёг глубокими тенями, подчеркнув острые скулы и глазные впадины. — Ты хоть понимаешь, что вы вдвоём натворили? У нее непроизвольно пробежали мурашки. Не от вопроса, а от причудливой игры теней, напоминающей в полумраке череп. Из истории она знала, что Регулус умер в девятнадцать лет, и, судя по всему, ее выбросило во временной промежуток незадолго до этого. Сколько ему оставалось? Месяц? Пара недель? Фактически она разговаривала с обреченным на смерть. Светофор загорелся зеленым. У дороги стояли двое: девушка, потерявшаяся в суждениях, и парень уверенно идущий к обрыву ради идеала. В одно направление смотрели оба и каждый видел свое. Куда они двигались? — Самовольная вылазка, я знаю, — Гермиона тяжело сглотнула, отгоняя ненужную философию. — Мистер Реддл наверняка применит дисциплинарные взыскания. — Причём тут Том? — слишком раздраженно для сдержанного образа аристократа спросил Регулус. — Крауч пропал, Элия при смерти, отряд разбит, Питер, возможно, мёртв. А ты говоришь о дисциплине? Вы должны были дождаться меня! Он шёл быстрее нее, и ей пришлось почти бежать, чтобы не отставать. — Да, мы не дождались, — Гермиона чувствовала, как внутри разливается жар обиды и вины. — Я пошла вслед за Барти, ты бы отпустил его одного в деревню маглов? Блэк метнул на нее недовольный взгляд, но промолчал. Они оба знали импульсивность Крауча, и оба понимали, что один на один с маглами при его нежелании маскироваться под человека он мог бы натворить больших дел. — Не недооценивай его. Он не дурак. Далеко не дурак. И хитрости ему хватает, — наконец ответил Блэк. Он остановился и снова сверился с компасом, на развилке из двух улиц выбрал самую темную, без фонарей. — Так что он обязательно найдет путь назад. О, она очень даже представляла широту творческого размаха Крауча. Догадаться зачаровать дневник, чтобы выудить ее ради какой-то неведомой цели из ее времени, это дурак бы не смог. Но гениальность часто граничила с безумием. Вопрос был лишь в том, насколько Крауч сумасшедший. В ее реальности его выпили досуха дементоры. Гермиона придвинулась к Регулусу ближе и нащупала под плащом палочку. Атмосфера темного переулка душила. Колдовать она не стала бы, но так казалось спокойнее. Улица выглядела заброшенной: черные глазницы полуразрушенных домов, груды мусора у заборов, потрескавшийся тротуар. Никакого света в конце тьмы не предвиделось. — Я всё равно ничего бы не изменила, — произнесла она тихо, но искренне. — Он бы ушёл без меня. А так я хотя бы попыталась. Блэк тихо усмехнулся. Он шёл уверенно, шаги гулко отдавались по тротуару, и, когда он коснулся её рукава, видимо, чтобы не потерялась, его пальцы показались мертвенно-холодными. — А если всё уже решено? — спросил он негромко. — Если катастрофа давно началась, а мы просто идём по инерции? Гермиона в удивлении повернула к нему голову. Ночь почти стерла черты его лица, будто бы она смотрела на него через окошко затемненной католической кабинки для исповеди. — Если все в жизни предрешено? — продолжил он с необъяснимой интонацией. Не командира отряда, отчитывающего новобранца, не друга, а попутчика в поезде, разговаривающего с человеком, которого больше никогда не увидит. Гермиона затаила дыхание. Спрашивал он про Крауча, наверняка. Про то, что эту ходячую долговязую катастрофу было невозможно остановить и он все равно бы притянул неприятности, но почему-то в его интонации слышалась узнаваемая нотка печали. Она прикинула временные рамки: если до его смерти действительно оставалось не так много времени, то Регулус уже наверняка знал про крестраж Тома и даже, вероятно, планировал его украсть. Спрашивал ли он ее об этом? — Считаю, что пока мы живы, то в наших силах продолжать бороться, — осторожно ответила она. Ей так хотелось предупредить его о ловушке, чтобы он не пил воду из того озера. Но если она скажет ему, что его путь окончится смертью, то вдруг он потеряет решимость? Что он вообще знал? Что Реддл запасся планом «Б» на случай летального исхода? Может, Регулус считал, будто крестраж отравляет душу их Лорда, и хотел убрать подальше? Вряд ли он представляет, сколько смертей принесет эта война в будущем. Какова его истинная мотивация? Если она сообщит ему, что Волдеморт устроит геноцид людей, то поверит ли он? Томас в их времени — символ борьбы за волшебный мир. Гермиона шла рядом, сомневаясь. Блэк тоже задумчиво молчал. Они наконец свернули на более освещенную улицу, он снова сверился с компасом, и оба уперлись в невзрачное здание. Стрелка компаса остановилась. А она его так и не предупредила. Они шагнули внутрь здания. Помещение оказалось вполне уютным и сразу узнаваемым для жителя магического мира — плакаты с Министерством, летающие самолетики, самопишущие перья и, что самое примечательное, маленький гоблин за деревянным столом. Регулус без колебаний сел напротив. Гермиона, помня свой прошлый опыт посещения банка, закончившийся ограблением, решила постоять подальше. Гоблины вызывали неприятные ассоциации. Она разглядывала плакаты и размышляла о том, стоит ли ей что-то сказать Регулусу или нет. А что если ее слова сохранят ему жизнь, и в войне, которая неизбежна, на их стороне будет еще один сильный маг? Не исключено, что им бы не пришлось так долго искать крестражи. Ее мысли колебались, как кошель с золотыми галлеонами на чаше весов ростовщика. Регулус запустил руку в карман и высыпал еще пару монет. Чаша качнулась, и гоблин быстро уравновесил ее металлической гирькой. Как найти баланс в душе, Гермиона не знала. Но она уже начала вмешиваться в случае с Элией, поэтому решила, что должна попытаться спасти и другие жизни. Госпожа Смерть и так заберет у них всех слишком много. — Регулус? — позвала она, когда они вышли из обменника и вновь остались одни. Он не обернулся сразу, и она пару секунда смотрела на его профиль на фоне темной кирпичной стены — резкий, с гордой линией носа и подбородка. Тень напоминала силуэт инфернала. Они съедят его живьем? Будут рвать плоть, а он кричать от боли, зная, что никто его не спасет? Или он все же утонет и избежит мучительной смерти? — Что? — Блэк повернул голову, и она впервые заметила, какого необычного цвета у него глаза: темно-синие, как глубокое озеро. Его черты были утонченными и резкими одновременно: высокие скулы, под которыми легли глубокие тени, прямой нос с легкой горбинкой, тонкие губы, темные волосы, непослушной волной спадающие на лоб, и глаза… будто бы в них можно было увидеть его смерть. Гермиона замешкалась. Может, правда все предрешено? С языка вот-вот готовились слететь слова — не ходи в пещеру, не пей зелье. Но это означало бы, что он не смог украсть крестраж. Им нужна была его жертва для победы. Что можно сказать солдату, зная, что он погибнет на этой войне? Она глубоко вдохнула. — Мы победим. Благодаря тебе. Таким людям, как ты. Все будет не напрасно. Фраза вышла прерывистой, сдавленной. Она прозвучала как признание, как клятва, вырванная из самой глубины души. Гермиона говорила не с юным Пожирателем смерти, а с той тенью героя, чье имя она прочла на пожелтевшей странице. — Я знаю. — спокойно ответил он, и они двинулись дальше к больнице.

***

В лагерь они вернулись на рассвете. Серое небо было похоже на промокший пепел, а воздух пах влажной землей. Костры дымились тонкими нитями, над палатками лениво полз туман. Врачам удалось стабилизировать состояние Элии, Демиан остался с женой там, здесь их встретил часовой. — Эй, Блэк, водил девушку на свидание? — усмехнулся он. — Не твое дело, Розье, — отмахнулся Регулус. Часовой хрипло рассмеялся, закутавшись в плащ. Сырой рассветный воздух пробирал до костей. — Это Эван, не обращай на него внимания. Его юмор хромает так же, как он сам на балу, когда пытается закружить даму в вальсе. Сравнение утонченных бальных залов и реальностей палаточного лагеря казалось гротескным. Там пахло креветочными канапе и шампанским, здесь — грязью и потом. Они шли по территории, и под ногами шуршала трава, примятая сапогами солдат. Воздух был полон запахов — гари, похлёбки, мокрой земли. Вокруг костра, словно гусеницы, спали маги, свернувшись в походных мешках. Кто-то тихо посапывал, кто-то ворочался, уткнувшись лицом в рукав. Огонь в центре догорал, оставляя тёплое, ровное свечение на безмятежных лицах. Им всем было не больше тридцати — цвет магического общества, одаренные, образованные, и все же они шли умирать. По круглому силуэту одного из спальных мешков она узнала Петтигрю и даже обрадовалась, что этой крысе удалось выжить в лесу. Но радость быстро затихла от воспоминания, что он сотворит в будущем. Лучше бы сдох, ублюдок. Она нашла свободный спальный мешок, грубый, пропахший дымом, чужим потом, расстелила его на холодной земле и погрузилась в сон, тяжелый и беспокойный, как падение в глубокий колодец. Но провалиться в него как следует ей не дали. Казалось, прошло не больше двадцати минут, как ее выдернули обратно. Солнце стояло уже высоко, и лагерь жил: где-то ругались, проливая кашу, кто-то хрипло смеялся, где-то щёлкала крышка котелка. Всё было до боли живое. — Выдвигаемся через час. Лорд сказал, чтобы ты зашла к нему, — прошипел Петтигрю, заглядывая в лицо слишком близко. Его глаза блестели тревожно, как у человека, привыкшего выживать, поддакивая сильным. — Рад, что ты жива. От него пахло луком. — Ага, — отозвалась она сухо, не утруждая себя даже слабой улыбкой. Все тело ломило и ныло после короткого сна почти на голой земле; казалось, каждый мускул помнил форму мельчайшего камня. Взглядом она нашла бочку с дождевой водой у одной из палаток. Подошла, зачерпнула ладонями. Вода была холодной, почти злой. Обожгла льдом пальцы, но вернула ей ощущение живого тела. Она медленно протёрла лицо, шею, руки, расчесала мокрые пряди пальцами и завязала пучком. Наконец-то Гермиона позволила себе оглядеться. Лагерь не имел центра, лишь сгустки шатров, костров и людей, снующих между ними, как муравьи. Ветер шевелил парусину палаток, солнце пробивалось сквозь них мягкими полосами, и на миг всё показалось обманчиво спокойным. Лагерь дышал. Он был похож на живое существо. Усталое, но готовое идти вперед. Ей хотелось есть. Барти посмеялся бы над ее вечным голодом, притащил бы тайком хлеб с ветчиной, но его рядом не было. Где находилась походная столовая, она не знала и не стала искать. Голодная, с пересохшими губами, она пошла к палатке Тома. Самой огромной, ухоженной и с ровным рядом грязной обуви у порога: Томас Реддл любил чистоту. — Доброе утро, — кивнул он, когда она распахнула полог. — Голодна? Вокруг него, как быстрые тени, сновали домовые эльфы. Они ловко складывали вещи в сундуки, затягивали ремни, сворачивали карты и полотна. Среди них она узнала Кикимера, его взгляд был упрямо опущен вниз, но длинные уши дрожали. Сукин сын Реддл явно все знал — даже не стал спрашивать про Элию. Конечно, знал. Регулус наверняка всё уже доложил. Гермиона почувствовала, как от этой нарочитой сдержанности в ней поднимается раздражение. Она бы скорее проглотила горящие угли и запила их лавой, чем села завтракать с Волдемортом. Но отказаться, очевидно, не могла. — Да, — коротко ответила она. Том приподнял кухонное полотенце, и под ним оказался тёплый хлеб, пар над ним поднимался, будто душа утреннего огня. Ломти мяса, рис и бульон — простая военная еда, но такая ароматная, что скручивало желудок. Он налил чай из старого железного чайника, и запах шалфея разошёлся по палатке. — Подкрепись, — сказал он, и его голос прозвучал как приказ. — Мне нужно, чтобы ты не была обузой. И не свалилась с моей лошади. Гермиона, не думавшая строить из себя скромницу и уже запихнувшая в рот хлеб с мясом, едва не подавилась и застыла на середине жевка. На его лошади? Уточнить не посмела, просто проглотила тугой комок. — Куда мы едем? — спросила она, глядя на то, как солнце скользит по краю его чашки. Ее жизнь так же ускользала сквозь пальцы. Он ее точно убьет, когда узнает. — Поход продолжается. Цель не изменилась, — ответил Томас спокойно, как человек, для которого смерть и дорога — просто две части одного пути. — Мы и так потеряли слишком много времени. Он не стал сразу пояснять про лошадь. Видимо, счёл нужным выдержать напряжение. Гермиона нахмурилась и уставилась на хлеб так, словно булка ожила и наплевала ей крошками в лицо. Реддл пододвинул ей яблоко и продолжил: — Лошадей мало, — его длинные пальцы слегка коснулись ее. — Поедешь со мной. В конце концов, мне под рукой нужен лекарь. Последнее слово он произнёс с таким оттенком насмешки, что ей стало ясно: в её легенду он не верит. Или верит, но не слишком. — Конечно, — ответила она не моргнув. — Это большая честь. Том улыбнулся — уголком губ, почти невидимо. Полог палатки приоткрылся, и вошли двое — темноволосые парни азиатской внешности, с абсолютно одинаковыми лицами. Как два зеркальных отражения друг друга. Оба с золотистой кожей, голубыми глазами и отсутствующим выражением лиц. Близнецы. На поясах у них были закреплены дайсе — пара из катаны и вакидзаси. Совсем не характерно для магов, но Гермиона это видела в учебниках по истории. — Познакомься, это Кайто и Кадзу, сквибы. И они будут следить чтобы мы благополучно добрались. И она точно знала, что эти упыри следить будут за ней.