Дно

      Когда Цинсюань вернулся в город, Уду уже поджидал его в доме, беседуя в трапезной с хозяином.       — Где ты был? — строго спросил он, стоило Цинсюаню только появиться на пороге.       — На ярмарке, — почти бездумно выпалил он, избегая недовольного взгляда.       Как бы он ни любил брата, новые знания о нем уже проложили между ними ощутимую трещину. Пока что ему хотелось заделать ее как можно скорее, ничего не откладывая. Хотелось тут же подойти к Уду и потребовать ответа, чтобы унять кровоточащую боль в душе. Но Цинсюань понимал: придется ждать. Для такого разговора они должны остаться одни.       Он метнул внимательный взгляд на Уду, но тот, получив ответ, уже отвлекся на своего собеседника. Кажется, он не заметил ни возникшего между ними напряжения, ни заплаканных глаз брата. Цинсюань вздохнул, смиряясь с неизбежным, и медленно поднялся наверх.       В гостевой комнате его вещи уже были собраны и стояли у дверей. Внутри поднялось знакомое раздражение. Уду всегда был таким: никогда не предупреждал о планах, ставил перед фактом своего решения, не спрашивая согласия — ни в малом, ни в большом. До недавнего времени Цинсюаня это устраивало. Мир между братьями был для него важнее споров о незначительном. Но сейчас в нем поднялся тихий протест.       Глядя на немногочисленные пожитки, упакованные в дорожные тюки, он ощутил это с непривычной ясностью: будто для брата он — всего лишь дополнение. Накопленное добро, которое берут с собой, когда нужно, или оставляют, если вещи начинают мешать.       Однако долго злиться не вышло. В дверь постучал мальчик-слуга, молча забрал тюки и скрылся. Едва шаги затихли, Цинсюань закрыл лицо руками и устало опустился на кровать. Так хотелось растянуться на мягкой перине, как вчера, и забыться в глубоком сне. Но внизу ждал брат, чтобы отвезти его домой. А вместе с ним ждали нерешенные вопросы, с которыми на этот раз придется разобраться.       Цинсюань убрал руки от лица и оглядел комнату — несколько лучших дней своей жизни провел он здесь. В памяти всплывали обрывки воспоминаний, наполнявшие это пространство жизнью, и он невольно улыбнулся. Как бы ни сложилось дальше, куда бы ни повела судьба — он рад, что всё было именно так.       Цинсюань будто проснулся от долгого сна, который принимал за правду. И пусть жизнь теперь терзала сердце, она же подарила эти дни и помогла ощутить: он всё еще способен чувствовать.       Он поднялся с кровати и потянулся к цветку, лежавшему на столе там, где он его оставил.       — Надеюсь, с тобой всё будет хорошо, — тихо прошептал он, бережно поглаживая розовые лепестки и обращаясь, скорее к хозяину цветка, нежели к нему.       Времени медлить больше не было, иначе брат начнет сердиться из-за задержки. Не глядя больше по сторонам, Цинсюань вышел из комнаты. Лишь на мгновение прислонился к косяку — и тут же воспоминания нахлынули со всех сторон, будто только и ждали этой возможности.       Пока он спускался по лестнице, в нем росло недоумение: как может кто-то за такое короткое время проникнуть в душу так глубоко? Пока садился на ожидавшего коня и прощался с хозяином, не мог взять в толк: как появление совершенно чужого человека может разделить жизнь на «до» и «после»? Пока они ехали домой, отчаянно пытался понять, как собственное представление о себе могло так перевернуться от влияния другого. Неужели в нем самом нет опоры, и он такой ведомый?       Цинсюань то и дело поглядывал на напряженный профиль Уду, скакавшего на этот раз рядом, а не впереди. Он пытался распутать весь клубок чувств, поднявшийся в нем с появлением водяного. Злость на брата уже притихла, уступив место разъедающей тоске. Сейчас, как никогда, он остро ощущал их прочную связь — ту, что не разорвать одним лишь рассказом о прошлом.       Конечно, ему было больно от мысли, что брат поступил несправедливо и стал источником беды для других. Больно, будто это он сам совершил всё, будто именно его руки погубили Хэ Сюаня и его сестру. Как бы Уду ни вел себя с чужими, с малых лет он заботился о нем, даже будучи сам еще ребенком. С тех самых времен, когда у них не осталось никого, кто позаботился бы и о брате.       Цинсюаню стало стыдно за свою злость. Но тут перед глазами вновь встал образ водяного: взгляд, полный боли и ненависти, острые, безжалостные слова, разрушившие его спокойную жизнь, — так же, как брат в свое время разрушил жизнь той девочки. Грудь внезапно сдавило таким спазмом от нахлынувших чувств, что он на миг перестал дышать, схватившись за горло.       — Что с тобой? Цинсюань!       Голос Уду звучал приглушенно, будто отделенный толщей воды. Цинсюань медленно перевел на него взгляд, пытаясь собраться и понять, что происходит. Брат тряс его за плечо, что-то говоря, но слов он не разбирал — лишь видел, как тонкие губы беззвучно движутся, пытаясь достучаться до его сознания.       Наконец, спазм в груди отпустил, и он судорожно вздохнул, начав различать слова.       — Ты так побледнел! Что с тобой? Ответь мне!       Цинсюань попытался выдавить из себя улыбку, чтобы успокоить брата, но сумел лишь нервно дернуть уголком губ. Чтобы скрыть дрожь, он оглянулся по сторонам: они уже стояли во дворе своего дома. Видимо, он так увлекся кипевшими в нем переживаниями, что не заметил и самой дороги. Брат уже спешился и стоял рядом с его лошадью, не сводя с него тревожного взгляда.       — Я просто задумался и устал с дороги, прости, не хотел тебя напугать, — прохрипел Цинсюань в новой попытке успокоить брата, но Уду явно не поверил.       Тот схватил его за запястье, намереваясь проверить пульс, и замер, ошарашенно уставившись на метку. Цинсюань попытался вырвать руку, но было уже поздно — неверие и шок на лице брата постепенно вытеснялись ужасом.       — Кто это сделал с тобой? — строго спросил Уду, поднимая на него взгляд, полный твердой решимости. И Цинсюань в очередной раз почувствовал укол совести, смешанный с любовью. Ведь таким Уду и был — он никогда не сдавался, что бы ни случилось.       — Мне ничего не угрожает, — вкрадчиво произнес Цинсюань, наклонясь к брату и кладя руку ему на плечо. — Он ничего мне не сделает, он обещал.       — И ты поверил? Слезай! — Уду хлопнул ладонью по крупу лошади, и та фыркнула, недовольная подобным обращением с ней.       Цинсюань успокаивающе погладил ее по шее и слез, чтобы не распалять брата еще больше. Уду бросил через плечо: «Иди к себе». Не оборачиваясь, будто был абсолютно уверен в послушании, он направился к дому и сразу свернул в сторону своей комнаты.       Цинсюань и правда пошел к себе — обострять ситуацию сейчас не хотелось. Нужный разговор уже явственно маячил впереди, избежать его брату не удастся. Но, возможно, торопить события не стоит, можно дать ему немного времени. Он только сел на свою кровать, не зная, чем заняться, как в комнату ворвался Уду. В руках он сжимал склянку с темной мазью и узкие полоски ткани.       — Что это? — недоверчиво спросил Цинсюань, наблюдая, как брат садится рядом и, не спрашивая позволения, берет его руку.       — Снадобье, — коротко ответил Уду, открывая склянку.       Небольшой деревянной палочкой он нанес на чешуйки немного странно пахнущей мази. Цинсюань был уверен, что это вряд ли поможет, но мазь не жгла и не щипала, поэтому он не спорил, позволяя брату делать то, что тот считал нужным. Покрыв метку густым слоем, полностью скрыв ее из виду, Уду перевязал запястье полоской ткани.       — Не снимай повязку. Никто не должен этого видеть.       — Брат, со мной всё хорошо, — Цинсюань еще раз попытался его успокоить, но Уду его перебил.       — Я видел, как тебе было хорошо. Ты говорил с ним? Он что-то сказал тебе?       — Да, — тихо признался Цинсюань. Еще днем он так отчаянно жаждал правды. Но теперь, когда она смотрела на него темными глазами из-под нахмуренных бровей, в нем зашевелилось сомнение. — Он сказал, что ты бросил его сестру, и она утонула. А потом, по твоей вине, убили и его самого.       Слова обвинения, еще недавно звучавшие в его голове громко и уверенно, теперь отдавались лишь глухой болью и растерянностью.       — Я опоздал. Снова был недостаточно бдителен, — Уду поднялся с кровати, говоря словно сам с собой. — Нам нужно было уехать раньше. А я думал, еще успеется. Думал, он не успеет до тебя добраться.       Он повернулся к Цинсюаню, устремив на него пронзительный взгляд, будто пытался увидеть его насквозь. И затем кивнул, будто в подтверждение собственной мысли.       — Не выходи из дома. Нет… даже из своей комнаты.       — Брат! — Цинсюань сорвался с кровати, но Уду уже захлопнул дверь. Раздался звук железного засова, наглухо запиравшего его в комнате. — Не поступай так со мной! Открой дверь!       — Так будет лучше для тебя, Цинсюань, — раздался приглушенный голос брата, — тут он до тебя не доберется. А я пока всё подготовлю для твоего отъезда. Свадьбу придется ускорить. Но пока ты просто можешь уехать от этой проклятой реки куда-нибудь подальше.       — Брат, послушай меня, он мне не причинит вреда... — пытался достучаться до него Цинсюань, но Уду перебил его.       — Это ты меня послушай, — голос, доносящийся с той стороны двери, стал громче и тверже, — он мог наговорить тебе что угодно. Но цель у него одна — убить тебя. Цинсюань, кому ты поверишь, своему брату или нечисти, что запутала тебя ради своей выгоды?       Цинсюань отстранился от двери. Слова упали благодатным дождем на уже поселившееся в душе сомнение, и оно начало быстро расти. Ведь он и правда не может доверять Хэ Сюаню, откуда ему знать, что тот не врет? Да и что будет, если он всё же окажется в реке? Что значит, он станет «его»? Что с ним произойдет? Сейчас недосказанность в словах водяного лишь помогала крепнуть его недоверию и заставляла встать на сторону брата.       — То-то же, — Уду воспринял его молчание как знак согласия и удалился, оставив одного.       Какое-то время Цинсюань смотрел на закрытую дверь, будто ждал, что она чудесным образом отворится. А затем отошел и устало сел на свою кровать. Слишком много событий и слишком много чувств для одного дня. Казалось, будто он не спит уже так долго...       Цинсюань упал на подушки, даже не заботясь о том, чтобы сменить пыльную с дороги одежду. Почти тут же он погрузился в спасительное забытье без снов. Разбудил его звук засова. Цинсюань поднял голову и увидел, что за окном уже темно, а рядом с дверью с подносом в руках стоит брат.       — Ты ничего не ел после дороги, вот, поешь, — Уду поставил поднос на пол недалеко от двери, собираясь тут же выйти.       Цинсюань подскочил на кровати, желая остановить его. Уду, видимо, посчитал его порыв за попытку сбежать и лишь стремительнее закрыл дверь, защелкивая снова засов.       — Брат, не поступай так со мной, — Цинсюань прислонился лбом к дереву, прикрыв глаза.       Пусть дверь появилась между ними только сейчас, но Цинсюань всегда ощущал ее невидимое присутствие. Уду не подпускал близко к себе никого, храня свои мысли, сердце и чувства наглухо закрытыми, даже от родного брата. Но теперь Цинсюань хотел сломать это препятствие. Сделать это можно было только одним единственным способом: быть откровенным самому.       — Я никогда не просил тебя ни о чем, всегда исполнял твою волю без вопросов, но сейчас я хочу знать, я должен знать, — он чуть повысил голос, прямо смотря на дверь. — Расскажи мне, что тяготило тебя все эти годы, раздели свою боль со мной.       — С чего ты взял, что мне больно? — в тоне Уду слышалось сопротивление, тем не менее он оставался стоять по ту сторону и не уходил. — Я лишь защищал тебя, как и велел мне мой долг.       — Лишь долг заставлял тебя заботиться обо мне? — Цинсюань, опечаленный услышанным, съехал по двери вниз и сел на пол рядом с нетронутой едой. — Скажи мне, ты хотя бы немного меня любишь?       — Цинсюань, что за ерунду ты говоришь! Мне некогда заниматься подобным… — возмущенно проговорил Уду, но Цинсюань перебил его в попытке вывести на откровенный разговор.       — Тогда как я могу верить тебе? Водяной хотя бы рассказал мне, что произошло, и дал мне выбрать самому.       — О каком выборе ты говоришь? — судя по звукам, раздавшимся за дверью, Уду тоже сел на пол и устало, шумно выдохнул.       Он снова разговаривал с ним как с несмышленым ребенком, но Цинсюань был благодарен за то, что на этот раз брат не уходил. Закрытая между ними дверь, хоть и разделяла их, хоть и заставляла напрягать слух, тем не менее помогла брату стать более откровенным.       — Цинсюань, я не знаю, что он тебе наговорил, но там тебя не ждет ничего, кроме смерти. Он просто убьет тебя, чтобы отомстить мне. Потому что считает, что я виноват во всех бедах его семьи.       — А это не так?       — Может. Только отчасти, — вымолвил Уду спустя долгое молчание.       — Расскажи мне, — Цинсюань продолжал стоять на своем, желая знать правду. — Я не хочу считать своего брата бессердечным убийцей. Ты ведь не хотел, так? Это всё вышло случайно?       — Случайно.       Ответ Уду прозвучал слишком спешно, как отговорка. Цинсюань развернулся к двери, где с другой стороны должен был сидеть брат, и прислонился к ней, будто прильнул к плечу брата, как давно делал в детстве.       — Если ты, правда, хочешь мне добра и хотя бы немного любишь, пожалуйста, расскажи мне, что случилось, — он вложил в свой голос всю силу своей братской любви, пытаясь достучаться до него. — Я обещаю, что не буду тебя осуждать, что бы ты ни сделал. Я просто хочу знать твою сторону, хочу понимать, почему так вышло.       — Цинсюань, правда не принесет тебе облегчения… Я боюсь, что она убьет тебя, — голос Уду затих в конце, и Цинсюань почувствовал подступающую к горлу тревогу.       Если его решительный, твердый и сильный духом брат так говорит, то произошло что-то действительно ужасное. И всё же отступать никак нельзя.       — Я справлюсь, расскажи. Я уже не маленький мальчик, — Цинсюань постарался звучать твердо и замер в ожидании ответа.       — Что ты помнишь о детстве? — тихо спросил Уду, будто осторожно ощупывал почву.       — Почти ничего. И я много раз приходил к тебе за воспоминаниями, но ты никогда не говорил о прошлом. Все мои воспоминания уже связаны с этой деревней. До этого я помню лишь обрывки. Как я любил плавать в реке, как мы ходили на ярмарку. И я совсем не помню наших родителей, почему ты никогда не говорил мне о них? Кто они были? Почему так рано умерли? Почему мы отличаемся от других? Это же простые вопросы, разве нет?       Уду долго молчал. Цинсюань уже решил, что он не заметил, как брат ушел, но тот вдруг зашевелился, чтобы сесть удобнее.       — Мы оба родились очень далеко отсюда, ты даже не представляешь насколько.       Уду наконец заговорил приглушенно, и Цинсюань превратился в слух.       — Отец торговал кое-каким товаром, его дела шли в гору. Мы жили небедно, но это не входило в планы семьи местных торгашей, единолично удерживающих власть годами. И они нашли способ помешать ему. Глава их семейства пришел на праздник, устроенный в честь твоего дня рождения. При всех он проклял нашу семью, сказав, что твое рождение принесет нам лишь смерть и сплошные несчастья.       Уду замолчал, погружаясь в воспоминания, от которых бегал столько лет. Цинсюань понимал, что ему нелегко рассказывать о прошлом, а потому не торопил его.       — Я сам был маленьким и не помню, что именно он говорил. Но очень испугался и запомнил страх в маминых глазах. Все пытались успокоить ее, но она, как безумная, прижимала тебя к себе и не двигалась. Словно и вовсе перестала дышать. По началу ничего не изменилось. Мы жили обычной жизнью, как и все, но потом стало случаться всякое. Сарай с товаром у отца сгорел, в пожаре погибли люди, и его должны были судить за их смерть. У отца образовался долг: весь товар был уже оплачен, но потерян в огне.       Голос за дверью стал еще более глухим и монотонным, будто Уду читал тяжелое для понимания известия.       — Он пытался занять у знакомых и друзей, но все ему отказывали, прослышав о проклятье и не желая связываться с ним. Родители приняли решение уехать подальше от деревни. Мы собрали всё, что можно было унести на себе и продать в дороге, и сбежали. Мать, больше всех поверившая в проклятье, настаивала на том, чтобы мы покинули родину, и мы долго скитались по разным городам и поселениям, пока не оказались в нашей старой деревне. Это было первое место, где к нам отнеслись как к живым людям, а не непонятному сброду. Накормили, дали, где переночевать, и теплую одежду. Потому родители и решили остаться. Тем более ты был еще малышом, и скитаться по миру с тобой было не так-то просто.       Уду тяжело было говорить. Груз его ноши теперь ощущался так явственно, что сердце сжималось от сочувствия и желания хоть как-то его утешить. Бедные родители, бедный брат. Цинсюань понимал, что ничего не может уже исправить. Ему так хотелось обнять своих родных, чтобы хоть как-то, хотя бы совсем чуть-чуть восполнить их страдания.       Но всё, что он мог сделать сейчас, — это просто слушать.       — Тогда меня осенила идея, которая в тот момент казалась мне избавлением от всех наших бед. Я быстрее всех выучил новый язык и говорил местным, что ты моя сестра, придумал тебе новое имя. Моему детскому разуму казалось, что в таком случае нас никто не найдет и не опознает. Родителям ничего не оставалось, как продолжать поддерживать иллюзию, будто у них вместо младшего сына есть младшая дочь.       Рассказ снова замедлился, стал тяжелее. И короткое облегчение в голосе Уду облеклось в старую боль.       — Затем отец пропал. В один день он ушел в лес на охоту и просто не вернулся. Его тело так и не нашли, и я не знаю, что с ним произошло. Возможно, он устал от такой жизни и ушел, куда глаза глядят. Но мать это сильно подкосило. Она и так слишком близко восприняла слова про проклятье. И будто каждое зло, случившееся с нами, лишь подкрепляло это суеверие. Ничто не могло ее переубедить: всем нам уготовано ужасное будущее. В то время я уже немного работал, чтобы прокормить нас, но старался брать тебя с собой. Однако в тот злополучный день ты сильно плакал с утра, и я оставил тебя с матерью.       Уду замолчал, будто собираясь с силами, чтобы продолжить. Как и его мать, Цинсюань понимал: дальше будет только хуже.       — Когда я вернулся, мать лежала уже мертвая на полу. Она наелась ядовитых ягод, пока меня не было дома. А ты... Ты сидел рядом с её телом, обнимал за ноги и не отводил глаз от ее лица. Я еле-еле смог отцепить тебя. Одним богам известно, сколько времени ты провел в таком положении.       Цинсюань уронил голову на колени под тяжестью новых знаний. Он видел часто, как матери ласкают своих детей. И хоть и не помнил свою маму, но в его голове она обычно представлялась ему такой же: улыбчивой, нежно воркующей над своим младенцем, будто ничего прекраснее не видела в жизни. Уду раньше говорил, что она болела, поэтому умерла, и Цинсюань верил этому, не подозревая, что болезнь имела совсем другую форму.       — Почему она так поступила? — не удержавшись, спросил он.       — Я не знаю, Цинсюань… Я много думал о наших родителях и их истории. Я не знаю, было ли причиной всему проклятие другого человека, или причина в том, что они этому поверили. Ведь у всех событий могло быть объяснение: тот человек мог просто сильно разозлиться, амбар — сгореть из-за чьей-то ошибки, отец — лишиться положения из-за скудного ума своего окружения. В конце концов, он ведь не единственный, кто вот так пропал, уйдя в лес. Почему именно его исчезновение окружили таким злым предзнаменованием? Мать…       Уду чуть смягчил свой тон, и скользнувшая в нем нежность удивила Цинсюаня.       — Она всегда была слишком наивной и легковерной, ты пошел в нее этим. Скорее всего, она просто не смогла справиться с тяжелой жизнью простой женщины. Она была дочерью богатого человека, привыкла жить в довольстве. Но вместо слуг и тонкого шелка ее теперь окружала простая изба, да лавки вместо мягкого одеяла. Ей тяжело было жить на чужбине, а как пропал отец, она совсем потерялась. Она поверила в то, что нас не ждет ничего, кроме несчастий. Но мы с тобой оба выжили. Ты тоже оказался жадным до жизни, братец.       Уду одобряюще хмыкнул, сделав небольшой перерыв в своем рассказе.       — Я понимал, что не могу долго обманывать всех, наряжая тебя в девочку. Если твои детские кудри могли ввести в заблуждение, то однажды ты бы всё же вырос, и обман раскрылся. Поэтому я копил деньги и планировал уехать, как только будет нужная сумма, но тут появилась Сюли.       С этим именем в голос брата вернулась нежность, обернутая в тепло воспоминаний.       — Красивая, яркая, улыбчивая, смелая. Она первая подошла ко мне знакомиться. Будто не было ничего проще. Пока я стоял и смотрел на нее, как дурак. Не мог поверить, что могу встретить девушку, похожую на себя. Оказалось, что ее мать когда-то была плененной рабыней. В детстве она жила не так уж и далеко от поселения наших родителей. Но когда ей было около десяти лет, ее похитил местный сброд, желая наживиться на ее способностях. По рассказам Сюли, она обладала даром предвидения. Стоило ей немного освоиться в чужой стране, как эти мерзавцы стали возить провидицу по ярмаркам. Так она и встретила их отца. Тот спас ее от рабства, и затем они сыграли свадьбу.       — Как.. Как он спас ее? — Цинсюань, заинтересованный историей, подал голос, желая знать подробности о родителях Хэ Сюаня.       — А ты как думаешь?       Уду вдруг неожиданно рассмеялся, но его смех звучал совсем невесело, в нем чувствовалась тяжесть его собственного бремени.       — Устроил резню в таборе, пока все спали, и умыкнул красавицу. Ничего возвышенного в этом не было, Цинсюань. Это обычная жизнь обычных людей, от которой я старался тебя защитить. Многие сталкиваются с несправедливостью и болью, по́том и кровью отвоевывают у судьбы право быть в этом мире как можно подольше. Сюли потеряла родителей незадолго до того, как мы встретились. Возможно, поэтому мы так быстро сошлись. Нам казалось удивительным, насколько похожи наши истории. Насколько похожи мы сами, будто созданы друг для друга.       — А это не так? — подал голос Цинсюань, воспользовавшись паузой.       — Не так… Это были лишь первые пылкие чувства, которые не справились с тяготами жизни. Мне нужно было уезжать вместе с тобой, Сюли надо было остаться там, где не будет меня. По началу я сомневался и не мог решиться, но ты мне помог, — Уду зашевелился, садясь боком к дверям.       — Ты всегда был немного странным ребенком, Цинсюань. Иногда ты так пугал меня, что я и не знал, что думать. Ты будто видел то, что не видели другие: то говорил с кем-то, играя один, то застывал, внимательно смотря вдаль. Я объяснял это твоим уединением, ты коротал дни в ожидании меня. Но тут произошло что-то действительно странное. Как-то ночью во время грозы ты внезапно вбежал ко мне в комнату, когда я… Был в ней не один. Я отругал тебя, прикрыв Сюли одеялом. Но ты неотрывно смотрел на нее, а потом спросил, почему у девушки рыбий хвост вместо ног? Сюли рассмеялась и подхватила шутку. Махая ногами под одеялом, она всё твердила, что самая настоящая русалка и пришла по мою душу. Я до сих пор не знаю, была ли это случайность, или ты и правда увидел, куда могли привести Сюли наши отношения. Но я не хотел… Я, правда, не хотел, чтобы с ней что-то случилось. Тогда мне казалось, что нужно быть твердым и просто исчезнуть из ее жизни, тогда всё снова наладится. Но, видимо, было поздно — тень нашего проклятья задела и ее.       — Прости, — Цинсюань всхлипнул, не сдерживая слезы. — Если бы не я, ничего из этого не случилось. Лучше бы я не родился вовсе.       — Прекрати! — Уду резко осадил его. — Ты был ребенком и не виноват. Да и я хотел для нее лишь лучшего.       — А Хэ Сюань?       — Так вот, как его зовут, — брат усмехнулся, а в его голосе снова зазвучала знакомая сталь. — Тоже, значит, нарушил материнский запрет. Ну что ж, может, я даже как-то смогу это использовать.       — Не надо! Не вреди ему! — Цинсюань досадливо прикусил свой болтливый язык. Водяной же предупреждал его, что он не должен никому называть его имя.       — Если бы он пришел ко мне лично, с ним бы ничего не случилось. Он сам выбрал устроить шум и за это поплатился, — Уду поднялся с пола. В его словах теперь слышалась насмешка, и впервые появившаяся близость между братьями исчезла без следа. — Я не приказывал его убивать. Это было решение главы деревни, не мое. Но, как видишь, он не исчез и пытается досадить мне. Я видел его неделю назад, он следил за мной. Думал, что у меня еще есть время подготовиться к отъезду, но он решил попробовать иначе — через тебя. Что ж, умно. Мой брат такой доверчивый, что поверит всему, что ему скажут. Я уеду на время, чтобы подготовить новый дом. За тобой будет приглядывать отец Власты. Не наделай глупостей, Цинсюань. Наши родители не для этого умерли, защищая тебя, чтобы ты так бездарно закончил свои дни.       Шаги брата затихли, и Цинсюань нехотя вернулся на кровать. Спать больше не хотелось, а думать было слишком больно. Последние слова Уду изрезали и так израненную душу. Он просто сидел на кровати, прислонившись спиной к изголовью, и бездумно смотрел в окно на деревья, шевелящиеся от ночной игры ветра.       Казалось, весь дом уже спит. Нигде не было слышно ни звука, лишь раздавался шелест листьев за окном и иногда отдаленный лай собак. Но вдруг за дверью послышались легкие шаги, торопливо отодвинулся засов, и в комнату заглянула встревоженная Власта.       Встретившись с ним взглядом, она тут же отвернула голову к окну и, степенно вошла в комнату. Ее спина устало прислонилась к двери, а глаза метались по комнате, лишь бы не смотреть на хозяина.       — Я пришла забрать твой поднос и узнать, не надо ли чего тебе.       — Не нужно, спасибо, — ответил Цинсюань, удивленный ее появлением.       — Я всё знаю, — Власта наконец перестала избегать его и посмотрела с неизвестно откуда взявшейся твердостью во взгляде. — Про ваше проклятие, про то, что твой брат хочет уберечь тебя с помощью нашего брака и моего отца. Подслушала их разговор, пока ты гостил в городе. И я должна сказать тебе, что не хочу связываться с мужчиной, который проклят … — ее голос дрогнул, и Цинсюань отчетливо понял, что она врет.       — Власта…       — .. и который не любит меня, — закончила она, спрятав всё же взгляд. Ее губы дрогнули, будто она попыталась унять подступающие слезы. — Мой отец крепко спит, дверь я оставлю открытой. Ты можешь делать, что хочешь. Если хочешь — уходи. Хочешь — оставайся. Против воли отца я не пойду, но не думай, что я так уж желаю этот брак. Он мне тоже не особо-то нужен. Запирать комнату я не буду, это дикость — запирать уже взрослого юношу. Кто вообще догадался повесить замок внутри дома?       Цинсюань горько усмехнулся. Он хорошо понимал, кому и зачем понадобилось это делать. Но сейчас главным было другое. Подойдя к девушке, он притянул ее за руку к себе и ласково обнял. Власта сначала застыла в его руках, будто пойманная птичка, но потом осторожно положила ладони на его лопатки. В тишине дома Цинсюань уловил ее едва слышный всхлип.       — Спасибо, — от всего сердца поблагодарил ее Цинсюань. — Я никогда не забуду твоей доброты и смелости. И пусть судьба ответит тебе тем же.       Он отстранился от нее и коротко поцеловал в макушку, будто младшую сестричку. Власта дернулась от его внезапного поцелуя и, не поднимая глаз, быстро вышла из комнаты. Как и обещала, дверь она оставила распахнутой.       Цинсюань снова был предоставлен самому себе. Вздохнув полной грудью, он почувствовал желанную свободу, на которую уже не надеялся. Однако его радость быстро сменилась подступающей тревогой. Опять его ставят перед тяжелым выбором.       Он прикрыл глаза и представил, как его брат возвращается домой, как они уезжают и начинают жизнь с начала, как он дает брачный обет Власте. Сердце отозвалось сильной, нестерпимой болью, противясь такому будущему.       Нет, это точно не та жизнь, которую он желает. Возможно, кто-то был бы счастлив оказаться на его месте. Уду прав: жизнь к нему слишком добра, многие проходят через страдания, большие потери и горе. Его родители вынесли многое из-за него, и он уже не может ни вернуть их, ни поблагодарить. Но брат... Уду еще молод, может начать с начала и прожить спокойно много лет, не обремененный проклятьем, не сражающийся с судьбою ради него.       Раз так, то размышлять больше не о чем. Цинсюань ринулся в сторону двери и почти бездумно схватил сплетенный им ранее венок на празднике Ивана Купалы. Раз цветы ему подкидывал водяной, возможно, ими можно как-то позвать его. По крайней мере, стоит попытаться.       Стараясь двигаться как можно тише, он вышел из дома и торопливо пошел в сторону реки. Пока было непонятно, что делать дальше. Но Цинсюань чувствовал: он должен исчезнуть. Как бы он ни любил деревню, люди могут пострадать из-за него, стоит ему задержаться тут подольше.       Одно поселение уже стало лишь воспоминанием, он не может позволить и этой деревне погибнуть. Пора перестать бегать от своей судьбы, какой бы она ни была. Он должен встретиться с ней лицом к лицу, как и подобает мужчине.       Добравшись до реки, Цинсюань первым делом опустил венок на воду и тут же застыл в растерянности. Где-то в деревне громко залаяли собаки, и он обернулся назад, пытаясь всмотреться в темноту. Вдруг что-то случилось с его братом? Хотя вряд ли, он же уехал, а они так и не смогли попрощаться… Сомнения в правильности его решения подобрались к его сердцу, и он сделал шаг назад, но замер, услышав плеск воды и затем знакомый голос:       — Цинсюань? — водяной вынырнул на поверхность, показывая лишь лицо и бледную линию плеч, мерцающую под светом луны. Его глаза горели в темноте иным, нежевым светом, но в них отражалось тепло человеческих чувств. Кажется, Хэ Сюань был рад его видеть. — Зачем ты пришел? Мы же говорили...       — Я согласен, — выпалил Цинсюань, боясь передумать. — Забери меня.       Губы водяного тронула довольная ухмылка. Он протянул руку по поверхности и мягко позвал его:       — Так иди ко мне.       От проникновенного тона сердце Цинсюаня на секунду замерло в предвкушении, и всё-таки решиться было так тяжело. Будто пытаясь оттянуть неизбежное, он медленно снял сапоги и рубаху и поежился от прохладного ночного ветра, скользнувшего по его обнаженной спине.       — Тебе необязательно раздеваться, вода всё сделает за тебя, — Хэ Сюань подплыл чуть ближе и снова вытянул руку вперед. На этот раз его слова звучали более требовательно, словно он не мог больше ждать. — Иди ко мне, раз решился.       Цинсюань глубоко вздохнул и, не отрывая взгляда от водяного, осторожно поставил ступню в воду. Прохлада лизнула его и послала озноб по всему телу, но никаких изменений не произошло. Второй ногой он ступил в воду уже смелее. Опять ничего. Цинсюань робко улыбнулся водяному, ожидающему его в стороне.       Он заметил, как брови Хэ Сюаня напряженно сошлись на переносице. Тот внимательно следил за его медленными шагами, но не приближался к нему, будто выжидал. Новые, но подзабытые на день чувства снова распустились в душе.       Водяной смотрел на него, как озадаченный ребенок, не понимающий, как справиться с непосильной загадкой. И в Цинсюане шевельнулась нежность, а тело отозвалось сильной тягой, желая снова оказаться в объятиях сильных рук. Он не мог ошибиться, его сердце не могло ошибиться — Хэ Сюань тоже хочет быть с ним. Уже смелее он двинулся дальше, заходя в реку по колено, когда услышал сзади топот копыт и следом окрик брата:       — Цинсюань! Иди обратно! Это ловушка! — Уду несся на коне прямо на них, и Хэ Сюань недовольно цыкнул, меняясь в лице.       — Поторопись! — он нетерпеливо стукнул рукой по поверхности воды, призывая Цинсюаня к себе.       — Брат? — Цинсюань инстинктивно двинулся в сторону Уду.       Как никогда, он желал почувствовать себя защищенным рядом с ним, но вдруг ощутил, что ноги перестали его слушаться. Затем их сковала такая сильная боль, что он упал в воду, не сумев удержаться.       Осознание того, что он наделал, стало медленно накрывать его волной липкого, вязкого страха. Хватая ртом воздух и пытаясь удерживать лицо на поверхности, Цинсюань смотрел на звезды, не зная, как ответить на поднимающиеся внутри него вопросы.       Почему он выбрал такой путь? Почему решил довериться водяному, а не брату? Что, если это и есть последние минуты его жизни, а за ними не будет ничего: ни радости от взаимных чувств, ни поцелуев, ни брата и их привычной жизни. Только пустота и холод воды?       Что, если он сам стал жертвой чужой веры в проклятие, которого вовсе никогда не было? Ужас неизбежной смерти охватил его, и он отчаянно повернул голову в сторону приближающегося к нему брата. Словно в бреду, он всё шептал и шептал, пока его тело неотвратимо менялось.       — Больно, больно, больно, так больно…       Вдруг его подбородок обхватили чьи-то прохладные пальцы, поворачивая к себе, и он увидел склоненного над ним Хэ Сюаня. Его глаза теперь разочарованно скользили по его испуганному лицу.       — Поздно жалеть, Цинсюань, — в тихом голосе слышалась досада, смешанная с тоской и потерянной надеждой, будто он знал, что так и будет. Но прикосновения водяного, напротив, ласкали и словно прогоняли появившуюся в теле боль. — Сейчас станет легче, потерпи немного.       Хэ Сюань наклонился к нему и осторожно поцеловал. Вместе с поцелуем в тело проникли потоки легкости и спокойствия, и его начало постепенно клонить в сон.       Веки тяжелели, дыхание замедлялось, и он постепенно засыпал, проваливаясь в глубокие, нежно подхватывающие его объятия. Последнее, что он увидел, перед тем как отдаться неотвратимому сну, были сомкнувшиеся над его головой зеленые воды и отчаянный крик брата, зовущий его по имени.