На пик по вертикали

Катманду, Непал

28 мая 1996 год

      Лифт бесшумно отсчитывает этажи: седьмой, восьмой, девятый… Когда загораются цифры десятого этажа, Джейкей достаёт из кармана пиджака носовой платок и протирает лицо. На улице нежарко, но он заметно нервничает и делает это скорее машинально. Затем поправляет галстук и приглаживает рукой коротко стриженые волосы. После длинных прядей, непривычно снова переходить на короткую стрижку, но несмотря на это, ему нравится. Собранный вид всегда нравился ему.       Черный костюм на его крепкой фигуре сидит безупречно. Вскоре лифт останавливается и, выпустив пассажира, медленно смыкает свои тяжелые двери.       «Двенадцатый этаж, всё верно», — проскальзывает в его мыслях, несмотря на то, что он частично зависает в главном офисе «Альпиндустрия Тур», сегодня он волнуется, как никогда. Кто бы знал, что принять последние изменения в офисе ему составит огромного труда.       В скором времени должно начаться мероприятие в лекционном зале, а Чонгук ведёт себя крайне взволнованно, прямо шагая к залу.       Людей уже собралось довольно много, каждые инструкторы и в целом важные люди в сфере альпинизма рассаживаются по указанным местам. Чонгук, поёрзав несколько раз на партере, оглядывается по сторонам: где-то возле небольшой сцены туда-сюда мечется распределитель Ким, пока Маркус поправляет бумаги на трибуне. Минута за минутой аудитория наполняется, а уже через десять минут начнется то самое мероприятие.       Мероприятие о величайших героях со светлыми именами…       За мужество и героизм, проявленные в ходе противостояния, главный инструктор Мин Юнги и инструктор Ким Намджун были удостоены высокого звания Героя Эвереста.       Инструктор Ким Намджун удостоен этого высокого звания посмертно…       Рядом с Джейкеем усаживается доктор Ким. В обычных чёрных классических брюках и в рубашке такого же цвета. Он сегодня слишком молчалив, как и сам Чонгук. Хотя в такой обстановке невозможно было не молчать.       В один миг на трибуну выходит распределитель Ким в белой рубашке, где первые две пуговицы были расстëгнуты. В задумчивости наморщив лоб, он так и стоит молча в центре внимания сотрудников, что готовы его слушать. Он возвращает себе спокойный вид, чтобы лицо ничего не выражало. И несколько раз легонько стукнув по микрофону, он со всеми как положено здоровается, приветствует, и только потом начинает свою речь.       — Как мы уже говорили, одно из самых больших несчастий на Эвересте произошло около трёх лет назад, Артура Сандерса на ледопаде Кхумбу, — проговаривает Сокджин, поднимая голову и глядя на публику. — Несмотря на то, что наш солнечный, целеустремленный коллега покинул наши ряды уже достаточное время назад, я уверен, что наши раны в сердцах не успели полностью зажить. Но к нашему прискорбию, нам пришлось снова столкнуться с трагедиями наших героев-альпинистов, что были для нас семьей, — распределитель с тяжелым вздохом затихает на время, сдернув с носа очки. Внезапно подступивший ком сдавливает горло, вынуждая выступить непрошенные слезы наружу. — У альпинистов людских похорон не бывает. Гора забирает их к себе, укрывая храбрые сердца в белоснежном покрове. Но и события недавнего прошлого, примеры героизма и мужества великих альпинистов, ценою своей жизни выстоявших против жестокой судьбы, спасая жизнь, не должны стереться из памяти, ибо те, кто, презирая смерть, выполнил свой долг, шагнули в бессмертие, — собрано произносит он, стараясь максимально держать себя в руках. — И пусть все звёзды — и земные на обелисках, и небесные — выстроятся в ряд над Ким Намджуном. Они обязательно будут светить ему…       Последние слова он произносит с такой болью, что аудитория немедленно разряжается громом аплодисментов. Распределитель благодарит зрителей за энтузиазм и поднимает руку, призывая их утихнуть.       — Да, боль потери в наших сердцах никогда не утихнет и скорбь не пройдёт. Но мы — отважные и сильные духом люди, безмерно горюющие, но не сгибающиеся под тяжестью утраты. И поэтому… почтим его память минутой молчания, — тихим голосом вещает Сокджин, и аудитория тут же погружается в тишину.       В каждом тихом безмолвии скрываются сильные рези в сердце. В воздухе чувствуются сожаления, горе и море скорби.       Джейкей старается не вспоминать те самые тяжелые моменты, полностью опустив голову. Все, те кто присутствуют в этом зале, помнили Намджуна, как самого лучшего, доброго и солнечного человека в их окружении. Память о нём осталась только теплой, а скорбь ужасающе горька.       — Спасибо, — тихо продолжает распределитель, и слово переходит к начальнику, который так же делится своим соболезнованиями.       — Замечательные инструкторы навеки останутся в наших сердцах, укутанные нашими молитвами и светлой памятью. Главный инструктор Мин и инструктор Ким были теми, кто относился к себе строго, а к остальным — с уважением. Я уверен, если бы Юнги находился здесь, то он свою великую должность главного инструктора передал бы человеку, который следовал по его следам, каждый раз сражаясь с самим собой. Наш Юнги передал бы нашему храброму Джейкею, который недавно страховал три команд в одиночку, и вернул каждого альпиниста целым и невредимым.       Всеобщее внимание присутствующих обращается к Джейкею, который сидит краснее рака, в голове прокручивая только одну мысль: «Одного альпиниста всё же упустил, а также не смог спасти своего же наставника от такой мучительной смерти…»       Неожиданно все его мысли мигом рассеваются из-за несильного толчка со стороны доктора Кима, который усердно пытается до него достучаться, чтобы тот вышел на сцену. Джейкей, словно под гипнозом, поднимается со своего места и, смутившись от такой поддержки толпы, быстренько шагает на сцену, где его ждет начальник.       Мужчина, вытащив из бархатного футляра золотой значок главного инструктора, подходит ближе к Джейкею и цепляет его к нагрудному карману австралийца, который забывает, как дышать. Смешанные и непонятные эмоции переполняют его так сильно, что даже от неловкости он не понимает, что дальше делать.       Краем глаза замечает и самого Сокджина, который глядит на него с гордостью, смахивая подступившие слёзы.       Но почему-то Джейкей от его нового призвания не чувствует ни капли гордости, восхищения и радости. Из-за трагичного событий становиться главным инструктором он не хотел. Да и внутренняя вина, что стала размером с саму гору, ни на минуту не отпускает его разум, каждый раз напоминая о том, что из-за его оплошности инструктора Кима не стало. И с тех пор в его сердце ноет рана, напоминающая ему о том страшном мгновении, о том затихающем голосе…       В то время, когда начальник просит у него пару слов для своих коллег, у Джейкея в горле застревает огромный ком. Через силу проглотив его, он становится у трибуны, едва держась на дрожащих ногах, однако все равно пытается сохранять самообладание.       — В этой жизни мы должны быть готовы ко всем неожиданностям, которые могут случится с нами, — тихо начинает австралиец, заставляя всех замолчать. — Не важно: должность ли это или же… смерть… Но, я не считаю, моего наставника Ким мёртвым или человеком, у которого сердце навеки остановилось. Добрые сердца никогда не замерзают. Добрые души никогда не забываются. Мой наставник жив. Жив у каждого в воспоминаниях, будет жить и на Южной вершине, оберегая нас от всех бед. Люди с большой буквы не умирают, нет. Они просто продолжат свою путь по-иному, — делает тяжёлую пазу, вдохнув полностью воздух. — Когда падает белый снег, он укрывает мир и скрывает цвет скорби. Так же как и наши мысли, он укроет печальную тоску и чувство утраты под собой. Инструктор Ким предпочел бы при жизни увидеть нашу улыбку, чем потоки наших слёз после его смерти. Поэтому, мы должны продолжать жить и тем самым продлевать жизнь Намджуна в своих сердцах и душах, вспоминая самые лучшие моменты с ним, — заверяет Джейкей, а сам захлёбывается в своих же слезах, больше не выдерживая тягостный камень тоски в груди. — Когда-то он мне говорил о том, что и мой час настанет. Если честно, я не хотел бы заслужить свою должность таким образом… Однако с этого дня я обещаю, что ваша вера и надежда, возложенные на меня, не окажутся напрасны. Я буду стараться достичь того уровня, что и у наших инструкторов, и быть сильным для всех, чтобы не подвести каждого из вас. Я обещаю и сдержу своего обещания.       И вместо именной нашивки Ким Намджуна, на стену вешается его портрет…

***

Осло, Норвегия

11 сентября, 1996 год

      — Сидит нормально? Может быть стоило купить тот чёрный?       — Ты прекрасен, Хосок. И этот костюм на тебе сидит безупречно, — проговаривает Лора, перехватывая у него галстук, с которым возится уже битый час тот. — Ты сногсшибателен.       И она не лжёт. Парень и вправду выглядит восхитительным в этом сером смокинге, который специально был сшит для прекрасного события. Отполированные туфли блестят, волосы уложены, а щёки побриты и надушены.       Хосок, легонько поцеловав свою жену, и они с Лорой, а также вместе с грудничком-сыном покидают отель.       Наступил день свадебных церемоний. Сочетание священными узами брака храброй, экстраординарной Кэри и её жениха, который, кажется, ждал этот момент всю свою жизнь.       Их бракосочетание пройдёт на природе, несмотря на то, что на улице уже давно не лето. На зелёной лужайке установлена огромная беседка. Перед беседкой в два ряда были расставлены стулья, украшенные розовыми лентами и цветами. К удивлению самого Хосока, людей оказывается совсем мало. Максимум пятьдесят человек, не более.       На фоне играет медленный джаз, не спеша разогревая публику перед тем, как начнётся сама церемония. Слева располагался фуршетный стол, около которого толпятся гости.       — Подкрепись до бракосочетания… — проговаривает Чон, забирая с её рук мирно спящего сына. — А я побуду с ним, — улыбается парень, провожая свою жену взглядом.       Несмотря на то, что муж решил присмотреть за сыном, Лора часто поглядывает за тем, что беспрерывно Хо глядит на комочек счастья. После той самой сходки на Эверест, она заметила, что супруг совсем изменился. Он стал намного сдержаннее, но всё таким же любящим и нежным по отношению к ней. Даже можно сказать, что он стал более раскрепощённым в своих чувствах. Но помимо них, Лора так же заметила нечитаемую печаль в его глазах.       А всё потому что Хосок не смог простить себя из-за смерти своего инструктора, который был для него и опорой и успокоением. Не приходило ни дня, в котором Хосок засыпал бы без сожаления. Но все его переживания и терзания отуплялись, когда он смотрел на своего сладкого, долгожданного сына.       Через некоторое время начинается само мероприятие, где появляется ведущий, объявляя о скором выходе невесты. Каждый гость усаживается по местам, как и Лора, которая приносит тарелку разных тарталеток для Хосока. Всё так же мирно сопящий сын возвращается к своей маме, пока Чон ест.       Внезапно откуда-то раздаётся классика из всех классик — марш Мендельсона. Хосок, отставив в сторону пустую тарелку, встаёт со своего места, как и все остальные гости, с визгами радости встречая молодоженов.       Кэри выглядит просто ангелоподобно: элегантное свадебное платье из кружева цвета слоновой кости кажется верхом совершенства, и Хосоку её вид очень нравится. Её суженный тоже отлично выглядит. Широкоплечий мужчина оказывается гораздо выше Кэри, и на фоне него, подруга выглядит очень хрупкой и миниатюрной.       Все словно в тумане. Только свадебный марш звучит все торжественное и мощнее. Играет так, будто рядом настоящий живой оркестр.       Кэри и её жених становились у алтаря, и после этого регистратор сразу же начинает читать речь. Звучат клятвы о любви, молодожены обмениваются кольцами, расписываются в книге, а затем следует и первый поцелуй.       В нескольких точках зала разносятся хлопки высокчивших пробок, когда те вылетают из бутылок шампанского. Хосок радостно вопит, обращая на себя внимание гостей, а затем Кэри с женихом танцуют свой первый вальс.       — Мой VIP гость сегодня взорвал сцену, забрав все внимание гостей на себя, — смеётся Кэри, подходя к Хосоку, который сидит с малышом на руках.       — Ничего подобного, как можно затмить такую сногсшибательную невесту? — не отстаёт Хосок, заливаясь хохотом вместе с ней. — Поздравляю тебя с прекрасным началом любовной жизни. Я искренне рад за вас.       — Спасибо, — отвечает она. — Спасибо, что добрался до вершины и вернулся целым и невредимым, — проговаривает Кэри, затихая на долгие двадцать секунд. — Ох, мой малыш Ноа, — умиляется Кэри, смотря на всё так же сладко спящего младенца.       Он такой крохотный, что в руках Хосока кажется меньше куклы. Девушка замирает, не в силах оторвать взгляда от безмятежного выражения на лице мальчика. Временами тот улыбается беззубо во сне, заставляя невесту умиляться от такой сладости.       — Ты прекрасный отец, Хосок. И малыш Ноа вырастет таким же храбрым, как и его папа.       — Это не моя заслуга, а инструктора Кима… — отмахивается Чон, грустно улыбнувшись. — Я бы хотел, чтобы мой сын вырос таким же отважным, как он…       — Жизнь мёртвых заключается в памяти живых, Хосок. Каждый из нас получил большой урок от судьбы, теперь у любого из нас есть стимул, ради чего жить полной жизнью, не так ли? — отвечает Кэри, наливая игристого в бокалы.       — Так и есть, — кивает Чон. — Давай не о грустном, — трясёт он головой, хватаясь одной рукой за бокал шампанского. — Лучше выпьем за тебя и за новый шаг, — подносит он бокал к Кэри, чокаясь с ней.       — Выпьем за нас.

***

Пусан, Южная Корея

18 августа, 2006 год

      После насыщенного дня в спортивном зале, Чимин возвращается к себе, где его встречает пустота, такая же, как и в душе.       Бесконечная рутина, что, зацепившись цепочкой у его ног, уносит вглубь больной реальности, от которой Пак задыхается каждый раз. Изо дня в день одно и тоже: дом — спортивный зал, где он преподаёт детям искусство Айкидо — дом. Ничего необычного в его жизни нет.       Несмотря на обыденность, Пак не желает как-то расстраиваться по этому поводу и продолжает жить, как ни в чем не бывало. Всё это время Чимин старался не думать о плохом, но к концу прошедшего месяца мир словно сходит с ума.       Или же всё-таки Чимин?       Он ни в чем не нуждается, но очень скучает по Юнги. Часто ходит на берег моря, присаживается на песок и слушает песню прибоя. Ему кажется, что в тихом шорохе он слышит его шепот. А если закрывал глаза, видит его образ: улыбающееся лицо, ласковые лисьи глаза, взлохмаченные ветром волосы, слипшиеся местами от соленых брызг. Он воображает то, чего в их жизни не было: море и тепло солнца. В его разуме пролетает разные воспоминания о том, что Юнги хотел лето в их глазах.        Иногда кажется, будто он слышит заливистый смех, и сам смеётся в ответ, но улыбка тут же гаснет, стоит только он понять, что это воображение играет с ним.       Чимин после возвращения домой, как обычно поставив свою спортивную сумку с вещами в сторону, мчится к гардеробу. И берёт в руки любимую чёрную ветровку, сильно сжимая в своих руках. Ту самую ветровку, которую забрал у Юнги. Время от времени он втягивает носом воздух, пытаясь уловить давно выветрившийся запах любимого человека.       Он теряет рассудок. Чимин больше не может держаться и падает на колени, сильно прижимая ветровку к груди. Сердце его обливается кровью, как только он вспоминает его фарфоровое лицо, такое любимое, что сейчас только приносит ему нескончаемую боль. Далёкие дни жгучими воспоминаниями ранят душу. Кто-то однажды сказал, что тяжёло любить за двоих. Интересно, тот, кто это сказал, смог прожить жизнь за двоих? Смог ли каждый раз делать вид, что живет, хотя сам умер вместе с любимым человеком?       Нет, не смог бы. Никто в этом мире не смог бы жить без своей души.       Поэтому Чимин сейчас тянется к канцелярскому ножу, что лежит на одной из полок в гардеробе, и подносит лезвие к груди, в то самое место, где больше всего изнывает от тоски, надеясь, что через секунду тот вонзится в его сердце.       И почти тут же он ощущает этот холод металла, разорвавший сердце, а ещё дикую боль в груди, которая не утихает, как смел надеяться трусливо на мгновение. Лишь становится шире, растекаясь по всему телу; Чимин просыпается в страхе, в холодном поту, потеряв контроль над собой, начинает брыкаться, хочет что-то крикнуть спящему рядом мужу, но только тихо хрипит, хватая себя холодеющими руками за горло, стараясь дышать, дышать, дышать. Хаватает ртом воздух, не в силах шевельнуться, пригважденный ошеломляющей болью к постели, теряет силы с каждой минутой, с каждым судорожным вздохом.       — Чимин, малыш, я здесь. Я тут, — словно сквозь толщу воды доносится смутно знакомый голос. Как только чувствует родные руки на своем затылке, Пак резко подпрыгивает, распахивая глаза.       — Юн-нг… — пересохшее горло и сердце, что покалывает со скоростью света, сдавливают ему язык, вынуждая Чимина буквально вытолкнуть из себя пару букв.       — Я рядом, я с тобой, — проговаривает Юнги, сразу же укрывая его одеялом. — Я тут, мой снежный принц, я здесь, — тихо шепчет в ухо, поглаживая его влажные от пота волосы.       Чимин, что всё ещё сидит, словно в трансе между реальностью и сном, не сводит своих слезами заполненных глаз с Юнги, который всё так же шепчет ему о всяком, лишь бы парень приходил в себя.       Юнги не умер. Он жив. Это был всего лишь ужасный сон.       Бывший главный инструктор неотрывно глядит на своего мужа, пытаясь унять дрожь в его теле, согревая своими объятиями. Это помогает. Миновы объятия всегда отогревают Чимина, приводя его в реальность после таких страшных видений.       Эдакие кошмары Чимину снятся редко, когда он во время сна начинает чувствовать холод. После той самой катастрофической ситуации, его начала преследовать криофобия       Юнги вспоминает, что в комнате всё ещё работает кондиционер и, мигом схватившись за пульт, выключает его, снова возвращаясь к Чимину.       — Малыш, прости… Прости за все мои поступки… — Юнги виновато поглаживает лицо Пака пальцами, прижимается щекой к щеке, лбом ко лбу, а Чимин в это время обнаруживает, что почти не может двигаться — разве что иногда шевельнётся палец или дёрнется рука.       За эти десять лет Юнги не устает просить у Чимина прощения, когда ему снятся ужасные кошмары. Каждый раз сожалеет о содеянном, что привело к огромным проблемам у Чимина.       Они вместе проходят долгий путь психоанализа, гипнотерапии, аутотренинга и фармакотерапии уже как больше двух лет и маленькими шажочками движутся к своей вершине исцеления и гармонии.       Да, Чимин достиг вершины и исполнил свою мечту. Но 1996 год запомнился совсем другим; любовью, болью, которая всё ещё живет в его сердце.       Если бы не Сокджин, который, выйдя из палаты Чимина, приказал всем своим сотрудникам отыскать Юнги любым способом, даже ценою своих жизней, и привезти его в Катманду, никто бы и не мог подумать, что Юнги был жив. Еле дышал, но всё же был жив.       Если бы в этот же день распределитель Ким не спас главного инструктора Мин Юнги, Чимин бы давно покоился под тремя метрами земли.       За эти десять лет они прошли много чего: и регенерацию после обморожения лица, и дикую скорбь по ушедшим, и психологические травмы. Юнги пришлось пережить три операции на глаза, чтобы восстановить зрение. Но это не было значительным событием в их жизни. Важнее всего — несмотря на все пережитые невзгоды, у них на пальцах сверкают обручальные кольца, которые значат лишь одно: непоколебимую любовь и совместное восстание против проблем.       Наконец, успокоив своего мужа, Юнги поднимается с места, тащится в сторону окна. Раздвигаются тяжёлые шторы, впуская свет в их спальню. Яркие солнечные лучи прикасаются к коже, и по телу — от головы до кончиков пальцев, от ладоней до самого сердца — распространяется приятная теплота. Глубоко вдохнув, Мин чувствует, как пробуждается всё вокруг, как расцветает душа.       После восстановления он напрочь отказался от своей профессии, не желая больше рисковать жизнью, да и его ухудшившееся зрение тоже не позволяло ему быть в горах. Смог отыскать своё призвание в сфере кулинарии, открыв ресторан на берегу моря.       Он с улыбкой на лице оборачивается в сторону кровати, сразу же встречаясь со взглядом любимого Чимина, что лежит на животе, руки — под грудью, голова слегка повёрнута на бок, а его голые плечи греются под яркими лучами. Юнги застывает на месте, улавливая блеск в Чиминовых глазах.       Улавливает лето в его глазах.       Мин сокращает расстояние между ними, налетая на Чимина сладким поцелуем, растворяясь в чужих желанных губах.       Каждый из них достиг своей вершины, получил то, о чём больше всего мечтал. И все мечтатели почувствовали горький вкус победы.       Мечтатели, что были убиты своими же мечтами.       И Белый «Рай» запомнится в каждых сердцах Белым «Адом»…