R U Mine?

За окном было пасмурно. Холодное, уже давно не греющее солнце вновь закатилось за завесу тёмных густых туч, будто за ширму. Подёрнутая белой, почти прозрачной вуалью тумана гора вызывала в душе самые лучшие и непорочные чувства: она была восхитительна, и от вида её захватывало дух. А небесный простор был бесконечен; бесконечно прекрасен. С этих самых туч всё ещё крупными хлопьями, кружась и переливаясь узорами, словно алмазы в деревянном ларце, оседал на землю снег. Морозный ветер лился чудной музыкой, колыхая и нагибая деревья, будто школьный проказник, дёргающий девчонок за длинные косы. Родник изворотливо изгибался серебряной лентой. Вода, перпрыгивая камни, ледяным хрусталём разбивалась о них, расщепляясь на маленькие росинки, но упорно продолжала течь дальше. Каплями ледяного пота по ёлкам и пихтам скатывался снег. На каждой ветви осело бриллиантовое сверкающее великолепие в виде снега, а на макушке его было больше всего, и в потёмках он казался причудливым беретом. Природа ушла в глубокий сон до самой весны. Лицо Дилюка извергло смесь различных эмоций. Замешательство, взволнованность, воодушевление, готовность и… кажется, радость? Кэйа надеялся, что так. Он сразу же ассоциировал непонимающего Дилюка с мемов с растерянным Ником Янгом и про себя тихо усмехнулся, злорадствуя. Да, с одной стороны он поставил и себя в до ужаса неловкое положение, но отчего-то вгонять в краску других показалось ему тем ещё удовольствием. Испанский стыд, не иначе. ─ Путешествовать с тобой? ─ Кэйа несильно сжал чужие пальцы и опустил глаза, ссутулившись. Всё же он идиот. Он ведь сам хотел путешествовать один, вдали от людей. Что на него вдруг нашло? Что он творит? Бестолково. ─ Забудь, я дурак, ─ Кэйа закусил и без того искусанную нижнюю губу, глаза его забегали, он оторвал свою руку от чужой, постепенно теряя чужое тепло. Дилюк сравнил этот виноватый вид с одиноко брошенным на улицу щенком и тихо усмехнулся. Кэйа (с надеждой?) поднял на него разноцветные глаза. ─ Нет, я… ─ Дилюк улыбнулся и потёр шею. Как бы правильно сказать… ─ С чего ты взял, что я против? ─ Это не смешная шутка. ─ Я не шучу. ─ возразил Дилюк. Кэйа нахмурился. ─ Если ты успел передумать, я не стану тебя переубеждать. ─ Нет, я не против. ─ выпалил Кэйа и впился ногтями в тыльную сторону ладони, полуулыбнувшись. На руке наверняка останутся отметины-полумесяцы от ногтей. ─ Не покажешь свою карту с маршрутом?

* * *

─ Ты ведь уже побывал на острове Бэнтэндзима? ─ Кэйа коротко кивнул. Дилюк разгладил карту Японии на столе. ─ Отлично. Моя последняя точка ─ роща Арасияма. ─ Я побывал на всех крайних точках, кроме атолла, но я не планирую его посещать. Я путешествую чуть больше полугода, зачастую делая очень длинные остановки. Хочу закончить на Японии ближе к концу апреля. За окном разыгралась настоящая метель ближе к полудню. Кэйа спал очень чутко, и он в шестом часу утра проснулся от сильного воющего ветра, наклонявшего деревья и играющего с родниковой водой. Снежный вихрь разыгрался до самого обеда, и покидать чёрный автодом Дилюка, хоть автодом Кэйи и стоял совсем рядом с ним, было опасно. Прошлой ночью Кэйа и Дилюк ненароком заснули прямо за столом рядом друг с другом. Кэйа проснулся первым и, пиздецки смутившись, предпочёл замять ситуацию и сделал им кофе, а после они принялись старательно изучать свои карты с примерно одинаковыми маршрутами приключений. ─ Я путешествую в общей сложности три месяца. ─ Дилюк указал пальцем на город на карте. Под его рукой (Кэйа отметил, что Дилюк не снял перчатки при входе) тихо зашелестела бумага. ─ Я уроженец Йокогамы, поэтому моё приключение началось с Тибы. ─ Я токиец. ─ Кэйа раскрыл свою карту с маршрутом, зубами сняв с ручки колпачок и сунув ручку за ухо, заправив выбившиеся с длинной косы синие пряди. Он провёл пальцем по карте вокруг Токио, показывая свой маршрут по точно расчерченной более полугода назад красной линии. ─ Отсюда, ─ Кэйа показал пальцем в поселения рядом с Токио. Ранее расчерченная линия вела туда же. ─ я начал путешествие. ─ Вижу. По линии. Можешь не комментировать, ─ протянул Дилюк, бегло осматривая карту, как внезапно что-то привлекло его и недоумевающий взгляд малиновых глаз зацепился за надпись. На месте Токио было бегло написано кривыми иероглифами огромным шрифтом и несколько раз обведённое вокруг: «НИКОГДА». ─ Что это? Что значит «Никогда»? ─ Никогда не возвращаться. ─ Кэйа отвёл взгляд от карты. Дилюк потёр шею. ─ Ясно. ─ замяв тему, он пальцем расчерчил на карте невидимые линии, следуя точно по своему и кэйиному маршруту. ─ Я заметил, что наши маршруты примерно одинаковые. Но какова твоя крайняя точка? Где ты собираешься закончить? ─ В Окинаве. ─ Дилюк поднял взгляд, в то время как Кэйа отчего-то старательно прятал от него глаза. ─ Я могу сначала посетить рощу с тобой, а потом уехать в Окинаву. ─ Я никогда там не был, ─ поднял бровь Дилюк и щёлкнул ручкой, несколько раз обведя Арасияма и расчерчив от неё линию к Окинаве, пару раз обведя вокруг оба места. ─ нужно записать. ─ Дилюк отложил ручку в сторону и выпрямился, пробуя поймать взгляд разноцветных глаз. ─ Кэйа, послушай… Дилюка прервал громкий крик орла прямо с водительского сидения, скрытого за полупрозрачной ширмой. Кэйа тут же вздрогнул и обернулсч на злополучное животное, вылетающее из-за ширмы. По наблюдениям Кэйи, орлица села на локоть Дилюка, что, не отрывая взгляда от карты, с готовностью подставил ей руку. Красивая коричневая окраска, гладкие перья, понятливые карие глаза, блестящий жёлтый клюв. Погодите. Это ведь совсем как… ─ Вот же дерьмо! ─ воскликнул Кэйа, чем напугал обоих: и птицу, и Дилюка. Орлица сузила глаза, клацнув клювом. На лице Дилюка отразилось недоумение. ─ Она вчера вечером разбудила меня. Прямо перед тем, как я, чёрт побери, сбил тебя! ─ Да, я выпускал Герду за пару часов до этого… ─ уклончиво ответил Дилюк. Кэйа нахмурился, скрежетнув зубами. ─ Из-за неё я больше не смог уснуть. ─ Обломись. ─ Эй! Следующие пару часов они разбирались с маршрутами своих приключений. Да, там было что разобрать, ─ в любом случае, Кэйа ушёл к себе в приподнятом настроении. Метель поутихла, возвращаться стало безопасно. В результате долгих жарких споров, они с Дилюком вынесли решение ехать следующим утром, ибо этим им не позволили погодные условия. Это если выражаться прилично и достойно. А если честно, это утро они просто проебали. Так как делать было особо нечего, Кэйа с головой ушёл в работу, не забыв перед этим о приёме пищи и выгуле Кая. Снегом замело и машину: пришлось оперативно её чистить, ибо через полчаса должны были прийти токийские новости. Кэйа много думал. И о том, что зря он вообще полез, блять, неврастеник, в эти дебри, о том, что это решение, возможно, могло обернуться не таким плохим и по меньшей мере сотню раз пресекал себя от того, чтобы прийти к Дилюку, извиниться за этот бред и отказаться от своих слов. Кэйа не понимал сам себя: ведь он сам хотел мирной жизни вдали от всего, что мешало ему: в том числе, и от людей. Так какого же чёрта, Кэйа Альберих? Ладно ещё, если бы он взял к себе на абордаж ещё одно животное, но путешествовать вместе с человеком? С человеком, которого Кэйа знает несколько часов? Он что, ебанулся об что-то головой? И что вообще толкнуло его задать этот хренов вопрос? Нет, бесспорно, Дилюк, кажется, человек хороший, но принимать такие поспешные и важные решения ни о чём не задумываясь казалось кощунством. Доверяться Кэйе, впуская к себе, даже ему самому казалось странным. Ну и что это значит? Найти бы ещё правильную дефиницию происходящего… А может быть, Кэйа просто зря себя накручивает, и главная причина кроется в одиночестве? Он уже давно ни слухом ни духом, что такое одиночество, он отвык даже думать о нём. Он извёл себя этим вопросом. На протяжении всего дня он думал лишь об этом, не в силах нормально работать, заниматься ежедневными делами и даже банально принимать пищу. Они договорились ехать друг за другом, не обгоняя и сменяя место первого на дороге через день. Но по возможности, когда заканчивалась трасса, они хотели бы ехать рядом друг с другом, и было совершенно неважно, кто слева, а кто справа, ─ это решалось по мере поступления проблемы. Вообще, все эти перемены и вопросы возникли так внезапно, что никто из юношей толком и не понял, как это произошло. Их жизни точно кардинально изменятся после того рокового кэйиного вопроса, всё станет иначе, возможно, даже хуже, а в это всё ещё не верилось. Кэйе казалось, что если сейчас он просто протрёт глаза, на месте чёрного автодома будет лишь загадочно-волшебный жемчужный снег, и ничего более. За день он ущипнул себя раз десять, не веря в происходящее. Конечно, в глубине души Кэйа надеялся на положительный ответ, но ему даже в голову не приходили его действия при нём. Как себя вести? Что делать? Не выдержав давления, Кэйа всё же пришёл к Дилюку ближе к вечеру, чтобы узнать наконец ответ на так волнующий его вопрос. Три коротких стука костяшкой пальцев. Крик «Открыто!» Ручка характерно дёргается. Открывается дверь. Чересчур громкий выдох. Дилюк вышел к нему, почёсывая затылок и зевая, прикрывая рот рукой. Пористые, пушистые волосы растрёпаны, и на закатном солнце играют всеми пятидесятью оттенками красного. В алых глазах заиграл уже привычный огонёк. ─ Оу, здравствуй. ─ усмехнулся Дилюк. Кэйа потоптался на пороге и опустил глаза в пол. Ребёнок. ─ Заходи уж, раз пришёл, угощу чаем. Матча или чёрный? ─ Не стоит, я пришёл лишь кое-что спросить. ─ Дилюк поднял бровь и облокотился о столешницу, улыбнувшись почти незаметно, самым краешком губ. ─ А? Что? Спрашивай. ─ Ты… ─ Кэйа вдруг остановился и окинул его вопросительным взглядом. ─ Ты что, спал? ─ Да уж, ты меня разбудил, приятель. ─ приглаживая волосы, беззлобно фыркнул Дилюк. Кэйа виновато хмыкнул. ─ Выкладывай уже, что у тебя там. ─ Я лишь хотел спросить, почему ты согласился путешествовать вместе? ─ Дилюк беззаботно прищурился и руками схватил лежащий на блюдце на столе жареный тофу по-тайски. ─ Это так важно сейчас? ─ Да, ─ твёрдо заверил Кэйа. ─ Мне кажется, что для меня это будет не так… одиноко, наверное? ─ Дилюк вздохнул, от его прежней расслабленной весёлости ничего не осталось. ─ Я ведь сбежал, можно сказать, вынужденно. Подумай сам. В Йокогаме у меня остались знакомые, друзья. Вся жизнь. ─ Дилюк печально улыбнулся. ─ А сейчас въезд мне туда воспрещён. ─ Ты знаешь меня день с небольшим. ─ Да похрену, ─ отмахнулся Дилюк. ─ Просто я думаю, что так будет лучше. Думаю, ты разделяешь моё мнение, раз предложил первым. ─ Ты хотел предложить мне это сам? ─ Дилюк неопределённо передёрнул плечами. ─ Возможно, ─ лукаво ухмыльнулся он. ─ Не забивай голову, окей? ─ Ладно. Только вот теперь я отсюда не уйду. ─ Кэйа закрыл дверь на щеколду. Дилюк приложил два растопыренных пыльца к подбородку и улыбнулся ещё шире. Между тем Кэйа, скинув ботинки, прошёл к столу и, отодвинув стул, сел. ─ Хм? ─ Сядь. ─ Кэйа ногой под столом отодвинул стул напротив. Дилюк молча повиновался, ожидая продолжения этой комичной трагедии, что с особым успехом летела к чертям. ─ Что это значит? ─ Кэйа подпёр подбородок рукой. Дилюк повторил этот жест и чуть наклонил голову вбок. ─ Рассказывай. Всё о себе. Я уже не отстану и не уйду. Мне интересно узнать. ─ удивившись такому напору, Дилюк нервно усмехнулся. ─ Я не думаю, что это хорошая… ─ Рассказывай. ─ Ты пожалеешь. ─ Я пожалею, если не узнаю. ─ Это отвратительно. ─ Почему. ─ Ладно. ─ сдавшись, со вздохом Дилюк опустил красные глаза на идеально ровную белую поверхность стола.

* * *

─ Заткнись. ─ он зажмурился. Пинок прямо под дых привёл в чувство. ─ Я сказала, чтоб ты заткнулся, сучонок. В нос ударил резкий и сильный запах перегара. Снова. Как же он чертовски знаком. Бутылка полетела о ближайшую стену, разлетаясь на мелкие куски, убирать которые, конечно, будет он. Где-то отклеивались уже давно стёршиеся обои в цветочек, а стены были заляпаны чем-то непонятным: то ли жиром, то ли брызгами чего-то, что было отвратительного болотно-жёлтого цвета. Обветшалая мебель пряталась от хозяев по углам: не одна она так боялась хозяйского гнева. Всюду царил немыслимый бардак: на полу валялись грязные вещи, мусор, конфетные обёртки, порванные капроновые чулки, стеклянные бутылки, а откуда-то из-под старого просевшего стрипучего дивана можно было выудить даже использованные гондоны. Он лишний раз старался не заходить в зал: знал, что не увидит ровно ничего хорошего. Проще было просто сжечь эту квартиру, чем пытаться создать в этих чмошных трущобах хотя бы иллюзию порядка. Квартира в старом хруще где-то в конце географии Токио была двухкомнатной. В зале был постелен дополнительный старый вонючий от пота и с засохшей спермой на ткани футон для маминых ухажёров. Или, как она их звала, «гостей». Приходя, эти животные разъёбывали им полквартиры и обоим ломали жизни ещё больше. Он ненавидел этих тварей. Справа от прихожей располагалась его комната. Студенческая. С письменным столом из тёмного дерева, стулом, небольшим шкафом, двумя полками и кроватью. Ничего лишнего. Под матрасом хранился миллион. Его сбережения. Никакой магии, а постоянная подработка. А ещё он без всяких зазрений совести регулярно крал у матери денег со своих алиментов, когда стал посмышлённее, и прятал их так надёжно, что потом сам с трудом вспоминал, где они лежат. Более того, ему неимоверно везло с тем, что мать никогда не находила припрятанные деньги. Даже в детстве она никогда не уделяла ему достаточного внимания, больше предпочитая свои свидания и походы по магазинам с подругами, тратя алименты, что им слал отец с другого конца страны и деньги, что им ежемесячно давала бабушка в качестве помощи. Часто случалось так, что дома просто было нечего есть, кроме дешёвых конфет, что ей дарили хахали. Свет за долги уже давно отключили, вода еле-еле бежала из крана, отопление в суровые зимы совсем не ощущалось. Ему часто приходилось оставаться дома одному ещё в раннем детстве, когда мать в очередной раз уходила на встречи и гулянки. Телевизора не было: какая-то очередная пьяная мразь матери разбила его, бросив в экран пульт, и технично исчезла на следующее утро. С тех пор, умерев смертью храбрых, телевизор покоился на помойке. Он, оставаясь один, изучил каждый сантиметр квартиры от нечего делать. Книг в доме не было, хоть он и отлично читал с пяти лет. Бумаги, на которой мог бы порисовать, тоже. Мать приводила домой не только мужчин, но и женщин. Среди её подружек было много лесбиянок, она любила цитировать Николая Сухомозского, распущено ухмыляясь и задорно подмигивая глазом с полопавшимся капиллярами: «На сборищах лесбиянок лишних ртов не бывает» Он в детстве в страхе жмурился, от омерзения вжимаясь в кровать, когда по ночам слышал неоднозначные звуки из её спальни. Для него это было отвратительно, низко и порочно. Хотелось стряхнуть с себя эту грязь, отмыться, зароптать, перекрыть. Ему самому было стыдно. Стыдно за свою мать. Когда он пошёл в школу, жизнь разве что стала немножно лучше. Точнее, появлением их в его даже не жизни, а существовании. Тащить тяжкое бремя стало чуть легче. Венти и Диона ─ ближайшие друзья, но и с классом он тоже поддерживал хорошие отношения. По крайней мере, старался это делать. Но и тогда приходилось часто оставаться начеку и не болтнуть лишнего. «Придёшь к нам завтра?» «Прости, у меня дела» «Пойдём с нами в кафе?» «Мама больна, нужно ухаживать» «Соберёмся у тебя на неделе?» «У меня дома не убрано» «Почему ты всегда в одежде с длинными рукавами? Сними» «Мне холодно» Подобных примеров в его жизни было, как грязи. Он стыдился. Стыдился самого своего существования. И дико ненавидел. Ненавидел себя. С переходом в среднюю школу стало ещё сложнее. Если скрывать синяки, доставшиеся от матери за слоями одежды и было возможно, то постоянно врать насчёт в буквальном смысле всего, избегать всех мероприятий и уклоняться от вопросов почти не представлялось возможным. Он часто болел, ибо мать в холод выгоняла его на улицу, когда хотела, чтобы сын не мешал любовным утехам с очередным другом или подружкой, что у неё менялись, как перчатки. Он часто скрывал бутоны синяков, что оставила она, будучи подшофе, за тоналкой, спёртой у неё, и пластырями, купленными за мелочь, найденную на улице возле скамейки, украдкой достанную из фонтанов и в кармане её пальто. Он также часто вредил себе намеренно, ибо видел в этом успокоение. Лезвие помогало. Он знал, что это неправильно, голос где-то в глубинках травмированного сознания срывая голос кричал ему об этом, когда он вновь срывался. Но ему было уже всё равно. Он ненавидел и не понимал себя. Мать била его, и для него это было просто отвратительно, мерзко и грязно, но когда он сам начинал калечить себя, ему доставляло это огромное удовольствие. Селфхарм был для него наркотиком. В старшей школе он не выдержал. Правда выплыла наружу, но близкие люди, несмотря на всё это, остались с ним. Как так вышло, он не знал, лишь знал, что ему на это было решительно всё равно. То был период его глубочайшей апатии. И именно тогда в его голове начал зреть план о побеге. В конце одиннадцатого класса он заночевал у девушки. Он всё ещё в красках помнит то утро, когда по его приходе мать, едва не взявшись за нож, жестоко избила его проводом от зарядки телефона, устроила грандиозный скандал, который слышал весь дом (и даже соседние) и выгнала на улицу, позабыв, что у сына есть дубликат ключей. Он вернулся под покровом ночи, когда мать со своим хахалем уже уснула. Тогда в его разуме окончательно утвердилась мысль о том, что пора бежать. И бежать без оглядки. С деньгами он обращался всегда бережно, и с суммой, накопленной за все годы, ему вполне хватало на осуществление своей мечты. Узнав о его задумке, друзья поддержали его и всячески помогали ему деньгами на протяжении всего двенадцатого класса. Когда нужные документы были выкраны из материнского трельяжа, приготовлен красный диплом (когда он на радостях после выпускного показал матери результаты своей безупречной учёбы, она сказала, что ему «просто повезло» Ему захотелось воткнуть нож в свою сонную артерию), вещи собраны, и написана прощальная записка с одним единственным словом, оставалось самое сложное: попрощаться с друзьями. Он никогда не любил долгие прощания. Венти и Диона пообещали, что обязательно поступят туда же, куда и он. Он уехал в Киото: с его результатами экзаменов он мог поступить и в Токио, но этот незнакомый, грязный мегаполис не внушал ему доверия, а в не таком большом Киото он хотя бы был с матерью несколько раз. Токио даже на подсознательном уровне вызывал отторжение. К тому же, он был наслышан о порнопарках, злачных районах и якудза этого распущенного захламлённого гиганта. Годы в универе прошли без особых происшествий. Чтобы заработать на съём жилья, приходилось пахать в две смены. Друзья в его университет так и не поступили. Он пару раз влюбился, пару раз повстречался с парнем и с девушкой, раз его бросили, раз ─ он сам. Ничего особенного. Киото тоже особо не пришёлся ему по душе. Отлично закончив универ, ему пришла в голову идея сбежать вновь, но уже не от матери, от общества. И он сбежал. Деньги приносить стала работа в адвокатской конторе на удалёнке с помощью онлайн-консультаций. Автодом был куплен. Пути назад уже не было, все мосты он сжёг за собой. Сначала он долго терзался, чтобы найти йокогамских друзей, но позже подальше и поглубже отбросил эту мысль и начал колесить по Японии на автодоме вместе с купленной на птичьем рынке Гердой. Почему Герда? Потому, что так звали его мать. И тогда душа обрела покой. Он поселился и в сердце. Тогда впервые за всю жизнь Дилюк был по-настоящему счастлив.

* * *

Ненароком разговор переключился на Кэйю. И теперь они… здесь? Преспокойно сидят, пытаясь найти в глазах друг друга хоть что-то, кроме пустоты, услышавшие подробные истории друг друга и полные молчаливого понимания. Кажется, они разговаривали так где-то часа два, если не три. Они вообще не сверялись со временем. Они боялись в какой-то момент своего рассказа прижать ладонь к груди и наткнуться на зияющую дыру в районе сердца. Дилюк оказался таким же хорошим слушателем, как рассказчиком. Кэйа сложил руки домиком и положил на них подбородок. Дилюк повторил его действие. Им определённо нужна таблетка. Или хотя бы половинка. Кэйа взглянул на пустую тарелку на столе. Оказалось, что за рассказом они с Дилюком на пару выжрали целую тарелку тофу и глазом не моргнули. Хотелось крикнуть что-то до невозможности дурацкое, лишь бы разбавить атмосферу. Хоть что, чёрт побери! ─ Молилась ли ты на ночь, Дездемона? ─ выпалил Кэйа на одном дыхании. Дилюк вздрогнул, но через секунду уже широко улыбался. ─ Когда ты за собою какой-нибудь припомнить можешь грех, ─ подхватил он. Кэйа благодарно вздохнул и бросил на Дилюка тёплый взгляд. ─ Которого не отпустило небо. Молись скорей, ─ Кэйа откинулся на спинку стула и потянулся. Громко хрустнули кости милые позвоночника. Они выпирали и натягивали смуглую кожу, будто новоря её порвать. Дилюк задержал на ней взгляд. Да ведь Кэйа держится молодцом. Вместо того, чтобы обсудить с Дилюком действительно важные вещи, он мается какой-то хуйнёй. Отлично. Молодец, Кэйа. Возьми с полки пирожок. Наверное, пока он был просто не готов говорить об этом. Автобиографичный рассказ Дилюка поверг его в шок и некоторое отчаяние. Он примерно представлял себе, сколько же у него накопилось травм за всю жизнь. И не только физических. Он искренне сочувствовал ему, и в какой-то мере даже понимал его положение. Отчаявшийся человек сразу становится человек безумным. И Кэйа знал это очень хорошо. Когда нить повествования Дилюк передал Кэйе, тот даже сконфузился и растерялся, не зная куда деться и что говорить. Пока он разбирался со своими впечатлениями от чужой истории и распутывал собственный клубок путаных мыслей, прошла добрая пара минут. Дилюк окинул его неопределённым взглядом. Внезапно он резво встал, со скрипом задвинув за собой стул. Казалось, даже стулья заслушались их, и теперь навзрыд плакали от безысходности. Войдя во вкус, Дилюк одной рукой упёрся о столешницу, другой театрально приложил руку ко лбу, запрокинув голову назад, прикрыв глаза, и чуть оттопырил ногу. Занимательная получилась сценка. ─ Так молилась ли ты на ночь, Дездемона? ─ вздохнул он. Теппература в комнате точно поднялась на пару градусов. Кэйа тоже встал, задвинув стул и, не отнимая руки от спинки, поставил ноги на уровне плеч и громко выдохнул. ─ Да, милый мой. ─ огрызнулся он. Пора уже заканчивать этот затянувшийся спектакль. Но, казалось, новоиспечённый Отелло и не собирался останавливаться. Он удовлетворённо хмыкнул и выпрямился, сделав шаг к Кэйе. Край губ того вздёрнулся вверх, но тут же опустился. ─ Давай, молись! Но только покороче. Я подожду немного. Не хочу тебя губить, покуда к смерти духом не приготовилась ты. Боже упаси! ─ ах, так. Войдя во вкус, Кэйа чуть отвернул голову от названного мужа. ─ Ты говоришь о смерти… мне? ─ изумлённо вопросил Кэйа, пропуская паузы в нужных местах. Дилюк шумно выдохнул и, собрав брови у переносицы, приподнял подбородок. ─ О смерти. ─ О Господи, спаси меня! ─ в тему где-то с района водительского кресла громко крикнула Герда. Дилюк сдержал смех, позволив себе в качестве мимолётной слабости лишь глухо усмехнуться в кулак. ─ Аминь ─ от всей души! ─ гордо воскинул он. ─ «Аминь» ты произносишь! ─ картинно выдохнув, поразился Кэйа. ─ Ты передумал убивать жену? ─ Хм-хм! ─ И всё-таки ты страшен мне, Отелло. Ты гибелен, когда твои глаза так бегают. Мне нечего бояться: я за собой совсем вины не знаю, ─ на ходу вспоминая заумные шекспировкие рифмы, продолжал Кэйа, подключив все свои артистические навыки. ─ И всё ж боюсь тебя я, так боюсь! ─ Подумай о грехах своих. Скорее. ─ злорадно зашипел он. Кэйа прикрыл рот ладонью, в ужасе уставившись на Дилюка, будто действительно увидев перед собой Отелло во плоти. ─ Мои грехи ─ враньё и ложь, если хотите знать! ─ на ходу сочинял Кэйа. Дилюк поднял бровь и убийственно улыбнулся: такой расклад событий ему определённо нравился. ─ И, сударь, мне пора. Снова пришлось напоминать. ─ Кэйа подмигнул ему карамельным глазом, и Дилюк, поразившись этому в высшей степени наглому приёму, растаял, прямо как карамель, плескавшаяся в чужом глазу. ─ Прощайте: душить меня вам не удастся! На этом мой окончен бой. За всё содеянное вам сполна воздастся. Не свидимся мы больше; аривидерчи, дорогой мой. ─ Браво! ─ энергично захлопал Дилюк, и Кэйа наконец облегчённо рассмеялся. ─ Не захотел продолжать ту реплику, м? ─ подковырнул он. ─ Клясться в вечной любви не собираюсь, ─ парировал Кэйа. ─ Как относишься к феминизму? ─ Может правда придушить тебя, что ли. ─ Рискни. На чужом лице расцвела улыбка.