Дно

      Ши Уду добрую половину дня бродил по заброшенной деревне. Для него она стала и временным пристанищем, и местом, испытывавшим его на прочность. Поселение, когда-то живое и богатое, медленно умирало, возвращаясь в небытие. Дома стояли пустыми, с явными следами набегов — чужаки уже успели поживиться покинутым добром. За всё время прогулки он не встретил ни души: ни людей, ни животных. Казалось, будто деревню настигла внезапная кара, словно мор прошелся и унес с собой всё живое.       Но вопреки людским невзгодам природа жила своей жизнью, повинуясь вечному колесу года. Подходил конец августа. Яблоки налились румянцем, спелые сливы падали на землю и тихо гнили, никем не поднятые. Ветви груш клонились к самой земле под тяжестью плодов. Уду не удержался и сорвал несколько — его хозяйственный, практичный ум не мог смириться, что столько вложенного труда пропадает теперь впустую.       Но приехал он сюда не лакомится сочными плодами. Уду прикрыл глаза, глубоко выдохнул и резко повернулся на носках, направляясь к старому дому. Пора было покончить с одиноким блужданием и сделать то, ради чего он пришел.       Дом встретил его запахом пыли и скрипом отсыревших половиц. На удивление, убранство их дома оказалось почти не тронутым: многие вещи остались на своих местах. Да и не так много утвари у них было. Все деньги Уду откладывал, покупая только самое необходимое. Это сейчас он не знал, что делать с целым ворохом одежек брата, любившего щеголять в красивых, расшитых разноцветными нитками рубахах.       При мысли о Цинсюане сердце болезненно сжалось от горькой тоски. Что он сделал не так? Почему брат выбрал верную погибель вместо жизни? Неужели проклятие добралось и до его разума, как в свое время захватило мать?       — Мама, — Уду опустился на сырой пол и прислонился спиной к сундуку.       В нем и сейчас хранились материнские вещи, вернее то, что от них осталось. Он снова чувствовал себя юнцом, на плечи которого легла тяжесть заботы о семье после потери кормильца. Тогда ему казалось, что он не поступит как отец: не бросит ни мать, ни брата. Он позаботится о них и сделает это куда лучше. Вот только и мать, и брат оставили его. И Уду мог найти этому лишь одно объяснение:        — Я снова не справился.       К глазам подступили постыдные слезы, но он тут же взял себя в руки. Плакать — недостойное дело для мужчины. Как бы ни было тяжело, слезами делу не поможешь. Вместо этого он вынул из дорожной сумки венок — тот самый, что Цинсюань сплел на празднике. И который он нашел прибитым к берегу в тот злополучный день. Крепко, будто в последний раз, он сжал его в руке.       — Но я попробую отомстить ему, даже если это будет стоить мне жизни. Я… — поток гневной речи тут же закончился, не успев начаться.       Уду понимал: нет у него верного расчета. Что он будет делать, если водяной и вправду откликнется? Он пытался разузнать больше о том, что из себя представляет водяной хозяин и как его можно одолеть. Но большая часть преданий и найденных свитков описывала его совсем иным — непохожим на Хэ Сюаня. А на вопрос, что способен сделать человек против такой силы, предлагался лишь один совет: обходить воду десятой дорогой.       Уду сам пришел к выводу: видимо, странная кровь матери передалась сыну, но проявилась лишь после его смерти, наделив свойствами, неведомыми местной нечисти. Если, конечно, верить всему, что о той крови говорили.       Уду поднялся с пола и трижды поклонился дому. В нем, несмотря на трудности, прошли лучшие годы его жизни. В этой деревне он добился таких высот, которые даже не снились отцу. В этих стенах он впервые познал радости и печали любви.       Уду спешно вышел на крыльцо. Казалось, задержись чуть дольше —отворится дверь спальни, и он увидит ореховые глаза, подернутые дымкой ласки и нежности. Он усмехнулся, прогоняя видение. Это место слишком расшатало его, он размяк как квашня. Пора кончать с сердечной слабостью.       Темные брови упрямо сошлись на переносице, и он решительно зашагал к реке. Длинный охотничий нож уже был припрятан в сумке. Уду сомневался, что сможет навредить им водяному, но стоит хотя бы попытаться. Он должен ответить за то, что совершил. Они должны разобраться между собой, как мужчины. И, втянув в историю Цинсюаня, Хэ Сюань поступил недостойно.       Пройдя совсем немного, Уду вышел на высокий холм, с которого вела вниз, к реке, местами крутая тропинка. Он никогда не предавался любованию природой, как брат, но и у него от открывшегося вида на миг перехватило дыхание.       Река разлилась так широко, что другой берег виднелся лишь узкой полоской земли. Течение неслось вдаль мощным, неумолимым потоком. Боги, зачем же Сюли решилась плыть через это в грозу? Это чистое безумие.       Где-то в глубине души шевельнулась робкая мысль — он мог бы ее удержать тогда. Но Уду не дал ей развиться и твердо ступил на тропу, ведущую вниз. Со всех сторон буйствовали травы и цветы, которым оставалось недолго нежиться под солнцем. Однако тропинка среди зарослей всё же угадывалась, и вскоре он вышел к старой пристани.       Та, как и вся деревня, была ветхой и скрипела под ногами. Сохраняя осторожность, Уду подошел к самому краю. Грубым, сильным движением он забросил венок далеко в воду, а затем медленно сел на краю пристани, готовый ждать.       Что он будет делать, если замысел не удастся, Уду тоже не знал. Как бы он ни любил всё просчитывать заранее, жизнь порой подкидывает загадки — и далеко не самые приятные.       Время тянулось медленно, ничего не меняясь. Устав вглядываться в далекое течение, Уду оперся на руки и наклонился вперед, заглядывая под самые доски пристани. Вода тихо плескалась, ударяясь о деревянные сваи, и Уду заметил: она будто поменяла цвет. То ли его воспоминания юношества были более красочные, то ли река стала более темного насыщенного цвета.       Упасть в нее он не боялся — плавать умел. И всё же неприятный холодок пробежал по спине, когда он представил, как рухнет в эту темноту с головой, если древесина под ним не выдержит. Пожалуй, мысль ждать на старой пристани была не очень удачной — дерево сильно прогнило за столько лет.       Уду поднялся на ноги, нужно было найти новое, более безопасное место, но с хорошим обзором. И вдруг увидел движение под водой слева, а затем над поверхностью появилась голова водяного.       Они замерли, смотря друг другу в глаза: один — пытаясь справиться с подступающей злостью и давно забытым волнением, другой — выжидая, борясь с желанием тут же скрыться.       — Я тебе не мальчик посыльный, — наконец проворчал Хэ Сюань, не скрывая раздражения в голосе. — Что тебе нужно?       — Отдай мне тело брата, — голос Уду звучал требовательно, хотя он понимал, что не может настаивать.       — Нет, — отрезал водяной и тут же исчез под водой, не оставив и намека на то, что собирается задержаться.       — Не уходи! — Уду, уже отступивший от края, рванулся вперед. От резкого движения сумка слетела с плеча, и на скрипучие доски пристани с глухим стуком упал припрятанный нож.       — С этим ты собрался идти на меня? — Хэ Сюань, вновь появившийся у поверхности, растянул губы в холодной усмешке. — Ну давай же. Прыгай. Попробуй справиться.       Злоба клокотала внутри, но Уду отдавал себе отчет: водяной в своей стихии, власть в его руках. Попытка броситься на него с ножом и впрямь смотрелась безумием. Но что ему оставалось? Жить дальше, зная, что сталось с братом? Свести счеты с жизнью, как мать? Ни один путь не казался верным.       Уду медленно опустился на скрипучие доски и закрыл лицо руками, готовый завыть от бессилия и сдавленной ярости.       — Скажи мне… он хоть не сильно мучился? — наконец выдавил из себя Уду. Лицо брата, искаженное болью, до сих пор являлось ему в кошмарах. — Долго ты его терзал?       — О, еще как, — хрипло рассмеялся водяной, и в его голосе звенело явное самодовольство, смешанное с чем-то еще — чем-то, чего Уду пока не мог понять. — Я его досыта помучил. Всхлипывал он… как девчонка.       Раздался громкий, звонкий шлепок, будто ударили по голой спине, и следом — шипящий выдох водяного. Их заглушил ясный, до боли знакомый голос, заставивший Уду резко отнять руки от лица.       — Что это ты говоришь, Хэ-сюн! Никаких мучений, я даже не понял, что происходит. Разве что в самом начале… Немного. Или ты про то… — Цинсюань запнулся, смущенно отведя взгляд, но через мгновение вновь уставился на водяного с напускной строгостью. — И почему ты мне не сказал, что собирался увидеться с братом?!       — Я и не собирался, — пробурчал Хэ Сюань, хмурясь и потирая пострадавшее плечо.       И по тому, как он покосился на Цинсюаня, Уду понял, что такое случается не впервые. Они еще несколько мгновений молча переглядывались, будто разговаривали одними глазами, а Цинсюань при этом еще и жестикулировал. Наконец водяной закатил глаза, фыркнул нарочито громко и отплыл в сторону. Но, развернувшись, продолжил наблюдать за братьями — уже с почтительного расстояния.       Уду, всё еще не веря глазам, смотрел на улыбающееся лицо брата. Тот подплыл к самой пристани и ухватился за нее бледными руками. Не думая уже о том, выдержат ли доски, Уду опустился на край рядом с Цинсюанем и потянулся к нему — нужно было ощутить, что он и вправду здесь.       Ладонь коснулась прохладной, влажной кожи. Цинсюань подмигнул, давая ему время всё осмыслить. Глаза его стали еще зеленее и смотрели так завораживающе, что Уду с трудом отвел взгляд. Кожа отливала бледной зеленью, волосы казались длиннее… Или он просто раньше не замечал, как они отросли?       Но в остальном брат был всё тот же: взгляд светился радостью и теплом, легкая улыбка вот-вот готова была стать в широкой — стоило лишь дать повод.       Вдруг Цинсюань нахмурился, ловко подтянулся на руках и уселся рядом на доски. И тогда Уду увидел то, что не заметил с первого взгляда: обнаженный торс брата переходил в рыбий хвост, сияющий под солнцем невероятным лазурно-зеленым цветом.       Цинсюань потянулся к ошеломленному Уду и бережно положил ладонь ему на щеку.       — Ты думал, что я умер? — в его глазах читалось всё то же знакомое Уду смешение вины, сожаления и нежности. — Прости… Мне следовало дать знать раньше, что всё в порядке. Я просто слишком увлекся новой жизнью.       — И ты называешь это жизнью?       Цинсюань уже потупил взгляд, но голос брата заставил его снова поднять глаза — и встретиться с озабоченным, мрачным лицом Уду. Чего он точно не ожидал, так это увидеть в его взгляде… сочувствие. Будто они поменялись ролями, и теперь младший брат смотрит на него как на ребенка, не способного понять очевидного.       Тогда Цинсюань убрал руку с его щеки и, наконец, позволил себе улыбнуться — широко и безоглядно.       — Мне жаль, что причинил тебе столько боли, брат. Но я ни о чем не жалею. Мне хорошо. С ним — тоже.       Цинсюань с теплой улыбкой посмотрел в сторону Хэ Сюаня, но тот тут же отвернулся.       — Он вовсе не такой бука, каким хочет казаться. И посмотри… только посмотри, какой у меня теперь хвост! Какой он красивый! Такого цвета нет ни у кого — только у меня одного!       Цинсюань взмахнул вверх своим хвостом, балансируя на руках, и тихо рассмеялся. Но его улыбка быстро померкла: Уду лишь продолжал молчать и хмуриться, глядя на него.       — Брат, пожалуйста, выслушай меня и отпусти прошлое. Ты же сам часто говорил, что я всегда был странным, будто не от мира сего. И ты был прав. Я всегда чувствовал себя… другим. Чужим для этого мира, для его правил. Чужим даже для тебя.       Цинсюань замолчал, на миг опустив взгляд, но потом вновь поднял его — и глаза его загорелись живым, пытливым любопытством.       — Хэ Сюань обещал показать мне море! Ты знаешь, что это такое? Он говорит, это такая большая-пребольшая река, что края не видно. Вода в ней соленая и прозрачная-прозрачная, так что можно разглядеть самое дно! А еще там живут огромные рыбы и другие диковинные твари. Как я хочу всё это увидеть!       Он говорил, чуть не захлебываясь от восторга, и Уду вдруг почувствовал, как его собственные губы невольно тронула слабая улыбка.       — А еще Хэ-сюн научит меня становиться человеком. Сейчас я тоже могу, но только с его помощью. Мы уже ходили на ярмарку в одном городе, ели эти мягкие сладости… и я попробовал вино. Первое было кислятиной, а вот второе — сладкое. Брат, оно такое вкусное! Потом мы даже остались на ночь и…       Цинсюань резко оборвал себя и смущенно улыбнулся. Будь он еще жив, щеки залила бы краска. Но теперь они оставались лишь бледными, слегка отливающими перламутром.              Уду с тоской оглядел бледное, бескровное тело брата — и тут его наконец осенило. Все знаки, прежде виденные врозь, вдруг сплелись в ясную и неотвратимую улику: тон Хэ Сюаня, смущение Цинсюаня, его мягкие взгляды в сторону водяного, их общие планы. Всё встало на свои места.       Уду резко вскочил. Схватив валявшийся рядом нож, он грозно уставился на Хэ Сюаня. Его захлестнула такая ярость, что клинок в руке был почти лишним — Уду готов был разорвать водяного голыми руками.       — Что ты сделал с моим братом? Как ты посмел? Я тебя убью!       — Он был не против, — водяной усмехнулся, подплывая ближе с видом существа, которого пустые угрозы лишь забавляют. — И ему весьма пришлось по вкусу. Я же говорил, он плакал от восторга, как…       — Хэ-сюн! — звонкий, исполненный упрека голос оборвал его на полуслове. Водяной недовольно покосился на Цинсюаня из-под собольих бровей и демонстративно отвернулся, вновь принимая маску полного безразличия.       — Цинсюань, не задерживайся. Нам пора, — бросил Хэ Сюань в сторону, и так и не обернувшись, скрылся в глубине.       Цинсюань ничего не ответил. Он перевел ласковый взгляд на брата и обхватил его лицо прохладными ладонями.       — Не тревожься обо мне. Живи своей жизнью. Попробуй хоть немного не нести на плечах весь мир, а делать то, что тебе по душе — то, что у тебя получается лучше всего. Ты так искусен в торговых делах и в управлении хозяйством, тебя уважают люди, ты нравишься девушкам… — в голосе его послышалось лукавство, смешанное с искренней гордостью. — Просто живи, брат. Больше не убегай. А я буду делать то, что нравится мне.       Он наклонился, звонко поцеловав Уду в щеку, и опустил руки на край пристани.       — Возможно, тебе нелегко меня понять… но ты постарайся. Пожалуйста.       Цинсюань соскользнул в воду и, вынырнув, радостно помахал брату.       — Брат, гляди, как я теперь могу! — крикнул он и, сверкнув задорной улыбкой, взмыл вверх, чтобы тут же, с разворота, чисто уйти в глубину. Его сияющий чешуйчатый хвост на миг вспыхнул на солнце ослепительной лазурной вспышкой.       — Не скучай! Я буду навещать! — донеслись до Уду последние слова, прежде чем брат окончательно скрылся из виду.       Едва тот скрылся, как со всех сторон на Уду обрушилась тишина. Такая полная, будто ничего и не происходило, а явление брата было лишь мороком, навеянным летним зноем. И всё же кожа помнила прикосновение прохладных пальцев, а тепло, затеплившееся в груди, подтверждало — Цинсюань был здесь.       Он долго смотрел вдаль, туда, где вода сливалась с небом, надеясь увидеть еще один проблеск лазури. Но река была пуста. А значит, пора уходить. Пора искать своего коня — Уду надеялся, что с Мингуанем за это время ничего не приключилось и тот по-прежнему пасется там, где его оставили.       Солнце палило нещадно. Прежде чем тронуться в путь, Уду спустился к самой воде, в место пониже пристани, где берег полого уходил в реку. Присев на корточки, он зачерпнул ладонями воду, омыл лицо и шею, с наслаждением ощущая прохладу.       Пора было возвращаться. Но что-то не отпускало его от берега. Оставалось одно дело — камень, что всё это время лежал на душе. Он должен был попросить прощения. У той, кто действительно был этого достоин.       Уду выпрямился и тяжелым взглядом обвел речную гладь. Где-то здесь… Здесь прошли последние мгновения жизни единственной женщины, сумевшей совладать с его норовом. Вот тут она отвязала лодку. Отплыла… но вряд ли успела уйти далеко.       — Прости меня, — тихо сказал Уду. Возможно, впервые в жизни он произносил эти слова — и то в пустоту, туда, где уже никого не было. — Я лишь хотел, чтобы ты была счастлива.       — Я и была счастлива… пока ты меня не оставил.       Ласковый, знакомый до боли голос заставил его обернуться. Неподалеку от берега, у плоского камня на отмели, сидела русалка. Она вынырнула и теперь наблюдала за ним, будто не зная, как он отреагирует на ее явление.       — Тебе не приходило в голову спросить, чего хочу я, а не решать всё за меня?       — Но… я должен был поступить так… — растерянно промолвил Уду, вглядываясь в Сюли. Она была той же, какой он ее запомнил, и в то же время — совершенно иной, неуловимо, но навсегда изменившейся.       Она небрежно повела плечом, и прядь волос соскользнула, обнажив грудь. Русалка, казалось, даже не заметила этого, привыкнув к своей новой природе. Но потерянный взгляд Уду, на миг задержавшийся на ней, заставил ее фыркнуть и снова прикрыться прядями.       — Как быстро ты забыл о долге, едва я оказалась в твоей постели, — в ее голосе прозвучал тихий, горький упрёк. — Или когда ты предложил мне избавиться от ребенка.       — Что… что с ним случилось? — Уду не нашел, что сказать в ответ, и отвел взгляд.       — Ничего. Это была всего лишь проверка. Которую ты не прошел.       Русалка посмотрела на него без утайки, и в ее взгляде он прочел разочарование, касавшееся не только прошлого, но и его нынешнего «я». Он по-прежнему недостаточно хорош. И, похоже, никогда таким и не станет.       Сюли вдруг улыбнулась, словно его растерянность пришлась ей по душе, и тон ее смягчился.       — Но так уж и быть… Я прощу тебя, если ты меня поцелуешь.       — Что? — Уду поднял на нее смущенный, неспокойный взгляд.       Ее слова задели что-то глубоко внутри, что он давно и тщательно хоронил под грузом забот и долга. Мысль, что после всего он всё еще может быть ей дорог, ошеломила его. Осторожность отступила перед нахлынувшим желанием — быть принятым и любимым. Оно смело пробивало брешь в стене отчуждения, выстроенной за долгие годы.       — Трусишь? — русалка насмешливо повела плечом, и Уду поспешно отвел глаза, боясь потерять остатки воли. — Я тебе ничего не сделаю. Один лишь поцелуй — и ты прощен. Ну же… не бойся.       Она протянула к нему руку, почти касаясь бедра. Ее глаза смотрели так маняще, а губы приоткрыв в чарующей улыбке, и Уду почувствовал, как еще одна струна, сдерживавшая его, позорно лопнула.       — А те юноши?       — Их убил брат. Отомстил за себя. Я лишь… помогла их заманить, — русалка пожала плечами, перестав тянуться к нему, и уставилась на Уду с открытым вызовом. — Осуждаешь?       — Ты никогда не была жестокой, Сюли. Что с тобой стало?       Она невесело усмехнулась и на миг отвела глаза. Но когда ее взгляд, темный и внимательный, вернулся к нему, в нем снова плескалась та же ласка, то же обещание блаженства.       — Иди же ко мне.       Слова прозвучали тихо, но в них не было места для возражений. И на этот раз Уду намеревался подчиниться.       Он медленно опустился рядом с ней на нагретый солнцем камень. Взгляд его скользнул по ее лицу, а затем потянулся к губам, что уже приоткрылись, готовые его принять. Они утратили былую яркость, но в их прохладной мягкости осталась знакомая нежность.       Сюли всегда была такой: легко принимала его, легко отдавалась и позволяла на время забыться в своих объятиях, отпустить весь груз. Уходя от нее, Уду обретал тишину в голове — шквал мыслей и забот послушно затихал.       Вот и сейчас нежные руки обвили его шею, позволив углубить поцелуй. Впервые за долгие годы он расслабился полностью, отдавшись мгновению. Притянул ее ближе, ощутив, как упругая девичья грудь прижалась к нему, а по низу живота разлилась горячая, знакомая волна.       Сюли обхватила его крепче и потянула за собой в воду — но тут же отпустила, едва они соскользнули с камня на мелководье. Холод реки мгновенно остудил пыл. Уду растерянно вытер лицо, сплевывая воду. Рубашка прилипла к телу, на штаны налипла тина. А Сюли, глядя на его попытки прийти в себя, залилась звонким, беззаботным смехом.       — Ты и вправду стала совсем другой, — наконец выдохнул Уду, поднимаясь на ноги.       — И такая я тебе уже не по душе? — Сюли бросила на него быстрый, смущенный взгляд, в котором он успел поймать проблеск прежней уязвимости.       Она легла на живот, подперев лицо ладонями, и спрятала чувства за напускной скучающей улыбкой.       — Я всего лишь пошутила, не сердись. Брат говорил, что вы, люди, забавно пугаетесь, — я решила проверить. Разве ты не знал, что того, кого поцеловала русалка, вода никогда не возьмет?       Уду перестал отряхиваться, но смотреть на нее так и не решался. Теперь он жалел о своей слабости. Не стоило терять голову — прошлое должно остаться там, где ему и место. Он встал боком к реке, застыв в нерешительности: ни уйти, ни обернуться.       — А ты всё такой же красивый, — Сюли уже отплыла подальше и смотрела на него с лукавой усмешкой. — Наверное, за тобой многие девушки бегают. Но твой брат говорил, что ты по-прежнему верен мне. Я тоже… не могу забыть.       Она внезапно стала серьезной, и ее голос, полный тоски, больно кольнул Уду в самое сердце.       — Ты ведь всё еще любишь меня?       Вопрос ударил его, как пощечина. Уду резко шагнул назад, поскользнулся на мокром иле и едва удержался, чтобы не рухнуть в воду снова. Сюли не сдержала тихого смешка, но он уже не стал оглядываться. Хватит. Достаточно на сегодня встреч с тенями прошлого. Пора возвращаться.       Не сказав ни слова на прощание, он резко развернулся к тропинке и зашагал прочь. И тут услышал за спиной ее голос, тихий, но четкий, летевший ему вдогонку:       — Беги, беги домой, трусишка. Всё равно ты теперь мой. Никуда не денешься.       Уду не удержался и резко обернулся. Но Сюли уже не было. Река текла спокойно и неспешно, трава колыхалась под ветром, и весь мир вокруг хранил невозмутимый покой. Тогда как его голова гудела и ныла от роя беспокойных мыслей, а сердце саднило, протестуя против его бегства. Он пустился бегом к деревне — лишь бы заглушить чувства усталостью, лишь бы не думать.       Однако, добравшись до мирно пасущегося Мингуаня, он с ясностью ощутил: он сюда вернется. Будь он проклят, оне сможет не вернуться! Если бы он хотел — давно бы уехал от этой реки. А теперь уже не разберешь, кто для кого стал настоящим проклятием.       Может, брат и прав. Может, пора перестать биться против течения и позволить ему унести себя. Вдруг, вместо того чтобы захлебнуться, оно вынесет его к новым берегам?       Бросив в сторону реки последний, осторожный взгляд, Уду вскочил в седло и тут же погнал Мингуаня вперед, что было мочи. Конь летел, слившись с пригнувшимся к его шее всадником. Но даже эта бешеная скачка, даже всё его внимание, ушедшее в то, чтобы не сорваться наземь, не могли заглушить в голове навязчивый, четкий шепот, будто ветер доносил слова из оставшейся позади реки:       Никуда не денешься.       Ты теперь мой.       Мой.